Домик в Армагеддоне

Денис Гуцко. Домик в Армагеддоне // Дружба народов.- 2008.-№12.

Странное сложилось положение: в России давно уже действует множество молодежных православных организаций, чаще называемых братствами, но эта тема почему-то не нашла своего отражения в литературе.
Денис Гуцко своим романом пытается преодолеть это молчание, и надо бы отдать ему должное – касаться ТАКОЙ темы в современных условиях более чем смелый шаг….
Отец Михаил поворачивается к Фиме спиной, и черная спина священника напомнила ему закрытую дверь. Так начинается роман.
Первое, что увидел Фима Бочкарев в православном братстве «Владычный стяг» - парень, жарким днем привязанный ремнями к железному кресту. Пародия на крестные муки?! Намек, что здесь все не по-настоящему, понарошку, некая игра в христианство?!
Фима стал одним из «стяжников», отчаянно ища свое место в этом мире.
Он одинок, с младенчества воспитывался бабушкой, мама погибла в автокатастрофе, а отец, кардиолог Степан Ильич, оставил его.
Детство Фимы автор описывает блеклым – скудный быт, скрашиваемый чтением книг, церковь и испуг от разговора со священником. После смерти бабушки раскаявшийся отец все настойчивее просит Фиму перебраться к нему. Но Фима, погостив у них, понимает – эти люди чужие, хорошие, но пустые, и отец, и мачеха, вежливо зовущая его Фимочкой. 
Кроме, может быть, сводной сестры Насти. Она тайком от родных общается с Фимой, пытается понять его внутренний мир и тем самым примирить с отцом, соединить семью.
«Владычный стяг» - православное братство, созданное при покровительстве местной власти и церкви после удачного поджога кощунственной выставки. Это гибрид армии и религиозной общины, церковь-казарма или казарменная церковь, где военное явно доминирует над духовным. Уроки православия от отца Михаила чередуются с физподготовкой, рукопашным боем, полезным трудом. Жесткий распорядок, дисциплина, сплоченность – как в армии. Каждому «стяжнику» – жетон с номерком, к которому привешивается крест. Аналогия ясна – такие жетоны давали в СС, индивидуальный номер всецело поглощал личность.
Фиме грозит изгнание из братства за самоуправство. Он и еще несколько ребят, обиженные, что землю под новенькую часовню Ивана Воина местные власти отдают на строительство казино, ночью, захватив бульдозер, разрушают стройку, пишут на заборе и машинах слово «Армагеддон», рисуют смерть с косой и т.п. православное граффити. Это они называют – «армагеддонить». Из-за надписей то место стало зваться в народе Армагеддоном.
Армагеддон уже не только израильская гора Мегиддо, hар Мегидо на иврите, где, согласно эсхатологическим учениям, произойдет решающая битва Добра и Зла. Армагеддон – это наступившая эра религиозных войн, которые сами по себе, независимо от изначального благородства цели, становятся еще большим злом, нежели то, против чего они затевались.
Расстроенный, Фима отправляется с сестрой ночью на место стройки, где будут казино, коттеджный поселок, супермаркеты и т.д., а часовенка Ивана Воина должна по новым планам поместиться в глухом углу. Глобальный недострой – остовы зданий, заборы, лужи, обрывки кабеля, раскиданные где попало стройматериалы, хаос, оживляемый лишь двумя точками – супермаркетом и казино, с церковью, отодвинутой в дальний уголок – едкий образ современной России. И прилипшее к этому поселку название Армагеддон вовсе не случайно. Мы все живем в ожидании некого потрясения, решающей битвы, после которой все должно кардинально измениться. Сестра снимает на камеру для своего видеоблога, как Фима размалевывает  со злости все вокруг, и вдруг – милиция. Они прячутся в недостроенном здании всю ночь, потом выходят в придорожную забегаловку, и снова натыкаются на милицию. Казалось, расплата неизбежна….
Но Фиму с Настей спасает незнакомец – Константин Крицын, мужчина средних лет. Приходится прятаться у него в доме, сравнимом с летящим посреди Армагеддона кораблем. Интерес к братству у Крицына, на первый взгляд, вполне прагматичный – Фима изрисовал его служебную машину, и Крицын выслеживал обидчика, чтобы в нормальной обстановке поговорить с парнем по душам. Тем более что обращения в милицию успеха не принесли – Крицыну там прямо сказали: «стяжникам» позволено и не такое.
Пытаясь переубедить Фиму, Крицын, по сути, ищет те аргументы, которые пригодятся ему вскоре в беседе с сыном Лешей, тоже тяготеющему к духовным поискам.
 Разговор в новом коттедже Крицына за чаем с райскими яблочками, несомненно, центр романа. Фима по ходу действия не раз вспоминает его, возвращаясь к уже сказанному. Крицын  рассказывает, угощая их, что величие России в истории всегда сопряжено с невинными жертвами, приносимыми ради идеи, и очень не хочет, чтобы пришлось снова платить по тем же счетам. « … у каждого здесь свой Армагеддон, Фима, свой маленький Армагеддон… Армагеддон – штука долгая. И всегда есть такие, которые страх свой прячут за благочестивой истерикой. Все в кучу…понамешали. Соборность вот еще. Какая-то она у вас в сапогах армейских…»
Вы – как опричники, только метел с собачьими головами не хватает – предостерегает Фиму Крицын, уверенный, что духовность линейкой не измеряют, а красивые фразы – опасная веешь. Крицын – тот, кого называют мещанином, обывателем, средним классом. Он строитель, купил в кредит коттедж, обустраивает его по своему вкусу, даже фонтан сделал, и, естественно, фикус. С ним неразрывно ассоциируется стабильный мир обывателя. Мир, которому не нужны ни войны, ни революции, который хочет остаться в стороне, потому что фикус, чтобы он вырос,  надо поливать, удобрять и протирать пыль с листьев, несмотря ни на что.  Денис Гуцко не стал нарушать эту традицию, проведя тем самым нить к извечным символам русской классики. Хотя мне ближе другое южное растение – монстера, чьи дырявые листья и воздушные корни в темноте создают нечто драконье, инфернальное. Большой фикус в кадке, чьи жирные листья озаряет лунный свет, отражаемый тюлевой занавеской – символ дома, семьи, уюта, созидания. То, чего нет у Фимы, и к чему он тщетно стремится в братстве. Позже Фима видит похожий  фикус в кафе, и вспоминает тот, крицынский.
 Разговор получился нелегкий, Фима нервничает, боясь признать, что Крицын прав, у него фонтаном идет кровь из носа, окропив вазу с райскими яблочками. Предсказание грядущего кровопролития? Крицын укладывает потерявшего сознание Фиму в детскую, и в полузабытьи он вспоминает «Другие берега» Набокова, эпизод с огромным рекламным карандашом, который принесла аристократическая мама мечущемуся в жару ребенку. Всплывает его, Фимино бедное детство – как бабушка подарила набор дешевых оловянных солдатиков, а чтобы прикрыть невзрачную упаковку, перевязала яркой тряпицей. Вернувшись в братство, Фима узнает, что «Владычный стяг» внезапно ликвидируют, все уезжают. Это потрясает его – мы ж не мышки лабораторные, нас вырастили, а теперь что – убить?!
Нет, теперь сами будем, решает Фима.
И попадает в новое братство, действующее неофициально – «Православную Сотню». Пригласивший Фиму Антон сначала даже не говорит название этой организации, но обещает, что там его ждет настоящее, великое Дело, возможность возрождать Святую Русь. Что Сотня - не совсем законная, Антон объясняет Фиме: те, кто решил посвятить свою жизнь освобождению Православной Руси от басурманщины и иезуитчины (так в тексте!), не должен согласовывать все свои действия с властью, а просто брать инициативу в свои руки. Сотня – братство уже иного уровня, нежели закрытый «Владычный стяг», им руководит Виктор Саенко, окормляет духовно о. Никифор, не похожий на доброго о. Михаила. Финансирование у Сотни хорошее, но неизвестно откуда, живут в большом новом доме, смотрят проповеди на DVD. В Сотне – не только растерянные ребята из социальных низов. Так, Фима знакомится в Сотне с Кимом Олейником – из семьи банкира, Валя Миллер, извините, немец, а финн Лаполайнен переименовывается ими в Лапу и Филона. Виктор Саенко регулярно испытывает бывших «стяжников» - то требует подучить церковный устав, то заставляет бросить курить, то пытливо вопрошает, как далеко готов пойти новичок во имя торжества православия?
В Православной Сотне Фима начинает терять себя – то есть получает противоположное: он пришел сюда в поисках собственного «я». Желанное чувство единения оборачивается новым витком отчуждения, недаром на тренировках Фима видит перед собой кирпичную стену (которую его учат перелезать) и толстую веревку, привязанную для страховки. « Как вдруг сузилась жизнь – захлопнулась: кирпичная стенка и веревка, натянутая в пустоте…» 
Стена и веревка – символы непреодолимого давления, стена ограждает Фиму от жизни, а веревка, спутав по рукам и ногам, не дает вырваться. В Сотне Фима находится под беспрестанным контролем: « С тех пор, как не стало «Владычного стяга» и Фима со своими товарищами присоединился к «Православной Сотне», ему казалось – он постоянно ходит под чьим-то испытующим взглядом. Живет как в рентгеновской кабинке. Тоска частенько хватает его за сердце. Что-то не то, говорит он сам себе и тут же отмахивается – ничего…»
Желая спасти Фиму из братства, сестра и отец пытаются переубедить его в правильности выбранного пути. Сестра акцентирует внимание на том, что Фима – книжный мальчик, а Сотня учит не думать, следуя догме, что из-за участия в несанкционированных акциях его ждет уголовное дело.
Отец, мучимый виной за прошлое, напирает на то, что жизнь в общинном доме ненормальна, что братство не сможет заменить семью. Но Фима возражает – а разве нормально было бросить его младенцем на попечение беспомощной и нищей бабушки? Отца Фима называет отъявленным психушником, пытается  буквально вычеркнуть из своей жизни – в анкетах в графе «отец» ставит прочерк, убегает от него из супермаркета с тележкой, рискуя навлечь обвинение в краже. Смотрясь в зеркало, Фима боится, что с возрастом у него появятся отцовские черты, и только убедившись, что не похож ни капли, успокаивается. Но не все так просто. Бегство от отца сопровождается потаенным бегством от самого себя, от мучительных вопросов, на которые никто не дает ответа….
Отец и сестра решают временно побыть в Сотне вместе с Фимой, помогая ребятам, а заодно узнать, чем же братство привлекло его. Настя, например, все, что связано с идеями братства сначала видит упрощенно – мол, одни хотят, чтобы все стали немного святыми, а другие не хотят. Позже ей становится очевидно, что гораздо сложнее и опаснее, чем казалось тогда.
Она изучает Православную Сотню – ради Фимы. «Настя наблюдала за этими людьми с хорошо знакомым ей смешанным чувством… Жаркое любопытство и одновременно – тяжкий, леденящий стыд, будто подсматривает в замочную скважину…»
Желая найти ключ к душе Фимы, сестра ходит в церковь, всматриваясь в лица прихожан, ища в них спасительную подсказку – как стать ближе к Фиме? Эти люди для нее – чужие, и они смотрят на девушку холодно и отстраненно, видя в ней лазутчицу из враждебного светского мира, несмотря на то, что Настя и кремовым платком повязалась, и картошку на кухне чистит. Однако освободиться от магии Православной Сотни для Фимы оказывается намного сложнее, чем заклеить яркой пленкой рисунки на машине или наблюдать, как рабочие смывают по буквам с рекламного щита сделанную им надпись «Армагеддон». Пропала «а», а позже, вновь проходя мимо, Фима видит, что надписи нет. Но из души его этот «Армагеддон» никак не сотрется… Снять с Фимы заклятье Православной Сотни помогает случай - милиция и ОМОН начинают осаду общинного дома.
Тогда мятущийся Фима мысленно возвращается к разговору с Крицыным, да и его отец наконец-то решается поговорить с о. Никифором. Разговор Степана Ильича со священником построен на классических для русской литературы аллюзиях и символах. Отец Фимы рассказывает, как был в одной старинной церкви, к которой вела дореволюционная каменная мостовая. В советские годы самодур-чиновник приказал закатать мостовую в асфальт, хотя в этом не просматривалось никакой надобности. Прошло время, и асфальт сошел, обнажив всю ту же старинную мостовую. А рядом устроили мемориал, и с него, нового, успели срезать табличку с чьей-то фамилией, не вписавшуюся, видимо, в новую идеологию. Степан Ильич, напомню, медик, он далек от иносказаний, но о. Никифор понял его и ничего не ответил. Наткнувшись на колкий взгляд священника, он ушел.
Не наш Фима – говорят о нем в Сотне товарищи: «… сколько видела его – будто сам себя в потемках ищет, и самое тяжкое – там, кажется, нету, где он ищет…»
Отец Фимы убеждается, что сын попал в страшную ловушку, а Православная Сотня – организация скорее политическая.  «С удивлением Степан Ильич разглядел вскоре, что здешний мир вообще строится из вполне земных, внешних вещей – а вера тут как бы не причем. Бога в этом доме вспоминают исключительно в разговорах о грядущем величии России, управляемой, насколько мог понять Степан Ильич, глубоко верующим, воцерковленным президентом. Тогда говорили – Бог даст, во славу Божью, одолеем с Божьей помощью….  Православием здесь бряцали как оружием. Часто проклинали его врагов, которых делили на нехристей и христопродавцев.… Все это сильно огорчало Степана Ильича: он чувствовал, что ему никогда не увлечься этой замысловатой игрой, смешавшей храм и политику…» Отец Фимы и сестра отторгают идеологию Сотни, им неведома разница между «нехристем» и «христопродавцем», да и Фима тоже вряд ли в этом разбирается. Они тоже, вслед за Фимой, ищут Бога – но Он явно не здесь….
Во время осады общинного дома у одной женщины начинаются преждевременные роды, и Фима замечает, как в муках просветлилось ее лицо, напомнив просветленное лицо умершей бабушки. Этот эпизод противопоставлен началу, где наказанный парень привязан к железному кресту, образуется логическая цепочка «смерть – жизнь». Фима целует ей руку, он понял нечто важнее, несовместимое с идеями Православной Сотни, ведущими к смерти, к пародийному распятию, к ненависти и разрушению. Штурм общинного дома продолжается, приезжает Крицын забирать своего сына Лешу, увозят перепуганную роженицу, и Фима остается в ожидании своей участи. Будет ли штурм, арестуют ли его – автор специально оставляет читателей в неведении.
Последняя фраза романа – «отчаянно хотелось тишины…».
Именно тишина нужна после всей этой  благочестивой истерики, подмены понятий.
Предвижу, что «Домик в Армагеддоне» крайне уязвим для критики, особенно со стороны лиц, считающих себя творцами православной литературы.
Не сомневаюсь, они не упустят возможность пройтись по поводу авторской предвзятости, подлинной или мнимой, скажут, что православные братства на самом деле не такие, что их не следует путать со скинхэдами, что Денис Гуцко, мучительно ищущий свою тропинку к Богу, создал негативный образ церкви, потому что еще не встретил своего священника.
И все же, напоследок: домик в Армагеддоне может не устоять, а растущий в нем фикус погибнуть, если и дальше будем идти путем «Православной Сотни», к ложному величию через реки крови, и путать храм с казармой.
Очень советую почитать этот роман.
       
21-22 января 2009 г.


Рецензии
На это произведение написано 9 рецензий, здесь отображается последняя, остальные - в полном списке.