Эпоха застоя
Все уважающие себя мужики, моего возраста, пили с Володей, а вот мне не довилось. Отсюда и все комплексы.
Семидесятые годы прошлого века были золотым временем. Да и разве может быть иначе, когда ты здоров и счастлив юностью. Но у каждого времени свои минусы. В ту пору над всеми творцами социализма висел топор принципа: кто не работает – тот сидит, по статье за тунеядство.
Опасаясь зоны одна прехорошенькая девушка попросила пристроить её почти девственную трудовую книжку. Это было, кстати, так мне предложили теплое местечко в Дому Культуры Ростокинской Камвольно-Отделочной фабрики. Что есть камвольная отделка по-ростокински, до сих пор не знаю, но именно оттуда уходил в солидный театр мой знакомый. Вредный директор не отпускал его без сменщика и, брызгая слюной, грозил уволить свободного художника по статье за прогулы.
Кроме пожарных случаев, присутственных дней в клубе было два: в аванс и получку. За это время надо было удовлетворить все художественные потребности руководства, что бы не приезжать ещё раз. А время, хоть и не являлось тогда деньгой, было в дефиците, как все товары и услуги.
В маленькой мастерской стоял мольберт, стулья и шкаф с банками гуаши. По углам притаились бочки с мелом и кукурузным клеем и метровый рулон бумаги, а вдоль стены вытянулся огромный стол. На нём можно было писать, рисовать, распивать и заниматься любовью. В придачу ко всему этому добру прилагалась красотка – админ, высоко-духовная блондинка-библиотекарь с сильными диоптриями и расклейщица. Передавая под расписку грубый материализм, коллега дал нежному идеализму характеристику для служебного пользования:
– Админ Вероника – наш человек и полное эмансипэ на передок. А с Надежды надо лишь снять очки, и сразу узнаешь, какие страстные черти водятся в её тихом омуте. Но не вздумай читать ей Гумилёва. Расценит, как сватовство и потащит знакомиться с родителями. Ну а расклейщица Любка хоть и проста, как швабра, зато всегда на всё готовая. Только не наливай ей много портвейна. Она, конечно, исполнит всё с удвоенным азартом, но загрузит. Расскажет всю свою жизнь, а её детство с педофилом-отчимом и отрочество в подворотне не сахар. Ещё в буфете служит дородная тётя Соня, которая даёт пиво в долг. Только надо улыбаться в ответ на её заигрывания и сальные шутки, порождённые климаксом.
Узнав всю подноготную, я приступил к работе. Воспетые поэтами фабричные девчонки в клубе не появлялись и их достоинства для меня тёмный лес. То есть не земляничная поляна, а чаща колючая с цепкими ветвями, глухими дуплами и шишками.
Судьба – индейка
В тот день Провидение явилось ко мне с дикого бодуна под маской приятеля. Оно долго обнюхивало дом в поисках спиртного и пытало за средства на приобретение выпивки. Ничего не добившись, Провидение с трудом отлепило язык от нёба и прошамкало:
– А давай-ка дунем на твою ближнюю работу и возьмем манишЕк на опохмел.
В эпоху отстоя, не требующего долива, слово «возьмем» означало беспроцентный кредит. А манишкАми называли бабки, которые, по известным причинам, являются дефицитом во все времена. Мы мысленно представили карту Москвы и, прикинув расстояния и шансы, остановили выбор на фабричном клубе.
Приятель выпил воды из крана, но всё пить не стал, потому что был татарином. Мы подпоясались и помчались в клуб. Предвкушая поправку он по дороге плотоядно осматривал встречных дев снизу доверху и весело напевал:
– Ни кочегары, мы не плотники, – а я, опускал глаза и угрюмо долбил под нос:
– I Can't Get No Satisfaction.
Разница наших настроений понятна: хитрец-то ехал на халявный фуршет, а я всё-таки на работу.
Прибыв на место, я сразу на входе аккредитовался у сексапильного Верунчика. Соблюдая приличия, мы не развернулись на месте, а направились в мастерскую, имитируя трудовой порыв. Пошли мы, разумеется, через буфет, зацепив походу свежего Жигулёвского, так как вчерашнее пиво сгодится и сегодняшним посетителям.
Только мы начали тушить пожар, как добрые сослуживцы донесли директору о моём появлении. Он прилетел мухой и без стука нарисовался посреди мастерской. Толстяк выдал новость и, используя мой незапланированном визит, загрузил:
– Ну у тебя и нюх! У нас сегодня Высоцкий выступает. Так что не убегай, а нарисуй – это красным, а то напиши – красиво.
Вот те раз!
Высоцкий не был моим кумиром. В моём понимании он находился где-то посреди Юлия и Юрия (Кима и Визбора). Да и слышал я лишь его блатные, военные и вертикальные песни, ну и чужие в «Антимирах».
Когда появились катушечные магнитофоны, меня, ребёнка, очаровали «запрещённые» песни Булата. А услышав позже «глуховатый голос» Галича, я навсегда стал верным поклонником Александра Аркадьевича. Но из любопытства к поющему актёру мы с приятелем решили остаться на концерт.
Зал в клубе постоянно снимали под выступление бардов секретные «почтовые ящики», работающие на военную промышленность.
Отпахав от звонка до звонка в закрытых КБ и НИИ, продвинутая техническая интеллигенция любила послушать менестрелей. После лицемерия и стукачества на работе, инженеры были рады глотку правды, даже от коллеги Клячкина или Мирзояна (не Манук-бея, а Алика, см. утром 1-ый канал).
Вдобавок большинство «физиков» имели на работе высокий допуск секретности к дармовой спиртяге или друга с таким допуском. Поэтому они являлись в залу в прекрасном расположении духа.
Концерты имели огромный успех среди серых будней и кокетливо назывались: «Литературные вечера». Иногда такое мероприятие обрамлял лектор, который пояснял для лохов:
– Авторы-исполнители не профессиональные поэты, композиторы, певцы и музыканты, а нечто пока ещё не классифицированное. Но самая передовая в мире советская наука совместно с нашей культурой скоро обязательно объяснят явление «Самодеятельной песни» должным образом.
В переводе на современный язык эта непонятка означает: «Господа устроители за качество акынов не отвечают и предъявы от Творческих Союзов и родной партии не принимают».
На Владимира Семеновича зал был переполнен. Около семи часов я с трудом втиснул друга на галёрку, но себе места уже не нашёл. Даже проход в зале был заставлен стульями из фойе с блатными безбилетниками.
Полный аншлаг навёл меня на мысль, что должность художника наверняка должна иметь некие привилегии, раз идёт по ранжиру следом за начальством. Используя служебное положение и в хвост, и в гриву, я взял в мастерской стул и, пробравшись к сцене, дерзко поставил его перед первым рядом. Пока сидевшие позади зрители открывали рты от негодования, я вжался в стул, съёжился и мигом втянул голову в плечи. Шокированный народ не успел её отрубить.
Ровно в 19.14 актёр вышел в чёрной водолазке, классических брюках и дорогим кожаным ремнём в тон. Кивнув, он обратился к залу:
– Здравствуйте. У нас с вами академический час. Прошу не прерывать меня аплодисментами, чтобы я успел показать всё, намеченное на сегодня.
Настраивая гитару, он сказал несколько слов о первой песни и начал. И понеслось.
Люди были не в силах преодолеть чувства. После каждой песни зал взрывался аплодисментами. Но шквал сразу затухал, и Высоцкий кратко комментировал следующую песню и снова пел. Вернее не пел, а, натужно хрипя, вколачивал в нас слово со всей своей "природной злостью".
Его бешеная энергетика проникала в души. Эмоции и водоворот мыслей рвали сознание. Даже железные струны не выдерживали его напор и Владимир подстраивал их то и дело. Сидя в метре от него, я видел, как струится его пот и пульсирует вена на шее, которая, казалось, вот-вот выпрыгнет.
Сорок пять минут пролетели мгновенно. Я был потрясен, раздавлен и полюбил его "Нерв" навсегда. Предупредив, Высоцкий исполнил последнюю песню и поблагодарил слушателей. Поклонившись, он собрал цветы, попрощался и быстро удалился. Один букетик был от нашего клуба, другой от профсоюза НИИ и шикарные алые розы от поклонницы, проскользнувший на концерт неведомым образом.
Зал ещё долго рукоплескал стоя, но, несмотря на овации, артист на поклоны не вышел.
Вот те два!
Вернувшись в реальность я был выжат, как лимон. После стресса в голове стучала одна мысль от Гаврилыча: «Что делать?». Слава КПСС, что все русские люди впитали ответ с молоком матери. Пока мы с приятелем перекуривали в мастерской первое впечатление, явился директор и поинтересовался:
– В магазин собираешься?
Я молча кивнул, а он сунул мне деньги и буркнул:
– Заодно возьмёшь мне пару «Столичных».
Чтобы не быть у хама на побегушках, я отправил в магазин своего татарина, а сам стал рисовать – это красным, а то писать – красиво. Не успели краски просохнуть, как вернулся приятель в приподнятом настроение. Оставив его в мастерской с нашей бутылкой, я взял в каждую руку по чужой и отправился в высокий кабинет.
Проскребя носом дверь на втором этаже, я отворил её коленом и гаркнул:
– Можно?
Директор царил во главе длинного стола. Через стул сидел Высоцкий, а на следующем стояла гитара. Она уже успела одеться после концерта в чехол.
Толстяк бросил: «Да, да, заходи», – и сделал загребущее движение рукой. Буркнув: «Это наш художник», – он с трудом вылез из-за стола и начал движение мне навстречу. Опережая противника, я пронёсся по ковру, как Будёновский кавалерист. Глядя в усталые глаза гостя, я торжественно грохнул на стол перед ним литр беленькой. Высоцкий поднялся и, протянув руку, сказал:
– Здравствуйте. Спасибо.
– Здравствуйте, не за что, – ответил я и, пожимая его крепкую ладонь, пошутил:
– Что-то мне ваше лицо знакомо. Вы часом не служили под знамёнами герцога Кумберленского?
Володя засмеялся, а директор начал нести какую-то ахинею о работе и теснить меня пузом к выходу. Подлец явно нарушал все русские традиции, завещанные предками! Где это видано: не налить стакан – гонцу? Но, жирный босс выпихнул меня животом из кабинета, и на прощанье пожал мне руку дверью.
Настроение было отвратное. Мы с другом моментально проглотили водку и, заперев мастерскую, направились за продолжением. Удаляясь от клуба, я оглянулся и увидел горящей свет в кабинете директора. Обозвав начальника подходящим словом, я прибавил шаг, устремившись за новыми приключениями.
Первую неделю я не мыл длань, коснувшуюся гения, но потом попал под дождь и жизнь взяла своё. Но и по сей день вспоминая ту мимолётную встречу, думаю, а если бы я сам честно отстоял очередь за питьём, может моя жизнь сложилась бы иначе?
© Copyright: Лев Верабук, левый берег Москвареки, январь 2009 года.
------------------------
Картина маслом: И гибнет принц*, 1981г. 118х166 см.
*...И гибнет, принц, в родном краю
Клинком отравленным заколот...
А.А. Блок 1914г.
