А сейчас по просьбе Коли из Джезказгана, - вкрадчивый говорок, прорывающийся в эфир сквозь скрип и вой, - то интимной почти щекоткой в ухе, то утягивающий куда-то в воронкообразную бездну, - из Лондона с любовью, - год – страшно сказать, семьдесят седьмой, - за окнами слепо и темно, - там русская зима и скрип полозьев, а здесь, в тиши кабинета, говорящий ящик, голосом Севы Новгородцева, - лёгким таким, доверительным говорком, - а сейчас, по просьбе Коли, бедный Коля, - сдал тебя упивающийся собственным красноречием Сева, - вместе с твоим Джезказганом, - несгибаемым мужам со стёсанными ликами идолов острова Пасхи, - судьба Коли неизвестна, - жив ли, - строчит ли мемуары, бедствует ли, педствует (почти по Бродскому) – неведомо, - одно ясно, Коля любил рок, беззаветно и преданно, - отрёкся ли он от своей страсти, представ пред сильными мира сего, - в джезказганском своём заповеднике, - мир явился нам именно таковым, изнанкой, грубым швом, попахивающим незалеченной молочницей, и не о Коле речь, хотя, возможно, в своё время мы доберёмся до жизнеописания вышеупомянутого, - но вернёмся, год семьдесят седьмой, мир развернулся раскоряченным задом, подтёртым вчерашней газетой, казёнными стенами роддомов, разъеденных стафилококком, - круглосуточным раскачиванием в детских кроватках, - запах манки и киселя, густой, плотный, комкообразный, - много крахмала, коровье молоко, - всё монументально, неизменно, как и фигуры тех, чьи руки нас принимали, - ну да, простые женщины, добрые няни, - честь вам и хвала, - но, чу, не сжимается благодарно моё очерствевшее в скитаниях сердце, - если и вспомню что, то чужое, чаще враждебное, вывернутые кисти рук в кабинете старшей медсестры, запах зелёнки, йода, - подчинение чьей-то недоброй, взрослой, безразличной и оттого страшной воле, или вот это, уже не детское, разумеется, - всё тот же унылый вид из окна, - оскопленный желтый свет в коридоре, осклизлый предбанничек же, - на жёсткой кушетке – чужая девочка, - во всём этом могильном ужасе, - всему чужая, чужого роду и племени, готовится к наиважнейшему в своей бестолковой жизни, если не считать первого мокрого поцелуя, то ли от дождя, то ли от обильного слюноотделения, под грохочущие двери лифта на каком-то там этаже, но мы отвлеклись, - она немного заискивает перед исполином в юбке, - с огромными ручищами, крохотным личиком олигофренши, - в стоячем колпаке, - чем не Босх? – санитаркой ли, исчадием ада, надвигающейся на её промежность с ржавым лезвием, - всюду мыльная пена, - миазмы смерти и унижения, - преодолев один стыд, обезличенно, как выбритый наголо зэк, отдаёшься во власть другого, - чем обезличенней, тем проще, - никто, и зовут никак, - и будешь никем, - уже без стыда почти обозревая свою заголившуюся плоть откуда-то сверху, - сквозь пелену извечной «бабьей» муки, разрывающей твоё детское еще нутро, души нет, она умерла от бесчестья – распластанная на холодном столе, она готовится к новому воплощению.
Ты помнишь Колю из Джезказгана, - нет, ты помнишь всех этих отважных мальчишек – твоему отцу было куда меньше чем тебе теперь, – с запретным самиздатом, кухонными посиделками, все эти голоса, пробивающиеся сквозь сатанинский вой глушилок, - из Кёльна, Лондона, Вашингтона, Иерусалима – коль Исраэль, - думалось ли мне? Воображалось? – сколько беспросветных рабочих часов, скрашенных влюблённостями, я проведу под звучание этого голоса? Уже лишённый таинственного фона шуршащих песков, очарования ориентализма, нелегальности, - выхолощенный, обезличенный, как и все прочие голоса, – уже на новой исторической моей родине, - под новости о новых терактах, об убитых, раненых, - под рекламную жвачку, - под радостные вопли тёть и дядь, побеждающих в бессмысленных викторинах, - под бесплатные советы адвоката Миши Штутмана – кто на проводе? – Вас беспокоит заслуженная пенсионерка Бэла Левинзон, - что ви мне рот затыкаете? – смотрите, какая нервная, я тоже нервная, - скажите, - они так и не привезли шкаф? А полочки? – а ваш зять подал на развод, а раввинат, нет, - я вам таки скажу, - нет, это я вам скажу, - в тот день, осатанев от беспросветной скуки и слепящих солнечных лучей, я села в попутку, - услышав имя – Муса – вздрогнула – интифада, похищения солдат, убийства, смертницы с воплями «аллах Акбар», щёлкая изогнутыми клювами, подобно мифологическим птицам, распахивают зловещие крылья - под ними обнаруживается некая перепончатая мерзкая масса, - юные смертники - вполне половозрелые шахиды - возносятся к небесам в слепой надежде на продолжение банкета в обществе семидесяти двух девственниц, белотелых, тонкокожих, «напоминающих красное вино в прозрачном бокале», свободных от физических изъянов и обычных женских недомоганий – менструаций, менопаузы, привычки мочиться и опорожнять кишечник - лицо попутчика было небритым, вусмерть замордованным, по- собачьи добрым, - полчаса мы ожесточённо трахались на пустыре за городом, - под пение цикад или сверчков, - я старалась не измять юбку, - зажженная сигарета осветила тёмные подглазья и складки, идущие от крыльев носа, и седой ёжик, - почти Довлатов, или Омар Шериф – минус интеллект, ирония, талант, пьянство, цинизм, дендизм, если хотите, - хотя, кто знает, с какими мерками подходить к этим – иным – братьям нашим, - перед самым отъездом я встретила его, - неузнаваемого, смертельно больного, покрытого пепельным налётом – уже небытия – в приёмном покое медицинского центра Davidoff, - опять была летняя пытка, влага, и странная мысль – зачем судьба дарит эти встречи, бессмысленные на первый взгляд, - не думаю, что мы когда-либо еще встретимся на древней этой земле, под пение сверчков ли, цикад ли, - мама - кричала ли я по-русски – мама, еще, дай, - на иврите – «дай» – оставь, прекрати, - в какой-то момент ничего не понимающий Муса приостановился, - вот так мизансцена, голый арабский зад, - само недоумение, искривленный лунный серп, - мысли об измятой непоправимо юбке, о следах шершавых поцелуев на шее и плечах, похожих на комариные расчёсы, - уже видела себя верхом на осле, покорно сидящей задом наперёд, с болтающимися безвольно ногами, под улюлюканье всегда готового к бесплатным развлечениям плебса, - ни дать ни взять – готовая иллюстрация к «Белой книге» – иудейка переспала с арабом, - собственно, ничего значительного не произошло, - любопытство и невнятная жажда были удовлетворены сполна, вместо ульпана я брала уроки иврита, живого такого, разговорного, уличного, - с самыми важными словами, едкими соками, междометиями, рычанием, кошачьими воплями, рассекающими синеву ранних сумерек, освящённых ориентальной луной - нельзя познать страну и не познать народ, если не с парадного крыльца, то с чёрного хода хотя бы, - от перса до иудея, - сознаюсь, любовник Муса был так себе, но он был не хуже и не лучше многих, и уж точно не злодей.
Я развёлся, мой сын вырос, - я болен, - губы его были серыми и безжизненными, - они шевелились, а покрытый испариной лоб стал гораздо выше, - седой ёжик поредел, и за обыденными словами угадывалось – я болен, мой сын вырос, я одинок, я никому не нужен, - моя толстая жена наконец ушла от меня, - вместе со своими тряпками и выбритой до синевы сытой промежностью, но вместо вожделенной свободы – больничная койка, и мятые пижамные штаны, я болен и не нужен никому – он помнил моё имя, и многое другое – он помнил такие подробности, о которых я позабыла давно, - я успела вырасти, повзрослеть, похорошеть, состариться, умереть, опять родиться, похорошеть, - я успела сбросить кожу и нарастить новую, - ты такая же, ты такая же красивая, - бедный Муса – он врал мне, - а, может и нет, - возможно, он видел иным зрением, не похотливым, как тогда, - не откровенно мужским, а иным, - с осторожностью он коснулся моей руки, - я помню, как ты кричала – дай, дай – он засмеялся, и лучи от уголков его глаз расползлись по всему лицу..
Мы можем посидеть в кафе, съездить к морю, - взгляд его был тоскливым, как у бездомного пса, - но я прекрасно помнила, каким назойливым мог быть он, - тогда, - обрывая телефон, появляясь под окнами, пугая соседей и подвергая сомнениям мою и без того хлипкую репутацию, - Муса, сказала я как можно более мягко, но твёрдо вместе с тем, - тут важно не промахнуться, не переборщить, - еще чуть-чуть, и я со своим идиотским характером начну жалеть его, и, проклиная всё на свете, поеду к морю и буду выслушивать жалобы, и жаловаться сама, мы будем обнажать свои шрамы и щеголять потерями, а потом он попытается, наверное, в машине, - он будет трогать меня своими серыми руками, а я буду мужественно бороться с отвращением, - Муса, мы не увидимся больше – скоро я улетаю – я говорила чистую правду – дома лежал билет, - куда? – продолжая улыбаться, спросил он – домой, я улетаю домой, Муса, –повторила я, слабо веря самой себе, - называя домом то пространство, - то самое пространство, в котором остался коротковолновой приёмник, пропускающий неактуальные теперь голоса, тётки, запахи хлорки и мастики, потных подмышек в метро, болгарских дезодорантов, длинных очередей, зияющих пустотой прилавков, застывших в переходах старушек с натянутыми на изувеченные пальцы колготами, - давно чужие, чуждые - скрип полозьев, сугробы за окном, гололёд, пионерские лагеря, медицинские осмотры, череда сходящих в могилу генсеков, очереди в ОВИР, баулы, книги, поцелуи в подъезде, отдающие холодом, застывающие по пути, - я еду домой, Муса – в отчаяньи повторила я, борясь с желанием обнять его, - не как бывшего мимолётного любовника, одного из многих, а как очень близкого мне человека, которого я вряд ли увижу когда-нибудь - я стояла у пропасти, заглядывая вниз, и мне было страшно, - я понимаю, - тихо сказал Муса – ты едешь домой – в лице его проступила тень усталости и спокойствия, - мне знакомо это выражение, он был похож теперь на измождённого нескончаемым путешествием верблюда – полного достоинства и веры в свои незыблемые пустынные устои, - только стоящий на краю пропасти может понять другого, - каждый из нас произнёс целую речь, суть которой было – прощание – для него – с целым миром, частью которого была я, для меня – с моим вечно-временным домом, наверное, настоящим, - бесшумно отворилась дверь, - когда я обернулась, Мусы уже не было, - только жёсткий хамсинный ветер и пресловутый песок на зубах, - возможно, всё это мне только показалось..
