...в какой-то момент что-то случилось и с моими ушами, и однажды мама вызвала такси (сама она не водила машину) и повезла меня к доктору – серьезному специалисту, каких на дом не вызывают. Мне было все равно, на чем он специализировался – на ушах, или на носах, или на горле, или на всем разом, потому что у меня был жар, а всякий раз, как я пытался сглотнуть, я жмурился от боли.
Доктор осмотрел мои уши. Как мне показалось, он уделил особое внимание левому. После чего уложил меня на кушетку. “Подожди минутку, Стиви” – сказала медсестра, приподняла мне голову с подушки и положила под нее полотенце. Мне бы стоило догадаться, что что-то не так в Датском королевстве. Кто знает, может я и догадывался.
Я почувствовал острый запах алкоголя. Потом услышал щелчок – доктор открыл стерилизатор. Потом доктор подошел ко мне, и я увидел в руке у него иглу – длинную, как моя школьная линейка – и напрягся. Доктор ободряюще рассмеялся, и соообщил мне ложь, карать за которую нужно каждого из них (причем срок заключения должен удваиваться, если жертва ребенок): “Успокойся, Стиви. Расслабься. Это не больно.” Я ему поверил.
Он вставил иглу мне в ухо и пробил ей барабанную перепонку.
Я никогда не чувстовал такой боли, ни до, ни после. Единственное, что может с ней сравниться – мой первый месяц после того, как летом 1999-го года меня сбила машина. Та боль длилась дольше, но она не была такой острой. Эта же боль была совершенно невероятна. Я закричал. А в голове был еще этот звук – громкий хлюпающий звук, с которым из моей головы что-то высасывалось. Из уха полилась мутная жидкость. Было похоже на то, как если бы я стал плакать еще и через ухо. Я оторвал от подушки голову, и кричал, глядя на доктора и медсестру, не понимая, что происходит. Потом я посмотрел на полотенце, которое было у меня под головой. На нем было большое влажное пятно. А еще на нем были изящные завитки желтого гноя.
“Все,” – сказал доктор, хлопнув меня по плечу. “Ты храбрец, Стиви. Теперь – все.”
На следующей неделе мама снова вызвала такси. Мы опять поехали к доктору, специалисту по ушным болезням (насколько я помню, болезнь называлась отит), и я снова оказался на кушетке, с полотенцем под головой. От доктора исходил тот же запах алкоголя – запах, который у меня ассоциируется, как, я думаю, и у многих, с болью, болезнями, насилием. Но у меня он до сих пор ассоциируется еще и с ней – с длинной иглой.
Доктор опять уверял меня, что будет не больно, и я опять ему поверил. Не совсем поверил, но достаточно, чтобы вести себя правильно, когда игла проникала в ухо. Было больно. На самом деле, было почти так же больно, как в первый раз. Этот чмокающий звук был еще громче. Теперь это был поцелуй гиганта.
“Все,” – сказала медсестра, когда я барахтался в луже гноя. “Чуть-чуть больно, но ты ведь не хочешь быть глухим? К тому же, теперь-то с этим точно покончено.” Я верил в это почти пять дней, а потом снова такси остановилось у нашего подъезда. И мы опять поехали к доктору. Я помню, как таксист говорил маме, что если она не заставит меня заткнуться, он съедет на обочину и выбросит нас из машины.
И снова была кушетка, и полотенце под головой, и мама, ожидавшая меня в холле с журналом, который она все равно не могла читать от волнения (во всяком случае, именно так мне хочется себе это представить). Снова острый запах алкоголя, опять доктор поворачивается ко мне с иглой длиной с мою школьную линейку. Снова улыбка, обходительность, уверения, что в этот раз не будет больно.
После тех посещений доктора, с тех пор, когда мне было еще шесть лет, это стало одним из главных моих правил: обманул меня – пусть не мне, а тебе будет стыдно; опять обманул меня – стыдно должно быть мне. Но если ты обманул меня в третий раз – стыдно должно быть нам обоим.
В третий раз на докторской кушетке я кричал и отбивался ногами – как только ко мне подносили иглу, я пинал по держащей ее руке. Наконец, медсестра позвала мою маму и вдвоем они смогли удерживать меня какое-то время – время, достаточное для того, чтобы доктор расправился со мной. Но я кричал так громко и долго, что, кажется, до сих пор слышу этот крик в какой-то дальней долине моего сознания, и мой последний выкрик все еще эхом разносится по ней.
