Сказка о потерянном городе
Глава I
Основание города
Мой любезный читатель! Город N на реке М был основан императором Петром III, коего адъюнкт-профессор де Сиянс Академии Фаддей Гумилев (дальний предок знаменитого Льва Гумилева) уговорил прорубить окно в Евразию.
Случилось это в самом начале 1762 года.
11 января 1762 года (день, позднее ставший считаться Днем Основания города) император находился в нелюбимом им Зимнем дворце, где по давней привычке перебегал из комнаты в комнату своей детской, подпрыгивающей, чуть-чуть страусиной походкой. Тысяча мыслей тряслась и подпрыгивала в его небольшой голове. Мысль первая: он — император!
Но эта мысль уже успела ему надоесть. Уже целую вечность, уже целых шесть с половиной дней, с того самого часа, когда он наконец увидел на смертном одре восковое лицо ненавистной тетки, он был — император.
Император. Царь-батюшка.
Петр встал, по-балетному широко расщиперил ноги и стал (для царя — довольно талантливо) передразнивать виденного им на площади мужичка:
— Tsa-ar ba-tush-ka! — скоморошьим голосом выводил Петр. — Tsa-ar ba-tush-ka! Tsa-ar ba-tush-ka!
Ну, «батюшка» и «батюшка». Нечего здесь.
И он продолжил свой страусиный галоп из комнаты в комнату.
— Ужасно холодно во дворце, — думал Петр. — Страшно холодно. Просто-таки неприлично холодно.
Мой Бог! Не топят. Совсем ни черта не топят.
На шесть миллионов золотом набухали мрамора и махагона, а на простые березовые дрова денег — не…
— А вон у трюмо, — тут же перескочил с мысли на мысль Петр, — вон у трюмо отломилась ножка, а у огромных, напольных, черт знает во сколько золота обошедшихся казне часов начисто осыпались с циферблата стрелки.
Ха! Император увидел, как в скошенном на бок трюмошном зеркале отражается бронзовый циферблат часов, очень похожий на лицо без носа. Вот она, тетушка. Вот она — тетушка! Всю свою жизнь прожила в… позолоченной нищете…
Император притормозил и радостно взбрыкнул ножкой.
Он придумал бон мо ! Сам — придумал бон мо! «Позолоченная нищета» — ведь это бон мо? Бон мо!
— Надо кому-нибудь рассказать, — подумал Петр. — Расскажу-ка лакею. Впрочем, нет. Лакей — дурак. Не поймет
.
Ха! А кто это прячется за жирную спину лакея? Какое умное, доброе, какое истинно русское лицо. Наверное, — мужичок. Tsa-ar ba-tush-ka!
Император дернул щекой и сказал:
— Privjet, Muzichok!
Мужичок тут же вытянулся по стойке «смирно» и заорал:
— Рад-ста—ва—ва-ство!
Петр довольно причмокнул губами.
— Kak zovut, muzichok?
— Адъюнкт-профессор де Сиянс Академии Фаддей Гумилев, ва-ва-ство!
— Molodets, muzichok!
Мужичок, собрав все положенные ему Господом силы, гаркнул:
— Рад-ста-ва-ва-ство!!!
— Poslushay-ка, muzichok, — с деланным недовольством показывая пальцем на уши, продолжил Петр, — moya tjotka, императрица Елизавета, vsu svou zizn prozila v позолоченной нищете…
Все так же храня безукоризненную солдатскую стойку, профессор чуть-чуть улыбнулся и встряхнул головой, словно концертный знаток, услыхавший верную ноту.
— Chto, horosho, muzichok? Sаm znaju, сhto horosho… Nu, stupay, stupay. Hotja postoy. Chto eto?
Петр указал на зажатый в левой руке Гумилева лист бумаги.
Гумилев покраснел и опустил взгляд долу.
— Che-lo-bit-na-ja?
Не поднимая глаз, профессор смущенно кивнул.
— Chto prosish? Imenia? China?
— Для себя не прошу ничего. Прошу для России, ваше величество.
— Che-e-ego?
— Прошу для России. Нижайше молю заложить город N на реке M, ваше величество. Город сей…
— Che-go? Che-go?
— Город сей послужит окном в Евразию для всей Империи Российской. Таковы суть резоны науки геополитики, каковые отнюдь…
— Politica? Nе lublu.
Царь испытующе посмотрел на некрасивое лицо Гумилева.
«Нет, — подумал Петр, — эти глаза не могут лгать».
Он сделал ищущий жест рукой, отчего между его большим и указательным пальцем тут же возникло заостренное лебединое перышко, после челобитная легла на широкую спину лакея и мгновением позже приросла резолюцией «Быть по сему».
Окно в Евразию было, считай, прорублено.
Ради окна в Евразию загоревшийся Петр даже чуть-чуть отложил давным-давно намеченную им войну с Данией. Ради связи с Евразией он пошел на почти несовместные с его полудетским характером жертвы. Так, лейб-гвардии Преображенский полк, коему по прежнему плану Петра надлежало брать Копенгаген, был в течение одной ночи перекинут на короткую и очень глубокую реку M с ясно очерченным Высочайшим Указом заданием: не щадя живота прорубать окно из Европы в Азию, попутно возводя на оной реке город N.
Для викториального же споспешествования во исполнение сей нелегкой задачи полку было придано сорок семь тыщ крепостных мужиков, а также выездная бригада де Сиянс Академии.
За те семь с половиной месяцев, что успел процарствовать Петр, мужички, академики и лейб-кампанцы успели срубить черную баню, возвести кирпичный острог, поставить одну православную и две инославные церкви, выстроить оперный театр (точную копию италианской «Ла Скала», за исключением пары колонн, содранных со французской «Гранд Опера»), а также заложить величественнейшее здание Ста Сорока Канцелярий, оставшееся — увы! — недостроенным.
Помешал учиненный Екатериной II переворот.
История города N при Екатерине Великой
Последствия переворота были печальны: императора задушил Алексей Орлов, лейб-гвардии Преображенский полк вернулся в свои гатчинские казармы, а сорок семь тыщ крепостных мужиков были раздарены особо отличившимся участникам переворота. Выездную бригаду де Сиянс Академии разогнали.
Строительство города N на реке M высочайше было велено прекратить.
**************************************************
С чем решительно не был согласен неугомонный адъюнкт Гумилев.
Дело в том, что хотя профессор, как и все тогдашние петербургские интеллектуалы, в общем и целом горячо приветствовал переворот, но, слывя — по чистой воды недоразумению — фаворитом покойного императора, он был вынужден затаиться и скрываться. Таился и скрывался профессор в тамбовском имении княгини Дашковой, где за сто пятьдесят рублей серебром в год обучал четверых ее детей читать и писать по-древнехазарски.
Именно Екатерина Романовна (как ни мешал тому тогдашний фаворит императрицы Григорий Орлов), опираясь на живую поддержку заклятого врага всех Орловых — Никиты Панина, в конце концов умудрилась выхлопотать для Гумилева личную аудиенцию у государыни.
Правда, на самой аудиенции Гумилева ждал весьма и весьма прохладный прием.
Преподнесенная им четырехсотстраничная ода «Древняя Русь и Великая Степь» была небрежно отложена в сторону, мольба: «Не дать окну в Евразию порасти забвения травой», — была перебита разговором о погоде, после чего императрица, притворно вздохнув, подарила ему копеечную томпаковую табакерку и отослала на половину наследника — преподавать теорию этногенеза.
Жалованья профессору положили восемьсот рублей в год. На окно в Евразию царица не дала ни копейки.
— Знаешь, Катиш, — рассеянно сказала императрица княгине, лишь только захлопнулась дверь и дворцовую залу покинул разом облагодетельствованный и униженный адъюнкт Гумилев. — Знаешь, Катиш, у сего адъюнкта весьма некрасивое и весьма… простонародное лицо. Как ты думаешь?
— Ваше Величество, — глубоко кланяясь, ответила ей княгиня, — сегодня вы заставляете меня краснеть.
— Катиш, что с тобой? — удивилась императрица. — И отчего ты здесь, где… нету чужих, называешь меня «ваше величество»?
— Я называю вас «ваше величество», Ваше Величество, поелику я имею честь разговаривать с императрицей Екатериной Второй, каковую потомство (как я имею дерзость думать) прозовет в веках «Великой».
Княгиня зажмурилась, и голос ее зазвенел:
— Но я очень боюсь, Ваше Величество, как бы мечтания мои так и не остались мечтой.
«Она позволяет себе черт-те что», — по-немецки подумала императрица, но по давней привычке везде и всюду сеять только любовь, широко улыбнулась и милостиво переспросила:
— Катиш, ну, что, что с тобой? Какая муха сегодня тебя укусила?
— Такая муха, сударыня, — как девочка, порозовев, ответила ей княгиня, — что сегодня вы соизволили выгнать с глаз долой умнейшего мужа России!
«Придется прогнать и ее», — печально подумала императрица, но вслух произнесла:
— Хорошо. Хорошо. Я выделяю сто тысяч рублей серебром… да, ровно сто тысяч рублей серебром на это твое… ужасное окно в Евразию. Ну, что, Катиш, мир?
И она ласковым жестом протянула Екатерине Романовне пухлую руку.
Но осчастливленной Екатерине Романовне было мало просто протянутых рук. По-девчоночьи взвизгнув, она набросилась на императрицу, припала к ее лучшему в мире челу и осыпала его тысячей поцелуев.
«Ну, как на нее, дуру такую, сердиться? — по-немецки подумала государыня. — Как на нее сердиться? Но — прогоню. Все равно. Прогоню. Не сейчас. После. Но… прогоню. Непременно».
…Итак, город N стал получать по сто тысяч рублей серебром ежегодно. Правда потом, по прекращению краткого фавора Екатерины Романовны, сумма сия была урезана сперва до двух с половиной тысяч, а потом и до двухсот сорока четырех рублей с полтиною, так что стесненная в средствах администрация города была вынуждена заколотить не только оперный театр, но и самый острог, а также закрыть и обе инославные и единственную православную церковь, и, наконец, пойти и на вовсе уже беспрецедентные жертвы и упразднить сто тридцать семь из первоначально задуманных императором Петром ста сорока канцелярий (несчастные же чиновники трех уцелевших департаментов жили все эти годы тем, что брали друг с друга взятки). Короче, город усыхал, хирел, откровенно дышал на ладан и с величайшим, — чтоб не сказать больше, — трудом дождался воцарения императора Павла.
История города N с 1795 по 1917 годы
Пятилетнее царствование императора Павла стало для города N пятилетием процветания. За эти пять лет был, наконец, достроен величественный административный комплекс Ста Сорока Канцелярий, а от кирпичной Мариинской тюрьмы к Александринской больнице был протянут прямой, словно нитка, Веселый проспект, вызывавший законное удивление иностранцев. На Центральной же площади по проекту самого Кваренги заложили конно-летящий памятник Державному Основателю, на мраморном цоколе коего была высечена приличествующая случаю латинская надпись: «Papi ad Paulus» .
Император Павел даже всерьез подумывал перенести сюда из Санкт-Петербурга столицу, но… пришло 11 марта 1801 года и — императора Павла не стало.
При всех же последующих государях — при трех Александрах и обоих Николаях — город N на реке M был обычным губернским городом. Хотя, конечно, не без некоторого полуистлевшего имперского шарма. Окно (как-никак) в Евразию.
История города N при Советской власти
Революция и гражданская война затронули город N слабо. Можно даже сказать: вообще не затронули, — если, конечно, забыть о том не слишком приятном факте, что в 1919-ом он на целых три месяца попал в руки белофиннов. Из этих — не слишком-то, впрочем, цепких рук — он был выбит Первым Ударным Полком Червонного Казачества имени Соединенных Штатов Пролетариата (комполка — тов. Урюпчик, комиссар — тов. Млынарчик).
Имеется также вполне достоверная информация о том, что т. Ленин (наряду с г. Владивостоком) очень любил называть город N городом нашенским.
Нелюдимый т. Сталин город N упразднил. Стер его с географической карты, а жителей репрессировал.
Упрямый тов. Хрущев город N восстановил. Вновь пропечатал его на всех географических картах, скрупулезно вернул всех случайно уцелевших жителей, а взамен безвозвратно утраченных прислал по партийным путевкам румяных и рослых крестьян из Рязанщины, Гомельщины и Харьковщины.
Добродушный тов. Брежнев наградил город N какой-то медалькой.
В тысяча же девятьсот семьдесят третьем году в жизни города N наконец-то случилось событие воистину историческое — город выиграл переходящее знамя ЦК профсоюзов. Кумачовый трофей сего всесоюзного состязания должен был вручить городу лично товарищ Пельше. Да так и не вручил.
Ибо произошло… Да уж, произошло. Но обо всем по порядку.
Глава II
Канун катастрофы
В 1973 году (как, впрочем, и во все предыдущие годы, начиная с года 1965) N-ский обком партии возглавлял Август Януарьевич Гром-Жымайло.
Август Януарьевич был человеком — штучным.
Например, поговаривали, что в его жилах текла августейшая кровь Ягеллонов. Но не эта, скорей всего, липовая королевская кровь делала Августа Януарьевича человеком-уникумом.
Дело в том, что практически каждого, даже самого никудышного, даже самого дрянного человека всегда хоть кто-нибудь да любит.
Берию любили женщины, Гитлера — личная охрана.
Гайдара — Чубайс.
К. У. Черненко — Л. И. Брежнев.
Августа Януарьевича ненавидели абсолютно все, кому хоть раз довелось его видеть и слышать.
Его не любила интеллигенция — как кондового хама и номенклатурного сукиного сына.
Его ненавидел рабочий класс — за нерабочее происхождение.
Его ненавидело колхозное крестьянство — за чересчур лютый нрав и вопиющее агрономическое невежество.
Его недолюбливал свой брат номенклатура — за слишком вертикальный карьерный взлет, а также за то, что он был личной креатурой Ю. В. Андропова.
(Ю. В. Андропов, к слову сказать, тоже чисто по-человечески испытывал к своему протеже определенную брезгливость, а что терпел его и продвигал, так это ведь из соображений очень высокой политики).
Собственная жена презирала Августа Януарьевича так, как, пожалуй, только жена и может презирать и ненавидеть мужа. Она ненавидела его целиком, от подметок до лысины: она ненавидела его плоское, словно блин, лицо, его липовую королевскую кровь, его матерный рязанский выговор, его пьянство и блядство, его стойкую неспособность исполнять супружеские обязанности и его нечастые (один-два раза в году) попытки эти обязанности выполнить.
Его пятнадцатилетняя дочь стеснялась родного отца до икоты. Стоило ей где-нибудь услышать свою собственную фамилию — «Гром-Жымайло», как она начинала совершенно безудержно — всем лицом и всей крохотной грудью — краснеть. Ее хрустальной мечтой было выйти замуж и переменить фамилию.
Домработница Василиса Марковна испытывала к своему работодателю не то что бы ненависть (Василиса Марковна относилась к тому редчайшему сорту Божьих старушек, что не способны испытывать ненависть и ни к кому и ни к чему), а — безграничное нравственное изумление. Ее искренне удивляла та гремучая смесь из самого забубенного барства и самой копеечной мелочности, которую ее работодатель ежечасно демонстрировал в быту. Смешение столь вроде бы разных, но равно неугодных Господу качеств искренне озадачивало Василису Марковну. Когда ее матушка служила нянюшкой в доме поэта Брюсова (весь род Василисы Марковны издавна жил в прислуге, в людях), то там, сначала у просто поэта, а потом и важного большевистского начальника Валерия Ивановича все было не так. Совсем не так.
Личный шофер Саня не любил своего шефа обстоятельно и подробно. Личный шофер Саня не любил его за:
во-первых, за то, что Саня ненавидел любое начальство из принципа;
во-вторых, потому, что он унизительно медленно ездил (с такой издевательской скоростью — 35, ну, максимум 45 кэме — во всем Политбюро передвигались только два мудака — Гром-Жымайло и Суслов);
и, наконец, за то, что Август Януарьевич, как последний еврей, лично брал на учет буквально каждую каплю бензина.
Даже клопы в доме и те, казалось, недолюбливали Августа Януарьевича. Во всяком случае, они кусали его намного чаще и намного больней, чем всех остальных домочадцев.
При всем том Август Януарьевич единолично рулил пятимиллионным городом и чувствовал себя — преотменно. Это еще очень и очень большой вопрос, кто себя лучше чувствовал — Август Януарьевич или, скажем, только что сорванный с грядки хрусткий неженский огурец в хрестоматийных пупырышках. Именно так: как только что сорванный с дачной грядки хрусткий неженский огурец в хрестоматийных пупырышках и чувствовал себя Август Януарьевич 12 сентября 1973 года — дня накануне Катастрофы.
12 сентября 1973 года Август Януарьевич встал, как всегда, ровно в шесть часов и привычным жестом открутил ручку радио. Радио спело гимн и шершавым утренним голосом сообщило о свержении президента Альенде.
— Тудеме-сюдеме, — нахмурившись, пробормотал секретарь обкома.
Падение президента Альенде его, если честно, слегка обрадовало. Даже и не слегка, а очень и очень обрадовало. Настолько обрадовало, что он с немалым трудом сохранил на лице выражение легкой гражданской скорби.
— Тудеме-сюдеме, — повторил Гром-Жымайло, и выражение легкой гражданской скорби у него на челе тут же сменилось выражением глубокой умственной сосредоточенности.
— Тудеме-сюдеме, — вполголоса повторил он.
Август Януарьевич считал варианты.
Но как он ни считал, все выходило прекрасно. Как он ни считал, получалось, что московско-кавказско-казахская мафия становилась в результате чилийского переворота намного более ослабленной, чем родная Августу Януарьевичу чекистско-русистская группировка.
— Правда, — тут же присовокупил Август Януарьевич, любивший в карьерных делах объективность и точность, — одновременно непропорционально усилится и пара таких непредсказуемых игроков, как Машеров и Романов. Но Машеров и Романов — это… молодо-зелено и до поры… неопасно.
— Машеров и Романов, тудеме-сюдеме-взад-назад, Ма-ашеров и Рома-а-анов! — в полголоса напевал Август Януарьевич, усиленно и продуктивно размышляя.
За этими размышлениями он и сам не заметил, как умылся, побрился, плотно позавтракал, надел коричневую западногерманскую тройку и финский, бутылочного цвета плащ, после чего спустился в личную «Чайку», с обычной черепашьей скоростью переполз город, подъехал к парадному входу здания Ста Сорока Канцелярий, поднялся к себе на пятый этаж и дал приказ начать прием граждан.
Он так глубоко задумался, что даже и не заметил, как начался сам прием граждан.
Август Януарьевич продолжал скрупулезно вывешивать шансы и попутно думать о том, что за человек генерал Пиночет (буквально с каждой минутой он испытывал к бедовому генералу все более и более усиливающуюся сугубо человеческую симпатию), итак, глава города продолжал скрупулезно вывешивать шансы, как вдруг он очнулся и осознал, что в соседнем кресле сидит и сердито молчит директор завода «Монументскульптура».
(Директор «Монументскульптуры» был весьма и весьма молодой — для директора — человек с математически правильными чертами твердого юношеского лица).
— Интересно, — спросил его Август Януарьевич, не сумевший сразу остановить разгон своей мысли, — а что за человек генерал Пиночет?
— Аугуст Януарьэвич-ч, — ответил ему директор с легким галицийским акцентом, — этого я-у не знаю. Аугуст Януарьэвич-ч! — директор горько вздохнул — Меня-у рэжут смэжники.
Буквально минуту спустя выяснилось, что юный директор должен был отлить для дружественной Эфиопии двадцативосьмитонный памятник Ленину. Бронзы для политически важного Ленина у юного директора нет. Срок сдачи объекта — сегодня.
Август Януарьевич на долю мгновенья задумался. У Августа Януарьевича, само собой, тоже не было ни грамма бронзы. Зато был бесценный, проверенный всей его жизнью рецепт по выходу из практически всех затруднительных положений.
Август Януарьевич встал и осторожно поинтересовался у собеседника, является ли он, собеседник, членом партии.
— Да, Аугуст Януарьэвич-ч, — печально вздохнув, ответил юный директор, — являусь.
— А коммунист, бл…, — проникновенно продолжил Август Януарьевич, — обязан, бл…, изыскивать внутренние резервы. В любой, бл…, ситуации.
— Аугуст Януарьэвич-ч, — запротестовал было его оппонент, — у меня-у на заводе рэзервов нет. Вообш-шэ.
— Вопрос же срыва сроков сдачи объекта, — с официальной сухостью парировал Гром-Жымайло, — будет рассматриваться на ближайшем бюро обкома. В персональном порядке.
— Аугуст Януарьэвич-ч! — взмолился директор.
— Иди, орел, иди, — пресек бесполезный спор Август Януарьевич и слегка подтолкнул собеседника к выходу, — иди и ищи свою блядскую бронзу.
Директор вышел.
За огромными резными дверями персонального кабинета Августа Януарьевича уже дожидался своей законной очереди войти внутрь председатель овощеводческого колхоза «Путь к счастью». Дожидался, как выяснилось где-то минутой позже, зря.
Ибо, как только овощевод-председатель услышал из уст секретарши команду «На вход» и на ватных от страха ногах пересек приемную, красная кремлевская вертушка на необъятном столе Августа Януарьевича еле заметно вздрогнула и издала негромкий звонок.
Август Януарьевич вскочил, сделал несколько совершенно ненужных движений, пролепетал нечто абсолютно неактуальное, типа: «О, Боже мой!» и заходившей от ужаса крутым ходуном рукой схватил трубку.
В трубке звучал баритон Ю.В. Андропова.
— Август Януарьевич, — как всегда, сухо сказал Ю. Андропов, — к вам в город с визитом направляется товарищ Пельше. Срок визита — суббота. В крайнем случае, воскресенье. Подготовьтесь заранее (трехсекундная пауза). Обязательно обговорите этот вопрос с Петром Петровичем Семибатько. Август Януарьевич, вы все поняли?
— Да, Юрий Владимирович, — каким-то удивившим его самого октябрятским фальцетом пропищал Гром-Жымайло.
— Тогда до свидания.
Раздался басовитый гудок.
**************************************************
И вот здесь известный своей невозмутимостью Август Януарьевич сперва побелел, потом поалел и велел отменить прием граждан.
— Тудеме-сюдеме, — все тем же, и не думавшим никуда пропадать пионерским фальцетом пробормотал Август Януарьевич и, неестественно высоко задирая короткие ноги, стал мерить шагами свой кабинет, не уступавший по величине хорошему футбольному полю…
— Тудеме-сюдеме, — повторил он, и на его плоское, словно блин, лицо легло выражение глубокой умственной сосредоточенности. — Тудеме-сюдеме-взад-назад, — вдохновенно напевал он.
Август Януарьевич считал варианты.
Информация, которую почел нужным довести до него товарищ Андропов, носила характер весьма и весьма тревожный. В самом первом своем приближении информация эта раскладывалась на пять составляющих.
Составляющая первая. Сам факт звонка.
(Август Януарьевич сел за письменный стол и с усилием выдернул из толстой пачки девственно чистый лист финской бумаги).
«Итак, составляющая первая, — мысленно повторил он. — Сам факт звонка».
(Август Януарьевич начертил на листке жирную букву «А» и обвил ее двумя витками колючей проволоки).
Товарищ Андропов звонил Августу Януарьевичу не каждый год, и сам факт любого его звонка был для Августа Януарьевича как — маленький орден. В другое время и при других обстоятельствах сам факт приватной беседы со вторым (а по сути – первым) человеком в государстве привел бы Августа Януарьевича в состояние безудержного административного восторга.
Но — не сегодня.
Да. Не сегодня.
Сегодня этот потенциально безудержный административный восторг был придавлен тяжелой волной животного страха, поднятого пунктами «б», «в» и «г».
Итак, составляющая вторая (она же пункт «б»).
Из того, что тов. Пельше был назван именно «тов. Пельше», а не «Арвидом Яновичем», с вероятностью… ну, скажем, девяносто девять и девять десятых процентов следовало, что старейший член Политбюро, верный соратник великого Сталина, старый пердун тов. Пельше таки продал родную чекистско-русистскую группировку и переметнулся к московско-кавказско-казахской мафии. (Людей из родной группировки товарищ Андропов звал только по имени-отчеству).
Составляющая третья. Из двух-трехсекундной паузы между словами «Подготовьтесь заранее» и «Посоветуйтесь сы… « с вероятностью… да, практически все сто процентов следовало, что старейший член Политбюро, верный соратник великого Сталина и т. д., и т. п. тов. Пельше должен покинуть город N политически опороченным. Подробности этого, как всегда, блестящего плана, хранились у Петра Петровича Семибатько — главы N-ского КГБ.
Составляющая четвертая — выводится простым сопоставлением сроков. Визит тов. Пельше в город N будет носить характер контрольно-пожарный.
И, наконец, составляющая пятая. Самая важная.
Недопоставки бронзы для политически важного Ленина были делом рук московско-кавказско-казахской мафии.
Август Януарьевич решительно утопил красную кнопку спецсвязи.
— Директора «Монументскульптуры» ко мне, — буркнул он в решетчатое окно недавно поставленного селектора.
********************************************************
— Ну, что, бл…, — волком прорычал Август Януарьевич, когда пятью минутами позже к нему в кабинет ввели молодого директора, выкорчеванного из личной «Волги» прямо в пальто и шляпе, — тебе, что, бл…, на свободе жить надоело?
— А-у-гу-уст Я-ну-арь-э-вич-ч? — недоуменно проблеял директор.
Гром-Жымайло близоруко сощурился и, на метр брызжа слюной, прохрипел свою знаменитую, вошедшую в сотни анналов фразу:
— Ты может, бл…, думаешь, что сейчас не сажают? Зря думаешь. Это они не сажают, а я, бл…, сажаю. Понял, бл…?
Юный директор выпрямился, геометрически правильные черты его лица окаменели и заполыхали алым огнем:
— А-у-гу-уст Я-ну-арь-э-вич-ч! — простонал он. — Вы можете выугнать меня из партии. Можете посадить у турьму. Это ваше право. Но бронзу поставляю не я, и взять мне ее неоткуда. Вообш-шэ.
— А мне где взять, бл …? — рявкнул Гром-Жымайло.
— Не знаю.
— А кто знает?
Директор уставился в потолок и независимо пожал плечами.
— Умник, бл…!
Гром-Жымайло злобно выпятил нижнюю челюсть и опять заходил по кабинету.
— Умник, бл… , — вновь повторил он. — Умник, бл…, — в очередной раз произнес Август Януарьевич и, столь часто гостившее на его лице выражение глубокой умственной сосредоточенности, сменилось вдруг выражением непосильной интеллектуальной работы.
— Умник, бл…! — словно какое-то магическое заклинание, все твердил и твердил секретарь обкома. — Умник, бл…! Тудеме-сюдеме. Умник бл…! Может быть? Нет, не может. Тудеме-сюдеме-умник-бл… Тудеме-сю… деме. Ту-де-ме-сю…, — Август Януарьевич остановился, как вкопанный. — Хорошо, бл…! Будет тебе бронза!
Директор выдавил кривую улыбку недоверия.
— Будет тебе бронза! Иди — работай.
И юный директор осторожно, бочком вышел в приемную.
********************************************************
Август Януарьевич снял синюю трубку городского телефона и собственноручно набрал шестизначный номер главной епархии местной православной церкви.
— Кравченко, ты? У меня к тебе, бл…, дело.
(Август Януарьевич церковных чинов и званий не признавал и, общаясь с церковными иерархами, звал их исключительно по фамилиям).
— Послушай-ка, Кравченко, на твоей е… церкви сколько, бл…., колоколов?
— Сколько колоколов? Двадцать восемь? Половину снимешь. Снимешь, говорю, и передашь на завод «Монументскульптура».
Т. Кравченко (он же архиепископ Варвсоний) попробовал было мягко возразить. Просьба секретаря обкома, осторожно начал он, является несколько необычной и несколько странной просьбой, настолько необычной и странной, что он, т. Кравченко, эту вполне, впрочем, по-человечеству понятную просьбу никак не может удовлетворить, не имея на то письменной санкции Патриарха или запротоколированного решения горисполкома.
В ответ т. Кравченко услышал долгую и однообразную ругань.
Смысл этой однообразной и долгой ругани сводился к тому, что одного-единственного гром-жымайловского звонка в Управление по делам религий хватит, чтобы т. Кравченко отправился рядовым монахом в самый дальний сибирский скит.
Т. Кравченко грустно вздохнул и выказал робкое желание пострадать за веру.
Услышав такое, тов. Гром-Жымайло от изумления стал говорить официально и литературно. Бесстрастным, словно Устав Партии, голосом он сообщил, что трудами и чаяниями небезызвестного Петра Петровича Семибатько у местного КГБ собрано на т. Кравченко сравнительно небольшое досье, толщиною в третий том «Капитала».
После чего тов. Гром-Жымайло прокашлялся и все тем же бесстрастным, словно Устав родной Коммунистической Партии, голосом прочел некоторые места из этого сравнительно небольшого досье вслух.
И вот здесь т. Кравченко, несколько, прямо скажем, опешил. Т. Кравченко… т. Кравченко прожил всю свою жизнь в условиях жесточайшей иерархии, искони свойственной Русской Православной Церкви, и был человеком очень дисциплинированным. Спорить с первым секретарем обкома ему было психологически трудно.
Кроме того, т. Кравченко был человеком грешным. А грешному человеку стыдно и страшно жить, зная, что у местного КГБ все, абсолютно все его грехи собраны в сравнительно небольшое досье толщиною… с Библию.
Господи, как же ему стыдно и страшно жить!
В общем, т. Кравченко капитулировал. Четырнадцать колоколов в тот же вечер сняли и переплавили в т. Ленина.
********************************************************
Потом говорили, что именно бычий напор Августа Януарьевича в сочетании с природной мягкостью архиепископа Варвсония, мол, и привели город N к Катастрофе.
В смысле, навлекли на него Божий Гнев.
Чего не знаем, того не знаем. Никакой информации от Господа-Бога у нас, увы, пока нет. Но мы твердо знаем одно: в полседьмого вечера колокола с собора были уже содраны, политически важный памятник уже отлит, но никаких Божьих Кар непосредственно вслед за этим не последовало.
Судите сами, читатель. На город мало-помалу спустилась не по-осеннему теплая ночь, но засидевшиеся на службе Август Януарьевич и Петр Петрович все обсуждали и обсуждали план политической дискредитации тов. Пельше.
Директор завода «Монументскульптура» совместно с заехавшим на денек из Москвы университетским дружком пил водку, ругал антинародный режим и время от времени пытался исполнить а капелла сначала Визбора («Уходит наше поколение») , а потом и Окуджаву («Надежды маленький оркестр»).
Архиепископ Варвсоний в компании отрока и отроковицы из интерната для умственно неполноценных детей вписывал очередную страничку в свое досье. Личный шофер Саня, идя на реальный риск, калымил прямо в машине Первого. Получив на лапу не много, не мало тысячу «рэ», он вез подпольного миллионера Самвела на загородный пикник с шашлыками и девочками.
Короче, в городе шла нормальная вечерняя жизнь. Август Януарьевич, Петр Петрович и зашедший на огонек т. Попрыгуй (зав. отделом) после долгих пререканий и споров, наконец, решили преподнести тов. Пельше Большой Походный Сервиз императора Петра III.
Макиавеллевское коварство этого плана заключалось в том, что лично товарищ Леонид Ильич Брежнев во время своего исторического визита в город N довольствовался Малым Походным Сервизом из 24 предметов. Таким образом, приняв не по чину богатый дар, недалекий тов. Пельше был бы навечно дискредитирован лично в глазах дорогого Леонида Ильича Брежнева.
Утвердив мефистофельский план, Август Януарьевич поехал домой. Поехал не без приключений: как доложил смущенный завгар, у его личной «Чайки» полетела трансмиссия, и Августу Януарьевичу пришлось добираться домой на дежурной «Волге», которую вел пожилой и неразговорчивый шофер Андрон.
Приехав домой, Август Януарьевич плотно отужинал, во время ужина вдрызг разругался с женой и, опечалившись от ругани, выпил немного спиртного. Выпив спиртное, Август Януарьевич плюхнулся в кресло и осоловело уставился в телепрограммку. Смотреть было — нечего! Просто нечего.
Судите сами:
17.35 (уже прошел) — худ. фильм «Ждите меня, острова!»
19.10 — футбол 1/32 финала «Динамо» (Ленинград) — «Котайк» (Абовян).
21.00 — (как положено) программа «Время».
21.45 — х.ф. «Юность Шварценеггера» (15-ая серия).
И — все!!!
Август Януарьевич плюнул и (делать-то нечего) включил футбол. По цветному телеэкрану шустро бегали маленькие армяне и нога за ногу, чуть-чуть не засыпая на ходу, передвигались здоровенные ленинградцы. Здоровенных ленинградцев подгонял профессионально взволнованный голос Николая Озерова. «Да-а… не-е-легко сегодня придется спа-артаковцам», — то и дело вздыхал популярный комментатор. (Хотя никаких спартаковцев — Август Януарьевич на всякий случай еще раз вгляделся в программку ТВ — на поле вроде бы не было). «Да-а, не-е-легко-о… — с грустью продолжил Николай Озеров, и на середине этой мастерски растянутой фразы маленькие армяне забили гол.
Август Януарьевич выругался и выключил звук телевизора.
Но и теперь, лишившись моральной поддержки Николая Озерова, армяне творили на поле все, что хотели. А уж после того, как самый носатый и волосатый, самый кривоногий и маленький и, вследствие этого, особо ненавистный Августу Януарьевичу армянин вколотил головой очередную шайбу, Гром-Жымайло, по своему обыкновению, однообразно выругался и полностью загасил телевизор.
(Нет, положа руку на сердце, Август Януарьевич почти что одинаково не любил что наглых, как танк, южан, что чересчур много строящих из себя ленинградцев. Но в данном конкретном случае Август Януарьевич — хочешь — не хочешь — болел за Питер, как за представителя — хочешь — не хочешь — славянской расы).
Итак, Август Януарьевич, по своему обыкновению, однообразно выругался и загасил телевизор.
На часах было 19.55. Ничто не предвещало случившейся ровно четыре часа спустя Катастрофы.
Директор «Монументскульптуры» на пару с университетским товарищем по-прежнему пил принесенный с завода гидролизный спирт, по-прежнему костерил антинародный режим и не забывал каждые десять-пятнадцать минут исполнять а капелла сперва — «Уходит наше поколение», а потом и — «Надежды маленький оркестр».
Архиепископ Варвсоний, охолонув от непотребств, бухнулся перед иконой на колени и до утра замаливал как дневной, так и вечерний грех.
Личный шофер Саня, в оба глаза глядя, как веселится богатый мясник Самвел, с неподдельной печалью думал, что, как ни крути, а эти черножопые жить умеют.
В главном цеху «Монументскульптуры» остывал политически важный т. Ленин.
В городе, повторяем, шла обычная вечерняя жизнь. Первый секретарь обкома, погасив телевизор, пил спиртное. Сперва он выпил свои законные вечерние 250 грамм, разрешенные (а, отчасти, даже и рекомендованные) медициной. Потом — еще 250 грамм в счет на редкость трудного дня и чегой-то неважного настроения. Потом еще 250 — в счет невиданного унижения славянской расы. Потом… потом спиртное закончилось, и Август Януарьевич отправился в комнату дочери (проверить приготовление ею уроков).
Проверяя уроки, Август Януарьевич мало-помалу впал в педагогический раж и перебил все принадлежавшие дочери грампластинки, — всех этих «Роллинг Стонз», всех этих «Битлосов», всех этих «Киссов», «Дорсов» и «Лед Дзеппелинов», всех этих блядских выродков, измывающихся над славянской расой, не исключая, естественно, группу «Ди Попл» и особо ненавидимого Августом Януарьевичем обер-волосатика Яна Гиллана.
Расколошматив пластинки (на которые, к слову сказать, пошли все карманные деньги дочери за последние два с половиной года), Август Януарьевич лег в постель и спал, как младенец.
Архиепископ Варвсоний лег спать в четвертом часу утра. Сны епископа были греховны.
Личный шофер Саня заснул в полвторого. Под утро ему пригрезилось, что самая грудастая, самая симпотная, самая клевая телка (черненькая) бросила на фиг всех этих чурок и перебежала к нему. Во сне они вытворяли та-а-акое!
Директор завода «Монументскульптура» спал, как убитый, и снов не видел. Его упившийся до безумия друг высунул голову в форточку и полночи орал по-английски, пугая прохожих:
— I’m a lovely little stork !
Глава III
Пробуждение
Проснувшись на следующий день утром, Август Януарьевич осознал, что чувствует он себя на удивление сносно. Да, чуть побаливала голова, да, сердце в груди стучало и ухало, как у влюбленного юноши, да, пол под ногами слегка подкашивало, а во рту стояла характерная похмельная сухость, но — могло быть и хуже.
Куда как хуже.
Когда тебе давно за сорок, а ты по-прежнему пьешь, как лошадь, ты можешь однажды просто-напросто лечь и не проснуться. Как Петр Иванович Глущенко. Редкостный был мудак. Директор Сыровского Дворца культуры. Лег он однажды и — не проснулся. И пил-то, главное, не особенно.
Август Януарьевич осторожно потрогал занимавшее половину груди сердце и вдруг осознал, что очень, очень хочет жить. Хочет со страшной, невообразимой доселе силой.
Он ясно припомнил лицо тов. Глущенко, намазанное толстым слоем посмертного грима. Гример перестарался, и тов. Глущенко лежал в гробу таким молодым и красивым, каким никогда не был в жизни.
Август Януарьевич снова потрогал свое не в такт стучащее сердце и неожиданно понял, что больше никогда… никогда не будет пить.
Никогда. Ни глотка. Даже вина и пива.
Это ведь страшная глупость — пить, когда тебе уже далеко за сорок, и ты уже однажды стоял в карауле у гроба товарища Глущенко.
Решение это далось ему настолько легко, что Август Януарьевич сперва в него не поверил. Он прошел на кухню, налил себе полный стакан кефира, залпом хлопнул его и осторожно прислушался к своему организму: желание не пить не проходило.
— Неужто я и в самом деле больше не пью? — спросил себя пивший без малого тридцать пять лет секретарь обкома.
— Не пью, — ответил его напрочь выжженный водкой желудок.
— Не пью, — ответило его невпопад стучащее сердце.
— Не пью, — ответил его неподвластный более алкогольному дурману мозг, скрывавший в себе, как нежданно-негаданно выяснилось, совершенно мересьевскую силу воли.
— Ну, и дела-а… — озадаченно простонал полновластный хозяин пятимиллионного города и, собрав в гармошку невысокий, веснушчатый лоб, протянул руку к настенному календарю.
Внимание! Скажи мне, читатель, что в принципе может угрожать человеку, собирающему в гармошку свой невысокий веснушчатый лоб и протягивающему свою, чуть, конечно, подрагивающую от абстинентного тремора руку к висящему перед ним настенному календарю? Какие такие опасности может таить в себе этот, пусть чуть-чуть архаичный, пусть немного смешной, но, прямо скажем, весьма и весьма надежный способ счисления времени?
Итак, внимание! И еще раз внимание! Август Януарьевич собрал в гармошку свой невысокий веснушчатый лоб, протянул руку к настенному календарю и легко, почти без усилия, выдрал страничку.
«12 сентября 1973 года», — машинально прочел он на вчерашнем, отслужившем свое листке, — 56 год Великой Октябрьской Социалистической Революции. 95 лет со дня рождения Кемаля Ататюрка, видного деятеля турецкого национально-освободительного движения. 125 лет Августу Бебелю. Советы садоводам…» — и, не дочитав «Советы садоводам», Август Януарьевич скомкал листик и равнодушно бросил его в специально для таких вот целей поставленную на кухне мусорку.
«12 сентября 1973 года», — механически прочел Август Януарьевич на наружной, открывшейся его взору странице. — 56 год Великой Октябрьской Социалистической Революции. 95 лет со дня рождения Кемаля Ататюрка, видного деятеля турецкого национально-освободительного движения. 125 лет Августу Бебелю. Советы садоводам…»
Август Януарьевич хлестко выругался, раздраженно смял страничку и со злостью выбросил ее в мусорную корзину.
«12 сентября 1973 года», — прочел он на очередном, покрывавшем календарь листике, — 56 год Великой Октябрьской…» И так далее, слово в слово, вплоть до «Советов садоводам».
Еще один листок — вновь 12 сентября.
Еще один листок — вновь 12 сентября.
Еще один листок — тоже.
Короче, минуту спустя никакого календаря на кухонной стенке не было, а рядом с ней на вощеном паркетном полу возвышалась неопрятная груда серо-желтых страничек, по большей части грубо скомканных и криво выдранных.
На всех страничках стояло одно и то же число. 12 сентября 1973 года. На всех листках сообщалось о 95-летии Кемаля Ататюрка и 125-летии Августа Бебеля.
Речь Августа Януарьевича мы, помнится, обещали приводить в виде только и исключительно подцензурном. Неукоснительно следуя этому, столь невовремя данному нами обету, мы вынуждены воспроизвести произнесенный Августом Януарьевичем семиминутный красочный монолог в следующем виде:
— Да …………………………….. лысый…..! ……..! ……….!! …………? …………….. Чучмеки!…….. нюх…………….. нос……………… глаз……………… славянской…….. расы…………………… !!!!………………………….. календарь!
После чего, отдышавшись, Август Януарьевич привычным жестом открутил ручку радио. Радио спело гимн и шершавым утренним голосом сообщило о свержении президента Альенде.
— Кроме этого очкастого у них и тем других нету! — в сердцах прокричал Август Януарьевич и тут же о сказанном пожалел. Ведь очки носил не только Альенде. Очки носил еще и… Ю. В.
В смысле — лично товарищ Андропов.
— Это я про Альенде, — робко пояснил Август Януарьевич в ту сторону, где, как он полагал, должно было находиться подслушивающее устройство, после чего быстро-быстро оделся, тихо-тихо позавтракал и раньше срока поехал на службу.
На службе, в просторном предкабинетном предбаннике, его давно уже дожидались тов. Семибатько и зашедший на огонек т. Попрыгуй (зав. отделом). Тут же, сначала в предбаннике, а потом в кабинете состоялось кратенькое рабочее совещание на тему: подготовка к историческому визиту тов. Пельше в свете последних указаний тов. Андропова. Совещание было в самом, что ни на есть, разгаре, когда кремлевская вертушка на необъятном столе Августа Януарьевича еле заметно вздрогнула и издала мелодичный звонок.
Звонил товарищ Андропов.
— Август Януарьевич, — как всегда, сухо сказал товарищ Андропов, — к вам в город с визитом направляется товарищ Пельше. Срок визита — суббота. В крайнем случае, воскресенье. Подготовьтесь заранее. (Трехсекундная пауза). Обязательно обговорите этот вопрос с Петром Петровичем Семибатько. Август Януарьевич, вы все поняли?
— Да, Юрий Владимирович, — упавшим куда-то в область желудка голосом прохрипел Гром-Жымайло.
— Тогда, до свидания.
Раздался басовитый гудок.
— Ну, — преувеличенно громко, с развязностью практически равного обратился к Августу Януарьевичу Петр Петрович, — какие Цэ-У дал Ю-Вэ?
Август Януарьевич ничего не ответил.
— Ю-Вэ дал свое «фэ»? — продолжал благодушествовать Петр Петрович. — Он, небось, намекает… — здесь главный N-ский чекист наконец-то заметил выражение лица своего шефа, — Август Януарьевич, что… Юрий Владимирович нами недоволен?
— Нет, — произнес Август Януарьевич, наконец, догадавшийся положить на место трубку и закрыть рот. — Юрий Владимирович нами доволен … Товарищ Попрыгуй, немедленно освободите помещение.
— Пе-е-етя, — прошелестел Август Януарьевич в самое ухо начальнику КГБ, когда т. Попрыгуй с подчеркнуто безразличным лицом вышел из кабинета. — Пе-е-етя, — повторил он, лихорадочно соображая, можно ли говорить то, что он собирается говорить, не только начальнику КГБ, но и, вообще, кому бы то ни было на свете. — Пе-е-етя, у Ю-Вэ проблемы. Большие проблемы. С головой.
— Э? — удивился Петр Петрович.
— Пе-е-етя, — продолжил Август Януарьевич все тем же свистящим шпионским шепотом, все так же не отрывая своих пересохших от ужаса губ от уха главы спецслужбы. — Пе-е-етя, ведь он повторил мне все, что говорил вчера. Все то же самое. Слово в слово.
— Ав-в-вгуст?
— Пе-е-етя. Клянусь! Как коммунист коммунисту.
— Ав-в-вгуст! — ответил начальник N-ского КГБ, чуть заикаясь (он заикался в минуты волнения). — У Ю-Вэ с головой все о-окей. С-сам знаешь, какая у него голова. Ав-в-вгуст, это он что-то хотел тебе сказать, а ты и не понял.
— Ты думаешь, Петр?
— Ав-в-вгуст! Я знаю Ю-Вэ (ты в к-курсе) еще по Венгрии. П-по п-пятьдесят шестому. Ю-Вэ на ветер слов не бросает. Н-никогда. Н-ни за что. Это он что-то хотел тебе сказать, а т-ты и не понял.
— Что-то хотел сказать? — озадаченно переспросил Август Януарьевич.
— Н-ну, да. Что-то.
— Что-то хотел сказать?
— Ч-что-то.
— ЧТО ЖЕ ЭТО ТАКОЕ он хотел мне сказать, что нельзя говорить по спецтелефону?
— Ав-в-вгуст?
— П-петр?
— Ав-в-вгуст?
— П-петр?
— Товарища Пе-е-ельше? — наконец, обреченно выдохнул Гром-Жымайло.
— Ага, — спокойно констатировал Петр Петрович. — Л-ликвидировать. Н-на хер.
— А на фига?
— Ю-Вэ виднее.
— Ну да, а потом нас же с тобой и посадят.
— Август Януарьевич! — оскорбленно отчеканил Петр Петрович. — Ю-Вэ своих людей не сдает. Н-никогда. Н-ни за что. У нас, у чекистов, с этим строго.
(«А у нас, у коммунистов, — грустно подумал Август Януарьевич, — с этим запросто. Сдадут — и пикнуть не успеешь»).
Но выбора что так, что так — не было.
Пришлось Августу Януарьевичу и Петру Петровичу срочно вернуть т. Попрыгуя из приемной и тезисно, в общих чертах, набросать черновой макет покушения на тов. Пельше. Тов. Пельше было решено застрелить. Бывалый т. Попрыгуй предложил застрелить тов. Пельше в специально оборудованном охотничьем домике, с тем, чтобы потом выдать его кончину за несчастный случай на охоте.
После трех с половиной часов обсуждения план утвердили.
Конкретное руководство операцией было возложено на т. Попрыгуя.
На тов. Семибатько — общий контроль за исполнением.
Утром следующего дня, придя, как всегда, к девяти часам на работу, Август Януарьевич с самого утра испытывал известное напряжение. Ровно в 10.02 кремлевская вертушка на необъятном столе Августа Януарьевича еле заметно вздрогнула и издала мелодичный звонок.
Звонил товарищ Андропов.
— Август Януарьевич, — как всегда, сухо сказал товарищ Андропов, — к вам в город с визитом направляется товарищ Пельше. Срок визита — суббота. В крайнем случае, воскресенье. Подготовьтесь заранее. (Трехсекундная пауза). Обязательно обговорите этот вопрос с Петром Петровичем Семибатько. Август Януарьевич, вы все поняли?
— Да, Юрий Владимирович, — обреченно выдавил Гром-Жымайло.
— Тогда, до свидания.
Раздался басовитый гудок.
— Ну, — нетерпеливо переспросил тов. Семибатько, с самого утра стоявший рядом на стреме. — Оп-п-пять?
— Да, — кивнул головой Гром-Жымайло. — Опять.
— Слово в слово?
— Да. Слово в слово.
Последовало минут семь или восемь густой, как гуталин, тишины.
**************************************************
— Ав-вгуст? — наконец, произнес тов. Семибатько.
— Ну? — недовольно переспросил первый секретарь обкома.
— Ав-в-вгуст, т-ты н-ни о чем не д-догадываешься?
Август Януарьевич никогда не был дураком. Многие считали его дураком, но он не был дураком. Он был хамом, свиньей, мерзавцем, сволочью, но — не дураком. Он все давно понял.
— Ну… догадываюсь. Что делать-то будем?
— Ты — п-первый секретарь. Ты и д-думай.
— Думай. Легко сказать, бл… .
— Ав-в-вгуст! Ты — п-первый секретарь обкома. Т-тебе п-принимать решение.
— Решение! (Долгая однообразная ругань). А потом ты же меня и посадишь.
— С-скажут — п-посажу. А решение тебе принимать.
— Ладно, — Август Януарьевич встал и впился в Петра Петровича своим долгим, холодным, строгим, многократно описанным десятками мемуаристов взором. — Хорошо. Решение принято. Звонить Юрию, бл… , Владимировичу. Исполняйте.
— Кто — «исполняйте»? — удивился Петр Петрович.
— Ты. Звони Ю-Вэ.
— Звони с-сам. — твердо ответил Петр Петрович.
— Как коммунист коммунисту приказываю!! — заорал Гром-Жымайло. — Звони Юрию, бл… , Владимировичу!!!
— Как ч-чекист отвечаю: звони с-сам.
— Товарищ Семибатько! Я вам приказываю.
— Товарищ Гром-Жымайло! Я вам отвечаю: звоните сами.
— Ладно, — Август Януарьевич сел и вновь припечатал Петра Петровича своим навсегда вошедшим в историю взглядом. — Хорошо. Позвоню. Я-то, бл…, позвоню. Но тебе это, Петр, запомню.
**************************************************
Ослабевшей от страха рукой Гром-Жымайло снял теплую телефонную трубку и вновь свалившимся куда-то в область желудка голосом просипел:
— Говорит город N. По срочному делу товарища Андропова.
Полминуты спустя из перламутрово-розовой трубки полился удивительно близкий голос тов. Андропова.
— Да. Я слушаю. Я слушаю. Да.
— Юрий Владимирович, Гром-Жымайло у телефона.
— Очень рад, Август Януарьевич. Здравствуйте еще раз. В чем состоит ваше срочное дело?
— Юрий Владимирович, какое сегодня число?
— Август Януарьевич, вы… — сухой баритон замолчал на пару мгновений, — вы… сошли с ума?
— Юрий Владимирович, КАКОЕ СЕГОДНЯ ЧИСЛО?
— Сегодня — 12-е, товарищ Гром-Жымайло. У вас — все?
— Да, Юрий Владимирович.
— Тогда, прощайте.
Раздался басовитый гудок.
Август Януарьевич задумчиво произнес:
— Дела-а…
— Ч-что он о-ответил?
— Что-что… 12-ое.
— Ну, это в Москве. А у нас?
— А я знаю? Кто в городе отвечает за время? Кто в этом городе отвечает за время? Ты, бл… , КГБ или не КГБ?
— Ав-в-вгуст, — обиделся Петр Петрович, — причем з-здесь мой КГБ? За время отвечают эти… как их… а-астрономы. Из… этот, как ее… К-кульмановской обсерватории.
— Черт с тобой. Зови астрономов.
С полным текстом "Несовременных сказок" можно ознакомиться по адресу: http://www.ozon.ru/context/detail/id/4231658/
