Когда я училась в школе, то каждый год каждый класс соревновался за звание быть лучшим. Для этого утраивались всякие субботники, соревнования и конкурсы. На субботниках, проходящих еженедельно, мы драили парты, стены, полы и выгребали кучи мусора, что находились на заднем школьном дворе; на соревнованиях прыгали и бегали вокруг школы, а на конкурсах демонстрировали свои таланты.
Где-то после нового года, всегда ближе к весне проходили два самых главных школьных конкурса: конкурс песни и конкурс строя и песни. Все это сопровождалось предварительными репетициями и тренировками – что ж, дела обычные школьные. Этих конкурсов было много за десть лет пребывания в школе, и мало что удержалось в памяти, кроме одного конкурса - самого незабываемого.
Училась я тогда в шестом классе. Нашей руководительницей была учительница математики Елизавета Алексеевна. Она пришла к нам в пятом классе, сразу после института, и целеустремленно принялась вытягивать свой подопечный класс на пьедестал почета.
Первым делом Елизавета Алексеевна удумала повысить успеваемость, а так как сама она преподавала математику, то естественно, это самой наукой, царицей всех наук, мы и занялись. Дополнительно. После шести уроков. Шесть дней в неделю. До десяти часов вечера.
Аргумент у Елизаветы Алексеевны был один – вы мне потом еще спасибо скажете!
И вот после всех уроков наш класс уныло брел в математический кабинет. Все другие ученики, у которых классные руководительницы были учителями истории, английского языка, географии и прочих предметов – счастливые бежали домой, по пути смеясь над нами.
Елизавета Алексеевна встречала нас в коридоре и следила, чтобы никто не ускользнул. Елизавета Алексеевна чесала всех под одну гребенку, и никому не делала исключения. Дополнительно изучать математику должны были все – и успевающие ученики и хронические троечники. Стимула отличаться на уроках не было никакого, потому что “пятерки” и “четверки” не освобождали от повинности дополнительных многочасовых занятий ежедневно.
Поначалу Елизавета Алексеевна пыталась объяснить математику спокойно и доброжелательно. Она чертила на доске параболы, шутила про биссектрису маленькую крысу, улыбалась и терпеливо вырисовывала дроби. Через месяц ее объяснения уже, как правило, сопровождались истошными криками и долблением указкой по партам и школьной доске. Обычно после таких ударов с доски падали огромные циркули и прочие математические принадлежности, которые были картинно развешены по низу. При этом Елизавета Алексеевна ужасно сожалела, что не может применить к нам силу, ибо она была искренне уверена, что тогда дела пошли бы в гору.
Не смотря на ее ухищрения, успеваемость никак не хотела подниматься, и даже чуть-чуть упала из-за того, что слишком много наш класс стал заниматься математикой в ущерб другим предметам. Елизавета Алексеевна чуть-чуть сбавила нагрузку и сократила продолжительность занятий до половины девятого вечера, но не потому, что жалость проникла в ее учительское сердце. Вовсе нет! произошло это из-за того, что обеспокоенные встревоженные родители стали приходить в школу за своими пропавшими детьми. Начались скандалы, и только поэтому Елизавета Алексеевна решила убавить свое рвение.
Видя, что на этом поприще ничего добиться сверх естественного от обычных учеников оказалось невозможным, Елизавета Алексеевна сменила тактику и решила направить свою созидательную энергию в другое русло. Она объявила, что ее класс должен быть самым ухоженным и лучшим по внешнему виду. И вот, на очередном классном часу, наша классная руководительница торжественно зачитала нам необходимые для этого требования, которые вызвали у меня страшное внутреннее негодование.
Отныне все девочки должны были приходить в свой класс на полчаса раньше и иметь при себе сменную обувь- туфли и легкие белые колготки. Теперь в теплых темных штанах или гамашах дойти можно было только до школы, быстро пробраться незамеченной в класс, где под надзором своей учительницы переодеться так, как было угодно ее душе. Температурный режим, который царил в осеннее и зимнее время в школе, в расчет не принимался, так как внешний вид был главнее всего.
Я впала в тоску по поводу того, что придется тащить с собой в школу еще полгардероба помимо всего книжного шкафа, но для начала я решила ослушаться Елизавету Алексеевну и прийти в школу как обычно, в теплых гамашах, в сапогах, но без сменной обуви и колгот. В тайне я надеялась, что у меня найдутся единомышленницы среди девочек, но все они, как одна, явились на следующий день с вещмешками и на полчаса раньше, а я получилось, что опоздала, потому что пришла к звонку первого урока как мальчики, которых никак не коснулись проблемы внешнего вида.
Елизавете Алексеевне я сказала, что забыла вещи дома. На первый раз меня ожидало прощение, хотя обычно в таких случаях незамедлительно поступало указание мыть полы в классе вне очереди, но на сей раз эта чудесная очередь была слишком длинна.
Между тем, все девочки переоделись в нашем классе, аккуратно сложили свои теплые зимние штаны на задней пустой парте, в дальнем углу оставили свои сапоги и направились изучать науки. Надо заметить, что мы кочевали из класса в класс. Для каждого предмета был свой разукрашенный пособиями кабинет. И естественно в наш класс тоже приходили другие ученики- хулиганы.
Прошло три урока. Наступила большая перемена, которая ознаменовалась дикими мальчишечьими воплями: “Сифа! Он сифа!!! “
В школьном коридоре пыль стояла столбом, слышалось ржание и топот. Пацаны играли в “сифу “ и с наслаждением кидали друг в друга девчоночьи гамаши. Тот, в кого попадали штаны, объявлялся “сифой “. Звание было смешным и позорным. Смыть его с себя можно было только одним способом: запустить в кого-нибудь другого женской одеждой и, следовательно, игра была бесконечной.
Использованные гамаши стыдливо валялись на полу, лестницах, в углах коридора, а из нашего математического класса бессовестные мальчишки как флаги вытаскивали новые и безжалостно бросали их в бой.
Как назло, Елизавета Алексеевна, строгая блюстительница порядка, куда-то ненадолго удалилась, но в коридоре объявилась растерянная завуч. Однако, в пылу сражения никто не обратил на нее внимание. Мальчишки стремились засифить всех подряд, а девочки пытались отобрать свою одежду.
Лишь только звонок с большим трудом вернул всех в чувство реальности. Учащиеся стали разбегаться по классам. Уроки начались с десятиминутным опозданием.
Пунцовая Елизавета Алексеевна бегала с опрятными девочками в белых колготках по всей школе и собирала гамаши, а завуч время от времени что-то гневно ей высказывала.
Такой вот неудачей завершилось еще одно благое дело нашей классной руководительницы. Больше она старалась не заикаться о внешнем виде, лишь к праздникам просила девочек прийти в белых фартуках, а мальчиков в белых рубашках, и чтобы у всех были проглажены пионерские галстуки.
Елизавета Алексеевна была натура неуемная. Неудачи, конечно, расстраивали ее, что незамедлительно отражалось на нас, учениках, но ни в коем случае эти неудачи не отбивали у нее желания добиться заветной мечты, и увидеть свой класс в рядах самых лучших, на которых бы держала равнение вся школа.
Нельзя сказать, что Елизавета Алексеевна заставляла нас только учиться, мыть полы и примерно себя вести. Наша классная руководительница устраивала нам и развлечения – по субботам. Развлечения назывались “ чаепития”.
Под музыку, льющуюся с пластинки, мы жевали печенья и конфеты, заранее принесенные из дому, и запивали все это чаем. Елизавета Алексеевна стояла в дверях и смотрела на всех свысока.
Однажды под новый год наша строгая учительница размякла и даже разрешила всем потанцевать, но так как с чаю много не натанцуешь, а Елизавета Алексеевна видимо это не знала, то все остались сидеть на своих местах.
Тогда она вышла в центр класса и принялась плясать, нелепо размахивая руками и выкидывая длинные ноги в тяжелых валенках вперед и назад.
( Надо заметить, что фигура у Елизаветы Алексеевны была довольно-таки странная. Скорее всего, она сама себя так держала. Из-за высокого роста наша учительница очень сильно сутулилась и выпячивала вперед живот. Все это, делало ее похожей на тощий вопросительный знак.
При ходьбе Елизавета Алексеевна сильно размахивала руками и частила огромными неженскими шагами.
Из одежды Елизавета Алексеевна предпочитала огромные юбки и бесформенные свитера, а сверху обязательно покрывалась теплой шалью. Зимой она носила валенки, шубу и лохматую песцовую шапку.
Лишь однажды на праздник 8 Марта Елизавета Алексеевна пришла в прозрачной красивой шифоновой блузке бирюзового цвета и облегающей юбке. На ногах ее были туфли на шпильке и капроновые колготы.
Наш класс ахнул при ее виде. Девочки стали перешептываться на весь класс:” Какая красивая…какая красивая…”
Елизавета Алексеевна засмущалась и накинула на сразу же ссутулившиеся плечи шаль. Видение моментально исчезло, но с той поры мы поняли, что учительница наша- настоящая женщина, только в школе этого показывать было никак нельзя.)
Танцевала Елизавета Алексеевна одна недолго. Несколько девочек кинулись делать то же самое, чтобы не поставить свою учительницу в неловкое положение.
Только вот чаепития с танцами продолжались совсем недолго. Елизавета Алексеевна видя, что политика пряника вообще не приносит никаких результатов и даже частично развращает учеников, решила исправить свою самую большую ошибку в начинающейся педагогической деятельности.
И вот, на очередном классном часу, проводившемся в понедельник, после уроков, перед дополнительными математическими занятиями, наша классная руководительница, отчитав всех подряд и выдав внеочередные наряды на мытье полов, парт и коридорных стен, заявила что теперь чаепитий не будет.
Трудно упомнить все деяния Елизаветы Алексеевны, но их было не мало. Она хотела любой ценой сделать наш класс лучшим из лучших. По неизвестным причинам другие параллельные классы хоть и изредка, но радовали своих руководительниц, у нас же было все наоборот. Происходило это, может быть, потому что Елизавета Алексеевна очень любила кричать, ругаться и обзываться. Кое-кому даже пару раз досталось указкой.
Но, как известно, все возвращается, и прошло четыре года, ученики повзрослели, оскорбления стали изощрений, дополнительные занятия длиннее, технический прогресс усовершенствовался, и в один не прекрасный момент все было зафиксировано на магнитофон униженными детьми и выслано в газету “ Пионерская правда“. Корреспондент из Москвы в нашей провинциальной школе наделал много шуму.
Слава Богу, я в этой отвратительной истории не принимала никакого участия в виду того, что за год до этого с радостью перешла в другую новую школу, что была построена в нашем микрорайоне. Тогда моих бывших одноклассников осуждали почти все и говорили, что очень плохо было таким образом жаловаться на учительницу, что дескать нужно было просто с ней поговорить, предупредить ее. Может быть, как знать…как знать.
С той поры Елизавета Алексеевна стала вести себя цивилизованно, отменила дополнительные занятия и дала свободу своим ученикам. Крепостное право упразднилось.
В шестом же классе все только набирало обороты, и никто не знал чем же закончиться первый опыт классного руководства молодой фанатичной учительницы.
Наступил новый год. На каникулы Елизавета Алексеевна, на удивление всем, задала нам решать очень много примеров, чтобы даже на заслуженном зимнем отдыхе мы не смели расслабляться. Естественно, никто из нас, учеников, не выполнил ни одного из положенных заданий. Всем казалось, что Елизавета Алексеевна либо пошутила, либо после каникул напрочь забудет о своем предновогоднем сумасбродстве.
Только на первом же уроке математики в новом году, наша классная руководительница потребовала показать домашнее каникулярное задание.
Гневу Елизаветы Алексеевны не было предела. Обычно в такие минуты она краснела, начинала ругаться и стучать указкой по партам. В новом году все осталось без изменений.
Уже этим же вечером, наш класс пыхтел над формулами и графиками, а Елизавета Алексеевна расхаживала между рядами и обещала устроить нам развеселую жизнь.
По окончании дополнительных занятий наша учительница объявила нам о своих наполеоновских планах на новый год. От ее желаний все пали духом. Елизавета Алексеевна поклялась, что повысит нашу успеваемость, а также наш класс наконец-то займет первое место в весенних конкурсах строя и песни, и просто патриотической песни.
Для этого Елизавета Алексеевна решила составить новый, более рациональный, график дополнительных ежевечерних занятий.
Мудрая учительница решила посвятить математике всего час, а остальные полтора-два часа отдать подготовке к конкурсу строя и песни. Надо ли уточнять, что это должно было происходить каждый вечер после основных школьных занятий? Добавлю, что в понедельник еще полагался классный час, на котором Елизавета Алексеевна по обыкновения отчитывала всех подряд. Но классный час был самым простым испытанием, потому что на нем не надо было маршировать, горланить песню, решать примеры под стук указки. Нам нужно было только сидеть и слушать, ну иногда стоять и слушать, но это было проще, нежели напрягаться умственно и физически.
Итак, послеурочная жизнь в новом году была у нашего класса насыщенна до предела, и все благодаря стараниям Елизаветы Алексеевны. Другие, параллельные нам классы никогда дополнительно не изучали никакие предметы, даже математику, которая у них была на том же уровне, что и у нас. Происходило это потому, что влияние нашей учительницы было не безгранично. К конкурсу строя и песни они собирались готовиться, но намного позже, за месяц до его проведения. Мы же были избранными во всех смыслах.
Для нас наступили черные дни. В школе мы проводила не меньше семи-восьми часов. Нагрузка была непомерна, но Елизавету Алексеевну это мало волновало. Она не щадила никого – даже себя.
Из-за того, что занятия с нами завершались в десятом часу вечера, Елизавета Алексеевна попасть к себе домой ( жила она в двух часах езды от школы) никак не могла по причине того, что в то время были ужасные перебои в работе автотранспорта. К нашему великому сожалению, у Елизаветы Алексеевны было, где перекантоваться. Ночевала она у своей подруги, такой же учительницы, которая проживала в двадцати минутах ходьбы от школы. Фактически, Елизавета Алексеевна жила у нее и только по воскресеньям навещала свою семью. А дома ее ждала мама и маленькая дочка, но даже это не было веской причиной, чтобы пораньше освободиться от тренировок, отпустить нас, а самой поехать домой.
Наша классная руководительница была самой настоящей фанатичкой своего дела. Самое примечательное то, что ее никто не заставлял проводить дополнительный занятия по математике, ей за это не платили деньги, не давали грамот, не вешали ее фото на доску почета. Занималась Елизавета Алексеевна всеми этими неблагодарными, но благородными делами по собственному волеизъявлению.
И вот мы должны были начать готовиться к конкурсу строя и песни, который по обыкновения проводился в середине апреля. Нам была дана установка, что мы будем самыми лучшими и обязательно добьемся победы.
Была середина января. В запасе у нас было три месяца. Елизавета Алексеевна решила не терять времени даром и начать муштру незамедлительно. Она успокоила нас тем, что наши действия на конкурсе благодаря многомесячным тренировкам будут уже почти автоматическими, машинальными, чеканно-филигранными, безошибочными.
Началась интенсивная подготовка. Первым делом была выбрана песня, под которую мы, со знаменем на перевес, должны были отмаршировать пред строгим жюри, состоявшего из придирчивых завучей, гневного директора школы и каких-то придурковатых гостей.
Песня, на которую пал выбор Елизаветы Алексеевны, называлась “Сигнальщики-горнисты”.
Начиналась она, если мне не изменяет память, так:
Это навсегда ребята, помнить то, что сердцу свято.
Предвоенный класс десятый- все дороги впереди;
А те мальчишки только и успели- надеть свои солдатские шинели
И не сказав, последнего Прости, в бою сумели родину спасти.
Далее следовал припев. Из него я помню только два слова: сигнальщики-горнисты.
Елизавета Алексеевна со слезой в голосе прочитала нам лекцию о подвигах детей в годы войны, потом звонко затянула песню, показывая как надо петь.
Целый час, мы, стоя за партами гнусавили из последних сил:”Сигнальщики-горнисты, сигнальщики-горнисты…. “
Елизавета Алексеевна была недовольна и периодически морщилась, стучала указкой по партам. На сей раз, больше всего досталось моей парте, потому что она была ближе всего к Елизавете Алексеевне, да и пела я не ахти как.
Добившись более-менее сносного пения, учительница вывела нас в опустевший, вымытый уборщицей, школьный коридор и велела построиться по росту. Я оказалась второй ( в тот год у нас в классе объявился мальчик, который был чуть выше меня).
Впереди нашей шеренги встал знаменосец – рыжий в конопушках пацан. Красное маленькое знамя с дедушкой Лениным в пятиконечной звезде посередине полотна, которое он держал в своих руках, было ему к лицу.
Шеренге обязательно полагался командир. Полномочия были отданы все тому же рыжему знаменосцу. Командир-знаменосец должен был отдавать приказы зычным голосом и руководить нашим отрядом юных пионеров.
Команд было очень много. Мы должны были мобильно и без проволочек превращать шеренгу в компактный отряд в два, три и четыре ряда; меняться местами в строю; поворачиваться кругом; отдавать пионерскую честь; равняться на знамя; тянуть носок; кричать речитативом девиз с речевкой. И самое главное, в строю, на полных парах, шагая в ногу, исполнить заветную песню про сигнальщиков-горнистов.
Судите сами- была ли выполнима наша миссия? Елизавета Алексеевна ни на йоту не сомневалась.
В тот вечер мы, крича песню, промаршировали по периметру полутемного пустого школьного коридора на менее десяти раз. Учительница наша орала, бесилась, удивлялась тупости, неповоротливости, непроходимости своих подопечных учеников.
Она упоительно показывала нам, как надо поднимать ноги при маршировке. Клетчатая длинная юбка ее раздувалась, валенки стучали по бетонному полу, руки ходили туда-сюда. Елизавета Алексеевна в те минуты походила на сломанную мельницу под ураганным ветром.
Если бы не закрытие школы на ночь, то стройподготовка была обеспечена нам до утра или до спасительного пришествия испуганных родителей. Однако, благоразумие взяло верх у Елизаветы Алексеевны, и в девять часов вечера она нас отпустила.
С тех пор, мы каждый вечер, сначала прорешав кучу примеров, маршировали с песней по школьному коридору допоздна. Во время изнурительных репетиций хотелось пить, кушать и вообще все остальное. Елизавета Алексеевна прекрасно знала о наших желаниях, но перерывов никогда не делала.
Ну и действительно, кушать и пить было негде, потому что столовая закрывалась в три часа, а потом на полный желудок маршировать вредно, а обо всем остальном умалчивалось, так как пионеры должны стойко и терпеливо переносить тяготы учений, потому что тяжело в ученье – легко в бою, а писить и какать нужно дома.
В мучениях прошло два с половиной месяца. Действия наши и вправду были доведены до автоматизма. Каждый раз, выскакивая из класса, мы моментально строились в шеренгу, по команде разбегались, потом снова строились и как заведенные роботы чеканили шаг под песню. При этом можно было совсем не думать о звучащих командах, потому что все уже проходило на автопилоте, почти с закрытыми глазами.
Елизавета Алексеевна наконец-то стала получать хоть самое мало-мальское удовлетворение от нас, но репетиции не сократила и все время твердила:”Ну, давайте еще разок повторим. Ну, еще закрепим успех. Ну, предпоследний раз. Ну, последний.”
На переменах, между собой, мы обычно костерили свою классную руководительницу и в хвост и в гриву. Придумывали ей некультурные прозвища; желали, чтобы она заболела гриппом. Однажды это случилось, но Елизавета Алексеевна не слегла как всякий нормальный человек. Закутавшись в шаль, гундосым голосом, захлебываясь от соплей, она кричала на нас и требовала, чтобы мы четче чеканили шаг.
Нам ничего не оставалось делать, как подчиняться беспрекословно, потому что Елизавета Алексеевна умело подавляла любой бунт и почти тотально следила за своими никчемными учениками.
До конкурса оставалась неделя, и Елизавета Алексеевна заранее решила обсудить, в какой одежде мы будем выступать. Ей хотелось идеального соответствия, но даже при стандартном пошиве школьной формы, всегда было небольшое расхождения в ученической униформе.
Сначала Елизавета Алексеевна поставила условие для всех : черный низ, белый верх – это для мальчиков, а для девочек черно-белый низ и белый верх. Проще говоря, у мальчиков белая пионерская рубашка и черные брюки с темными туфлями. У девочек черная юбочка с белыми колготами и темными туфлями, белые банты и пионерская рубашечка. Но тут случилась оказия. Очень многие к апрелю выросли из стандартных пионерских рубашек, которые шились одного размера на всех пионеров.
У меня была такая рубашечка в гардеробе. С погончиками, золотистыми пуговками, с накладными кармашками и пионерской эмблемой на рукаве. Когда я достала ее из шифоньера и с трудом напялила на себя, то пришла в жуткое смущение: из рукавов торчали длинные руки, голые по локоть, на груди пуговицы разошлись и норовили отлететь пулями ( как в кино “Брильянтовая рука ” у Светланы Светличной выстрелившая застежка от лифчика), а сама рубашечка стала мне настолько коротка, что выглядывал пупок. Сейчас бы такую модерновую вещь назвали эксклюзивным топиком, но тогда в таком виде нельзя было показываться на глаза никому, чтобы не загреметь прямиком в сумасшедший дом.
Времени до конкурса было еще много и поэтому в одежду были внесены корректировки. Для девочек рубашка и юбка были заменены на школьное платье и белый фартук. Для медленно растущих мальчиков все осталось по-прежнему.
Голову нам полагалось покрыть красной пилоткой набекрень. У девочек обязательно из-под этого головного убора должны были выглядывать белоснежные банты. От этого условия на счет бантов я расстроилась не на шутку, потому что просто ненавидела эти нелепые, как мне казалось, аксессуары.
Неумолимо приближался день конкурса. Волнение нарастало. Елизавета Алексеевна рвала и метала. Каждый вечер мы продолжали маршировать до одурения.
И вот настал тот миг, когда проснувшись утром и наспех позавтракав, я стала собираться на конкурс, который должен был состояться в двенадцать часов дня.
Елизавета Алексеевна приказала прийти при полном параде к одиннадцати часам.
Я открыла шифоньер, вытащила нелюбимое школьное платье и белый гипюровый фартук. Бантов у меня отродясь не было в гардеробе, потому что еще с детского сада я закатывала жуткие истерики, если мама пыталась привязать на мою голову это странное украшение. Я всегда с остервенением срывала его.
Через несколько минут я была одета, как и подобает участнику конкурса. Оставались маленькие штришки – нужны были белые колготы и темные туфли. Это тоже была ненавистная мною одежда. Скрепя сердце, я надела колготы и примерила туфли. В душе моей что-то зашевелилось. Скорее всего, это было благоразумие. Оно сказало, что в туфлях будет очень неудобно маршировать. Я согласилась с ним, прошла в коридор и надела кроссовки.
Кроссовки были удобные и мягкие, очень яркого оранжевого цвета с синими вставками. Они нарушали мой парадный вид и совсем не подходили к белым колготам. Тогда я заменила колготы на темные и сверху еще надела черные гамаши, потому что на улице было очень прохладно. Подойдя к зеркалу, я с удовлетворением констатировала про себя, что выгляжу более-менее сносно.
Я знала, что Елизавета Алексеевн мне не простит того, что я нарушила ее требование. Мой не совсем парадный внешний вид уже сразу снимал победные баллы с нашего отряда, потому что учитывалось буквально все, до мелочей. Если, к примеру, кто-нибудь из девочек решил одеть синий или розовый бантик вместо белого, то считай, что первого места нашему классу уже не видать. Все, буквально все принималось в расчет, и я все это прекрасно понимала, но поделать ничего с собой не могла.
Я решила не думать, что будет со мной после конкурса и смело пошла в школу.
Мы сидели за партами и слушали последние наставления Елизаветы Алексеевны. Затем она раздала красные пилотки, и мы двинулись в актовый зал. До конкурса оставались считанные минуты. В коридоре Елизавет Алексеевна придирчиво оглядела всех неблагонадежных троечников, которые идеально выполнили ее требования по внешнему виду, и тут ее взгляд остановился на мне, почти отличнице. Елизавета Алексеевна онемела и оцепенела. Я тоже. Раскаяние настигло меня, но было уже поздно.
Кто-то крикнул из актового зала, что нас приглашают на конкурс. Волоча ватные ноги, мы вошли в нарядный актовый зал.
На стенах висели надувные шарики. За тремя партами сидело строгое жюри. Завуч, директор и какие важные гости из отдела народного образования впились в нас недобрыми глазами.
Конкурс был политическим мероприятием, и к нему проявлялось повышенное внимание.
“ Отряд, стройся!“- прозвучал приказ нашего командира.
Не известно от чего, толкаясь и переругиваясь, кое-как наш класс выстроился перед жюри.
Командир покраснел за нашу нерасторопность и отдал следующий приказ:”Разойдись! “, а потом снова :” Отряд, стройся!”
Я почувствовала, что что-то не так, как обычно, но понять ничего не могла.
В углу, близ двери стояла Елизавета Алексеевна. Ее лицо стало покрываться огромными красными пятнами. Она смотрела на меня. Я поняла, что сегодня вечером буду мыть всю школу с первого этажа до последнего.
“Равнение на знамя!”- прозвучала следующая команда. В зал внесли знамя и передали нашему рыжему знаменосцу-командиру, стоящему впереди отряда.
Пока совершался этот помпезный ритуал, внутри меня вдруг все похолодело от ужаса- я наконец-то поняла, что не дает мне покоя. Наш отряд стоял задом наперед.
Ведь каждый день в течение трех месяцев мы строились только таким образом, что при команде “равняйся”, поворачивали свои головы направо. Сейчас же мы стояли так, что при равнении нужно было повернуть голову налево.
Казалось бы, все просто: делай все по команде, равняйся на командира, ведь никто никогда не равняется на хвост отряда. Да, все это было так, но наши действия уже были доведены до автоматизма и голова сама, непроизвольно, не зависимо от обстоятельств, должна была повернуться туда, куда она поворачивалась три месяца подряд.
Я лихорадочно соображала, куда же я должна равняться. Раздался приказ сделать это. Логика взяла надо мной верх, и я через силу повернула голову в правильном положении. Вместо затылка мальчика, стоявшего впереди меня, я увидела его лицо, которое тут же перекосилось от злости. Он зашипел на меня как кошка. Я испугалась и моментально повернула голову на сто восемьдесят градусов и увидела весь наш покосившийся отряд. Кто-то повернулся правильно, кто-то нет, но все крутили головами и шипели друг на друга.
Командир осипшим голосом прокричал:” Отставить! Смирно!”
Елизавета Алексеевна привалилась к стене и чуть-чуть сползла на пол. Красный цвет ее лица стал бордовым.
С третьего раза наш отряд наконец-то исполнил команду верно. Командир, он же по совместительству знаменосец, тоже изменил свой цвет, и стал из рыжего медным. Глаза его налились кровью. Голосом, не предвещающим ничего хорошего, он продолжил отдавать команды по плану:
- Рядовой Бакин!
-Я!
- Выйти из строя!
-Есть!
Бакин, пытаясь исправить жуткий конфуз, решил показать прекрасную строевую подготовку и может хоть чуть-чуть спасти свой класс от неминуемого провала. Он вышел из строя, так высоко поднимая ноги и стуча ими по полу, что у всех создалось впечатление, будто он кого-то передразнивает. Раздались плохо скрываемые смешки. Елизавета Алексеевна прикрыла глаза от стыда.
- Кругом!-взвизгнул наш командир.
Бакин неуклюже перевернулся лицом к отряду и залился краской.
Далее последовал приказ подойти к командиру. Бакин вместо того, чтобы повернуться к нему лицом и сделать шесть- семь чеканных шагов, вдруг повернулся к командиру задом, картинно поднял ногу и в ужасе замер.
Он все делал так, как в течении трех месяцев, на репетициях, где все были превращены нашей Елизаветой Алексеевной в бездумных роботов. В нас словно была заложена программа, отступить от параметров которой было подобно смерти.
Казалось, Бакин получил сбой в программе и как сломавшаяся игрушка поднимал по очереди то одну, то другую ногу, не понимая, где командир и как до него дойти.
-Кругом!- спасением пришел приказ.
Бакин повернулся наконец-то лицом к командиру.
-Смирно!
По лицу Бакина разлилось мучение, и покатился пот градом. Он поморщился как от острой зубной боли.
-Рядовой Бакин! Подойти к командиру отряда!
Рядовой Бакин в ужасе посмотрел на свои ноги, не зная с какой ноги сделать шаг. Обычно начинают шагать с левой, и так мы были научены Елизаветой Алексеевной, но Бакину и не только ему, вдруг стало казаться, что все нужно делать уже наоборот.
Наступила гробовая тишина. Елизавета Алексеевна вдруг всхлипнула и закрыла лицо руками.
Бакин поднял левую ногу и сказал ей :”Черт! “, затем то же самое он сделал с правой ногой, потом прыгнул вперед, очень быстро, ужасно вихляясь, подошел к командиру и закричал дурным голосом, коверкая свою фамилию:
-Командир Бякин прибыл!
Жюри вздрогнуло. Командир-знаменосец отшатнулся от лже-командира Бякина. Елизавета Алексеевна издала странный звук. Казалось, что все делается специально, назло и против всех правил. Никто не мог понять, что происходит. В актовом зале начала твориться самая настоящая чертовщина.
Бакин наконец-то осознал сам, что сказал, и пытаясь опять исправить плачевное положение, с неподдельно искренностью вдруг выпалил:
- Тьфу, ты черт! Рядовой Бакин Дима прибыл…рядовой, а не командир!
Восстановленный в правах командир, цедя слова сквозь зубы, приказал отчитаться- готов ли отряд для проведения конкурса строя и песни.
Бакин, чья речь моментально стала косноязычной, с большим трудом ответил положительно. На репетициях командир задавал всегда еще парочку стандартных вопросов, но видя тяжелую обстановку, он благоразумно не стал этого делать.
Кое-как командир отправил ошалевшего Бакина в строй и уже безжизненным голосом отдал следующий, как ему думалось, элементарный приказ.
- Отряд кругом!
Через левое плечо я крутанулась назад и столкнулась с мальчиком, который ошибочно, но в его вымуштрованном сознании правильно, выполнил этот приказ через правое плечо. Таких столкновений, судя по недовольным возгласам, раздавшимся из нашего отряда, было не мало.
Следующей была команда рассчитаться на первый- второй. Но при ее выполнении мы опять дружно опозорились. Добрая половина пионеров снова стала поворачивать голову при расчете так, как делали мы это на репетициях . Здесь же, получалось, надо было делать все наоборот. И вот расчет на первый-второй, вместо того, чтобы плавно уйти в хвост шеренги, время от времени прерывался и снова возвращался на ее обезумевшую голову. Создавалось впечатление, будто в середине отряда что-то заклинило.
Далее последовал ряд команд, от которых мы деморализовались полностью и стали похожи на сборище дворовых шалопаев наряженных в пионерскую форму.
При построении в два, три и четыре ряда началась самая настоящая неразбериха и толкотня, все поперепутали свои места, начали вытеснять друг друга, пытаясь доказать, что это его законное место в отряде.
Члены жюри сидели, скрестив руки на груди, а Елизавета Алексеевна забилась в угол актового зала.
Наконец, командир, уже не обращая внимания на правильное выполнение приказов, крикнул:
-Шагом марш!
Рядом со мной, слева, стоял высокий мальчик Дима, и справа еще два мальчика. Мы были первые и сделали за командиром шаг. Тут я поняла, что позору нашему еще не конец. Дима отчего-то сразу же, как застоявшийся конь бросился с места в карьер, семимильными шагами. Я попыталась успеть за ним и тоже, прямо с места включила максимальную скорость. Маршировать было очень удобно. Мягкие кроссовки пружинили, превращая маршировку в спортивную ходьбу. Мне стало весело.
Знаменосец, чувствуя, что его настигают, тоже прибавил шагу. Наша тройка оторвалась от расхристанного отряда, что позволило мне увидеть его со стороны. Я стала давиться от смеха. Вместо идеального пионерского отряда в четыре ряда, которые мы всегда держали на репетиции под жуткие окрики Елизаветы Алексеевны, по актовому залу шла галдящая толпа, внутри ее царствовала толчея; на поворотах не соблюдалось никакой дистанции, в результате чего возникало самое настоящее столпотворение и давка.
Позади отряда, странно выкидывая ноги, бежала Аня Кочнева, самая маленькая девочка в классе. Она никак не могла поспеть. Время от времени Аня поправляла очки, пилотку, развязавшийся бантик и поднимала без конца спадающие лямки ее парадного белого фартука.
Командир отряда крикнул начало речевки:
- Кто шагает дружно в ряд?
В ответ ему раздалось недружное мычание.
Командир, не теряя надежды, продолжил:
- Наш девиз?
Вместо патетического пафосного девиза о том, что надо бороться, искать, найти и не сдаваться - раздалось что-то непонятное. Это что-то непонятное эхом прокатилось по залу.. Кто-то начал кричать девиз сразу, кто-то чуть позже. Самой последней замурлыкала Аня Кочнева. От бега ее голос дрожал, прерывался и временами переходил в фальцет.
Мы приближались к Елизавете Алексеевне. Она стояла, прижавшись к стене, по щекам ее текли крокодиловые слезы. Проходя мимо нее, я постаралась придать себе серьезный вид. На само деле мне было так смешно, что я стала всхлипывать. Вскоре всхлипы переросли в рыдания.
Командир отдал следующий приказ:
- Отряд, песню запевай!
Мальчик Дима опять удивил и рассмешил меня. Он грянул песню таким глухим задушевным басом, что у меня заложило уши. Создалось впечатление, будто он поет из подземелья или бочки.
Я же никак не могла пропеть правильно ни единой строчки. Меня душил смех.
Класс и шел и пел кто в лес, кто по дрова. Та какофония звуков, что стал издавать наш отряд, добила Елизавету Алексеевну. Ревя, как белуга, она кинулась прочь из актового зала.
Завуч и директор школы сидели, потупив взоры, а важные гости из вышестоящих отделов образования криво ухмылялись и что-то записывали в своих тетрадочках.
Наш провал и жуткий позор мог лечь темным пятном на всю честь школы. Тогда времена были такие.
Допев кое-как песню, отряд остановился. Директор махнула рукой на выход, и мы галопом кинулись вон.
В этот день у нас не было ни дополнительных занятий по математике, ни классного часа и никто не мыл полы. Елизавета Алексеевна была в шоке.
Через несколько дней, после педсовета, на котором Елизавете Алексеевне досталось по первое число от завуча и директора школы, наша учительница приказала прийти классу на внеплановый послеурочный час.
Первые слова ее были такие:
- На носу конкурс патриотической песни. Мы обязательно должны победить. Репетиции начинаются с сегодняшнего дня.
Через месяц состоялся конкурс, где наш класс занял первое место. Я, чтобы не опозорить свой класс отсутствием парадного банта на голове и фривольным внешним видом, просто-напросто не пришла на этот злосчастный конкурс. Елизавета Алексеевна даже не спросила меня – почему. Видимо мое отсутствие доставило ей несказанную радость.
Под руководством Елизаветы Алексеевны я проучилась три года, а потом перешла в другую школу. За долгие годы учебы у меня было много классных руководительниц, а вспоминается чаще всех- только Елизавета Алексеевна.
Не смотря на дополнительные занятия по математике, внеочередные наряды на мытье полов, бесконечную муштру и нагоняи на классных часах – эти школьные годы оказались самыми незабываемыми, яркими, веселыми и беззаботными.
“ Вы мне потом спасибо скажете!!!“ – всегда говорила нам Елизавета Алексеевна.
Наверное, пришло время сделать это.
Елизавета Алексеевна, спасибо Вам.
