I.
Иногда мне хочется в город. Я не люблю его, в общем-то. Но порою так комфортно пройтись по центральным улицам, когда вокруг много людей, транспорта, светящейся рекламы. Всё спешит, едет, мерцает. И в этом беспрестанном движении никому до тебя нет дела. Без разницы – мужчина ты или женщина, молодой или старый, умный или глупый, больной или здоровый. Придешь и уйдешь незамеченным. Окунешься в бурлящую реку жизни, обдаст приятным холодком, как от ключа в овраге заброшенного покоса. Только напиться из этого ключа нельзя, не сможешь.
Замечательно ехать на первом автобусе в выходной день. Он всегда полупустой, пассажиры сонные и спокойные, кондуктор необыкновенно вежлив и снисходителен. Обязательно найдется место у окна, и можно с великим удовольствием разглядывать крепнущую зелень лугов и лесов, тишину деревень, устремленность одиноких машин. Таким утром кажется, что повсюду затаилось счастье.
Я бреду по улице Ленина. Есть определенный диссонанс в соотношении огромных и тесно налепленных девятиэтажек и небольшом количестве пешеходов. Впрочем, город встанет во всей красе к вечеру. Но вечером он слишком холоден и, по моим ощущениям, неприступен. Утром же – вял, мил, нежен, во всяком случае, неразборчив. Тайком рассматриваю прохожих. Если кто-то ловит мой взгляд, улыбаюсь и отворачиваюсь к витринам. Конечно, обязательно зайду во «Фрукты-овощи». Это мой любимый магазинчик. Он маленький, неказистый, но внутри чрезвычайно уютный, там постоянно вкусный мягкий аромат. Женщины-продавцы, чьё внимание ненатужное, естественное.
В этот день я купил по килограмму огурцов и помидоров. В начале лета огороды ещё пусты, и я называю июнь «голодным месяцем». Захотелось настругать салат, добавить в него репчатого лука, заправить растительным маслом. И уже с особым вожделением думалось, что ведь ещё останется, чтобы в следующий раз заменить масло сметаной. Уже надоел высыпавший погулять народ. Заполонившие проезжую часть автомобили несносно дымили и грохотали. Я подошел к остановке. С некоторых пор это место вызывало в памяти неприятное воспоминание. В позапрошлом году пришлось стать свидетелем сцены, когда двое ражих парней забрали у старика – торговца цветами – букет. Старик обиженно и отнюдь негрозно кричал паре вслед, вразвалочку удалявшейся к парку. Мне бы – ну, не броситься на выручку – слабый я, да к тому же близорукий, драться не умею. Ну хотя бы тоже крикнуть, заявить о несогласии. Кому можно подарить украденный букет? Маме, любимой? Украденный букет – маме, любимой?! Старик-то переживет обиду, а вам как обернется? Нет, не закричал я тогда, струсил…
Здесь меня окликнули приятели, Эдик и Николай. Их вид заставлял улыбнуться. Непривычно было видеть их не в костюмах с рубашками, а в несколько потрепанной спортивной одежде с туристскими рюкзаками на плечах. Они объяснили, что отправляются в крестный ход на реку Великую. Наверное, их сообщение удивило меня, хотя данное слово не совсем точно отражает свалившееся впечатление. Впервые я серьёзно присмотрелся к людям, идущим в крестный ход, хотя встречал их неоднократно. Не мог не встретить, потому что их путь пролегал через моё родное село. В восьмидесятые годы рядом с центральной площадью на холме, который мы, школьники, называли «горой», в это время располагались бригады сотрудников внутренних дел. Они отлавливали паломников, почти сплошь старушек. Сгорбленные, с заплечными сумками, часто с палочками старушки огибали село опушками, лесными тропинками, чтобы преодолеть кордоны людей при исполнении и скрыться в непроезжей глуши, где древними путями вятский крестьянин нес икону Николая Чудотворца. Я никогда не дразнил паломников. Моя бабушка была верующей и носила нательный крестик, а иногда крестила меня, на что я морщился и бурчал: «Бога нет». Но бабушку любил, а она говорила, что пошла бы в ход тоже, если бы не болели ноги. Я слушал, но не мог представить её, такую добрую и светлую, рядом с теми мрачными темными кривыми фигурами, что шествовали быстрым шагом по закоулкам и растворялись в лесной дали.
И вдруг в крестный ход идут обычные молодые ребята. Мы общаемся, бываем как в читальном зале библиотеки, так и на дискотеках. Даже как-то вместе на дне рождения выпивали. Зачем идут?
Подошла Ирина, мы вместе учились в институте, и эта девушка была мне глубоко симпатична:
- Идём с нами!
Провести время с хорошенькой девушкой оказалось заманчиво. Позабыв о салате, я моментально согласился и отправился с товарищами к Трифонову монастырю. Пакет с огурцами так и остался моей единственной поклажей километров на сорок, вплоть до Загарья, где его содержимое стало общим достоянием группы.
II.
Служба в храме монастыря шла долго. Я ждал спутников у входа, не решившись зайти внутрь. День выдался жарким, и я укрылся от солнца на каменном основании решетчатого металлического забора под ветвями деревьев. Так в знойный полдень падаешь в сено копны и кожей лица ощущаешь самые тонкие дуновения ветерка. Я безразлично разглядывал сновавших туда-сюда горожан, пока неподалеку в томительном ожидании не застыла она…
Она поразила меня с первого взгляда. Худенькая юная особа в замызганном сарафане, в черной нескладной длинной юбке, выцветшем незапамятных времен платке, страшных огромных ботинках черно-коричневого отлива. Извиняюсь, что не могу описать детали её внешнего вида более обстоятельно. Позднее поймал себя на мысли, что я так и не определил, красива она или нет, густые ли у неё волосы, длинные ли ресницы, тонкие ли пальчики. Хуже того, я никак не мог после похода в памяти сложить её фотографический портрет. Туманные черты лица уплывали из сознания, развеивались, стирались, словно под давлением её совокупного образа – странного, фантастического, настораживающего, но необычайно притягательного.
Лишь однажды я сталкивался с чем-то подобным. В электричке, возвращаясь с грибной охоты, разговорился с девушкой лет семнадцати. Она была низенького роста, малюсенькая, пострижена наголо. Лысая голова оттеняла милое личико, чьи коричневые чистые глаза сверкали страстно, а в речи чувствовалась напористая горячность. На коленях она держала простой мешок, наполненный книгами. Ноша явно была ей не по силам, однако она упрямо волочила её, а я помогал ей загрузиться в вагон. Мешок был полон «Бхагавадгиты». Она рассказала, что ездила распространять истинное вероучение в ПТУ, где готовят водителей, трактористов и слесарей. Обиделась, когда я захохотал. Простила, когда прочла на моей физиономии восхищение, что её не обругали матом, выслушали, задавали вопросы. Правда, книг не купили. Потом мы болтали о разном. Резали слух в её устах постоянные «милосердие», «справедливость», «долг», но произносились они настолько нежным голосом, что можно было слушать любую ерунду. Она пригласила меня на собрание общества кришнаитов, дала адрес и телефон, так я ими и не воспользовался. Подаренный томик «Бхагавадгиты» до сих пор пылится на книжной полке в родительском доме, напоминая об этой случайной встрече.
Так вот она тоже была одета не просто невзрачно, а плохо. Но при этом ощущалось, что одевалась она так специально, в её виде было нечто напускное. А вот платье юной особы у монастыря выглядело на ней органично. Как на персонажах картин Маковского или Перова – даже если они в разодранных дерюгах, нам ведь не кажется, что они должны быть в чем-то другом. Она стояла неподвижная и сосредоточенная, её быстро окружили тётки, старухи, если одни отходили, тут же их место занимали другие. Все они протягивали ей какие-то куличи, пироги, сухари. Девушка привычно сжалась и словно не замечала замысловатый танец вокруг себя, смотрела мимо них, вверх. Я невольно поднял голову, и купол церкви впервые заворожил меня своей красотой.
Я поинтересовался у приятелей, не знают ли они эту странно одетую девушку. Коля знал: «Это Катя, юродивая».
Юродивая? В моих внеисторических представлениях юродивыми были либо грязные, с сопливыми бородами пожилые пропойцы, либо причитающие визгливыми голосами кликуши. В крайнем случае, с долей натяжки я мог причислить к ним к ним Колю Манина и Валю Дуру.
Первый жил через поле от нашего двора в обыкновенной деревенской избе. Мне было лет восемь, когда я узнал, что этот сорокалетний мужчина не сын, а муж престарелой бабы Мани, еле встававшей с печи. Он почему-то был мне неприятен, я старался по возможности увильнуть от встречи с ним, если он шел поблизости. Однажды он позвал меня, нудно и пространно говорил. Я не запомнил о чем, потому что думал только об окончании нежелательного общения. В конце концов, до меня дошло, что он просит помочь перенести к нему длинную доску. Я помог, считая шаги до момента расставания, и не стал выслушивать слова благодарности. Но когда недели через две по просьбе почтальона донес до его почтового ящика газету, а попутно съел несколько ягод малины по тропинке через громадный сад, Коля Манин не преминул пройти мимо школы. Мы с одноклассниками носили дрова, он при них обозвал меня очкариком, тыкал в мою сторону указательным пальцем и обвинял в краже малины. Когда баба Маня умерла, он продал дом. Судачили, что он и далее перебирался от старухи к старухе, но этого я точно не знаю.
Валю всецело характеризовало её прозвище. Мужеподобная, с пышной растительностью под носом и на подбородке, она ненавидела мальчишек и налетала на нас с батогами, бросала в нас картошку, ворованную с колхозного поля, слала проклятья.
До Кати я считал юродивыми именно их. Взор этой девушки однозначно вычеркнул Манина с Дурой из данного списка. Коля добавил, что знал Катю по школе. Она прекрасно училась, обладала исключительными математическими способностями. Изумляла сверстников тем, что могла мгновенно умножать и делить четырехзначные числа. Должна была окончить школу с медалью, но бросила учебу, ушла из семьи, пристроилась в церкви. Никому, по его сведениям, она не объясняла своих поступков, видимо, сказалась определенная душевная болезнь.
Мы вышли из города к обеду. Сотни, может быть, тысячи людей тягучим потоком растянулись на мосту через реку. В бликах серой воды мне чудился образ помешавшейся девушки.
III.
После службы в Макарьевской церкви участники хода обогнули большое кладбище и вышли на полевую дорогу. Я тяжело переношу толпу, большие скопления людей, будь то рынок, стадион или площадь перед праздничным концертом. Но в крестном ходе моё состояние было совершенно иным. Вместо обычного чувства тревоги в этой движущейся массе я буквально осязал атмосферу возвышенности и торжественности, внутренней радости и душевного трепета.
Налетел ветер, прошла гроза с градом, резко сменилась погода. Подул северяк, за считанные часы резко похолодало. В походе уже воцарилось бы уныние, а промокшие паломники будто не замечали происходящих перемен. Их поступь на пути, приближающем к Богу, становилась лишь тверже.
Я постепенно осознал, что всё время стараюсь обнаружить Катю. Уже давно потерялись мои знакомые, и это ничуть не беспокоило меня. На привалах я вылавливал взглядом юродивую. Замечу, это было легко сделать. Она была вместе со всеми, но вроде как – чуть в стороне. Выходила в поле и срывала ромашки. Одна нога немного согнута в колене, голова склонилась набок. В эти несколько минут я неотрывно следил за ней и, признаюсь, мне нравилось смотреть на неё. Повторюсь, что не знаю, была ли она красива. Но я наблюдал за ней, как за заходом солнца, как за излучиной реки, за плавностью холма, за сказочностью дремучего леса. С ромашкой в руке она была великолепна, несмотря на нелепую юбку, грубые ботинки, выцветший платок.
По русским просторам рядом с Катей прохаживался колоссальных размеров омоновец. А она – былинка – так уверенно существовала в мире, что ни великаны, ни супермодели не могли претендовать на её постамент. В этой девушке было что-то такое, чего не было больше ни у кого.
Мне хотелось с ней заговорить, но я боялся, что она увидит меня насквозь и отвергнет.
…В селе я на минутку забежал к маме, надел куртку и сказал, что отправляюсь в Великорецкое. Переход мне, физически плохо подготовленному, давался трудно. Моросящий дождь, который я обожаю осенью, сейчас превратился в злейшего врага. Ещё стер ноги. Устал не столько от длительности пути, сколько от слишком медленного темпа ходьбы. Частые короткие остановки, ночлег в ужасающей тесноте, превращавшей ночи в бессонные, доканывали. Я валился на землю, но через несколько минут холод от неё проникал сквозь куртку, и приходилось вставать, чтобы как-то согреться.
В Горохове, напившись горячего чая, я отсыпался, несмотря ни на какие внешние обстоятельства. Проснувшись в густой траве, увидел Катю, сидевшую рядом со мной. Я дрожал от холода, Катю же в её легком платьице буквально трясло. Кто-то набросил на неё одеяло, которое сползало с девичьих плеч, и она не пыталась его поднять. Юродивая, обхватив колени руками, сжимала в ладошках иконку, пристально уставилась на изображение святого и негромко шептала молитву. Вид девушки, которую колотит от холода, и её смиренность перед этой пыткой, явная в шепчущих посиневших губах, навсегда запечатлелись в моей памяти. Ирина, проснувшаяся вслед за мной у стены полуразрушенной, печально величественной церкви возмутилась, что я не спасаю замерзающую соседку.
Катя испуганно отреагировала на это:
- Мне ничего не нужно!
Я обратил внимание, как многие повернули свои головы в нашу сторону. Слышать голос юродивой приходилось редко.
Я предложил ей бутерброд. Она молча отвернулась. Немного обидевшись, я отошел:
- Как хочешь!
Впоследствии, спустя годы, я имел беседу с одной умной женщиной. Рассказывая ей настоящую историю, я заметил, что никогда не мог понять и принять, что Катя ни разу не взяла дар от кого бы то ни было. Ей протягивали печенье, пряники, конфеты, от всего сердца, с теплом, но всякий раз уходили разочарованные. «Видно, гневается Бог на что-то», - высказывались многие из них. Маленькая девочка поднесла блюдце с кашей, Катя отошла. Бабулька тащила последний кусок хлеба, Катя игнорировала. Хромой инвалид, на костылях преодолевший десятки верст, предлагал чай. «Да возьми же ты!», - требовал, кричал я про себя. Она уходила. «Дура!», - искренне у меня вырывалось. Умная женщина пояснила мне, что все те, кто жалел её, обижаются зря. Она не брала у них ничего не потому, что не видела их доброту. Нет, она не хотела вводить их в заблуждение, будто через её отношение к ним они смогут уловить расположение Божье. Потому она считала себя недостойной такого участия.
Так или не так, погружаться в философские глубины мне не дано.
Обидевшись на юродивую, я старался не замечать её больше. Дорога располагала к разговорам со спутниками. На очередной ночлег мы компанией улеглись в просторном деревенском клубе, смеялись по пустякам. Потом вновь пришедшие нас все-таки зажали, и я, привыкший во сне ворочаться на 90 градусов, уснуть опять не мог. Вышел на улицу прогуляться по незнакомому селению. На скамье во дворе сидела Катя. Её мучения продолжались. Я сказал ей, что у нас есть свободное место и настойчиво звал подняться. В конечном итоге пришлось махнуть рукой, так как она совершенно не отзывалась и только боковым зрением (может быть, показалось – было темновато, пусть и июньские ночи) замечал, что она исподлобья бросает на меня взгляд.
На большом привале следующего дня юродивая вдруг подошла ко мне. Попросила чай, без сахара. Я протянул кружку:
- Пей, сколько хочешь!
Она выпила половину и отдала обратно. Я допил кружку. Катя протянула мне кусочек хлеба. Я рассмеялся, потому что и есть не хотелось, и было почему-то приятно. Катя улыбнулась, и наши глаза встретились. Вы мне можете не поверить, но я ручаюсь – то не были глаза сумасшедшей, фанатика. Это были проникновенные, проницательные и печальные глаза, живые и чрезвычайно красивые, но тронутые необъяснимой скорбью…
Ещё один раз я видел Катю спустя несколько лет. Зашел в храм Трифонова монастыря, изредка я посещал его. Юродивая стояла рядом с церковной лавкой. На миг мне показалось, что она узнала меня. Но на мой вопрос она промолчала. Когда она заходила в служебное помещение, то повернулась и на мгновение задержала на мне свой взгляд. Её глаза были всё так же проникновенны и печальны. Были ли они, как прежде, живы и красивы? К сожалению, от меня это скрыли её блеснувшие слезы.
