Земля рядом

 

Каждый народ живет по своим принципам. Нельзя смешивать эти принципы, потому что они сбалансированы. Нарушение этого баланса непочтительно и очень опасно. И потому запрещено…



Мой дед и я - жители индейской резервации Навахо. Дед уже стар, но чувство юмора у него явно шагает со временем. Вот и в этот раз он отвешивал пошлые шуточки, когда я собирался в Нью-Йорк на заработки, не помню, что он говорил перед отъездом, но на заднее сиденье был положен семейный карабин с гравировкой «Янки-нарезатель». Вообще юмор у деда этакая смесь туалетного запашка с изрядной долей ненависти к американской нации. Я во многом не согласен с его взглядами…

В Нью-Йорке индеец вроде меня может заработать двумя способами – либо отобрать деньги у богатых, либо пойти на стройку небоскребов – там, где трусливый белолицый пасует, индеец Навахо справится. Таких, как я, называют скайволкерами: бродим по перекладинам на самом верху, часто без страховки, так же часто разбиваемся – кому до нас дело? Вот только платят вполне хорошо, месяц работы кормит три месяца всю семью.

Мой отец разбился, когда мне было десять лет. Мать потом долго горевала и все запрещала мне идти по его стопам, наверное, именно мое решение сказалось на здоровье, она заболела, зачахла и скоропостижно умерла. Вот так: смерть двух близких людей все равно не отпугнула меня от этой профессии – даже дед говорил, что предки против этого выбора, но я не слушал. Конечно, все понимали, я иду на это не ради удовольствия, другого выбора просто не было. В Нью-Йорке каждый вечер я пил виски в баре и играл в бильярд – каждый день работал на небоскребе.

В конце месяца я вернулся домой. Дед меня встретил не очень радушно, вид у него был озабоченный. На все мои вопросы он отвечал сухо и коротко. Вместе с дедом я направился к нашему старому домику в резервации, покрашенному синей, облупившейся под напором времени, краской, но такому уютному. И…

Наши дома были расположены полукругом, в центре этого полукруга была стоянка. Конечно, учитывая то, что на окраине резервации никто и никогда не асфальтировал дороги, наша стоянка была, по сравнению с Нью-Йорком, приветом из далекого прошлого, но в то же время это было для нас самым цивилизованным местом, где любили собираться все жители – особенно по праздникам. Дед с недовольной миной указал мне на передвижной фургончик напротив нашего дома:

- Чертовы янки!

- Янки?

Каждый вечер я выходил к своим старым приятелям попить пива рядом с разобранным заржавевшим мотоциклом. Вот уже три дня каждый вечер прохожу мимо этого злосчастного фургончика и вместо того чтобы уверенным шагом отправиться к приятелям, тихонько подкрадываюсь к окну. Вот уже три дня я не могу спокойно жить, мне не дает покоя этот фургон.

Однажды вечером, когда темнота проглотила наш участок резервации, я вышел покурить и попутно решил поглядеть на ту девушку, как подобраться к фургону я уже изучил - удачно поставленный джип нашего соседа-индейца мог укрыть меня в любой момент.

Мне нравились ее черные волосы, я почему-то всегда обращал внимание именно на волосы, ее прелестные бархатные руки… сейчас я подкрался к фургону, как и в прошлый раз, но к моему удивлению шторы на окнах были задернуты, и когда я уже собирался уходить, раздался грубый мужской голос:

- Сука, еще раз скажешь так - убью!

За грозным басом последовали глухие удары.

- И вообще, если бы ты шлюха не трахалась с этим подонком, сейчас бы не пришлось скрываться тут от фараонов.

- Кто тебя просил убивать его! – женский голос скатился в истерику. – Я ненавижу тебя, ты не отец мне вовсе!

Снова раздались глухие удары, женский плач слышен все отчетливее. Я решил, что пора уходить, и это не мое дело, но дверь фургона открылась и огромный небритый детина, вытащив за волосы девушку, бросил ее на утоптанную красную от засохшей глины землю.

- …и купишь сигарет нам с Сухим, сучка.

Девушка поднялась с земли, отряхивая глину с джинсов, и приложив к щеке руку, направилась в сторону нашей местной забегаловки, где всегда можно было купить «честный виски по честной цене».

Я шел за ней словно в тумане: с одной стороны – я делал вид, что иду просто куда-то по своим делам, с другой – я был обескуражен произошедшим и не мог скрывать того, что девушка мне не безразлична. Вдруг она остановилась и резко развернувшись, направилась в мою сторону. Глаза у нее были наполнены гневом. Я невольно обернулся, подозревая, что может это она и не на меня смотрит, но нет, в темноте улицы я был один. Она поравнялась со мной:

- Зачем ты преследуешь меня?!

- Я…я… хотел… я просто иду в магазин, а что?

- Ты подсматриваешь каждый вечер, чего тебе нужно? Ты знаешь вообще, куда суешь свой нос!

- Извини…те… я невольно подслушал. Я хотел спросить, может… - я не знал что ответить, - может быть, хотите, я покажу вам нашу окраину резервации? – ляпнул это и десять раз пожалел.

- Смешно. Ты преследовал меня только за этим? Ты же все слышал, думаешь, мне есть дело до твоей резервации? Смешно, а теперь уходи, я не хочу, что бы мой отец видел меня разговаривающей с незнакомцами, все, все… уходи, убирайся!

Я молча пошел домой. Эта девушка и этот загадочный фургон все больше волновал меня. Я перестал ходить к друзьям, мой сон стал беспокойным, пропал аппетит.

Уже не в силах сдерживать себя на следующий же вечер я набрался духу и отправился к тому самому фургону. Дверь открыл сухощавый бородатый мужичек:

- Чего тебе? – пропищал он скрипучим мерзким голосом.

- Я хотел бы поговорить с одной девушкой…

- Тебе мало девушек на улице? – перебил меня грубый тяжелый голос.

В дверь высунулась огромная небритая бородатая морда.

- Убирайся индеец! Мы ничего не сделали, живем по закону, никому не мешаем, поэтому будь добр, уходи, пока я не достал карабин.

Огромные руки втянули сухощавого в фургон и захлопнули перед моим носом дверь.

Я развернулся и опять ушел ни с чем. Дед меня встретил на пороге:

- Зря ты, Томми, ходишь к ним – янки еще никому добра не принесли.

- Да знаю я, дед, но… сам не пойму, что случилось – эта девушка не дает мне покоя.

- Они преступники, Томми.

- А ты откуда знаешь?! – от неожиданности я чуть не выкрикнул.

- Томми, шел бы ты домой…

Зная деда, мне оставалось лишь выполнить его просьбу, больше старик мне ничего не скажет.

Каждый день я стал поглядывать за местной забегаловкой, т.к. это было единственным местом, где можно купить еду. Все что я хотел – пять минут поглядеть на ту девушку… она волновала меня, я уже не знал, что мне делать дальше, как заговорить с ней. Но события повернулись в мою сторону: однажды вечером она вышла купить дешевых сигар, и я тут же воспользовался шансом:

- Привет, за сигарами?

- Чего тебе. Я же сказала, если мой отец увидит, что я разговариваю с прохожими, он убьет меня… и тебя убьет, так что отстань.

- Послушай, я хочу помочь тебе, это не правильно терпеть издевательства.

- Не твое дело! – интонация девушки стала еще грубее.

- Может… может я все же могу тебе помочь?

- Чем?

- Может поговорить с ним?

- Индеец, уходи, я прошу тебя – это все глупо, что тут изменишь? Мой отец никогда не был законопослушным, даже если бы ты был шерифом, или просто копом – переубедить его просто нереально. Все чего ты добьешься – заряд дроби.

- Я… не знаю, зачем делаю все это…

- Все уходи.

Каждый день меня все больше раздражала это глупое происшествие – ну зачем вообще было вмешиваться? Зачем подошел тогда. Мой дед все больше беспокоился за меня, говорил, что индеец не должен общаться с белолицыми, иначе наша культура окончательно раствориться в небытие. Как-то вечером мы с дедом сидели на крыльце нашего дома. Я курил сигару, дед трубку.

- Ты знаешь, Томми, мир уже не тот, что раньше. Индейцы стали предавать свои традиции, вот хотя бы, этот сукин сын, Белый Коготь. Ты ведь знаешь, эта паршивая собака популярна среди белолицых – говорит, что может научить любого с деньгами нашим секретам – шаман хренов.

- Просто время такое.

- Нет. Если бы молодое поколение не обменяло свои обычаи, свою культуру на зеленые побрякушки с белолицыми президентами, если бы каждый новорожденный индеец обладал своей душой…

- Ты про эту детскую сказку о второй сущности любого индейца? – я вдруг заулыбался.

- Томми, ты знаешь, почему новорожденным перестали давать старые привычные имена? Просто раньше каждого новорожденного называл шаман – он видел их сущность, а теперь даже в шаманов-то никто не верит.

Тут дед сказал слово «глобализация» на индейском языке. Я так давно не слышал такой речи, что по началу растерялся. Но потом вспомнил, в языке индейцев никогда не было слова «глобализация», но его заменяло словосочетание «земля рядом». Дед продолжил говорить со мной уже на языке предков:

- Завтра наши шаманы соберутся в лесу, что бы провести обряд сохранения земли.

- Зачем это? – спросил я по-английски.

- Местным не нравится этот фургон, белолицые приехали к нам из Нью-Йорка, говорят, они прячутся здесь от полиции. Завтра на рассвете мы попросим предков вызвать духа леса и прогнать белолицых.

- Какого еще духа?

- Дух Медведя. Иди спать, Томми.

- Подожди, подожди… когда вы пойдете в лес?

- До восхода солнца – как только появятся первые лучи солнца – мы совершим обряд.

Эту ночь я не спал вовсе. Каждый день я питал надежды, что смогу познакомиться с той девушкой, но теперь вот так разом…

Рано утром я подкрался к комнате деда, он уже, видимо, проснулся и собирался выходить. Я притаился и увидел, как дед вышел на улицу. Тот был одет в национальные индейские одежды, лицо разукрашено красной краской, за поясом черный кинжал. Из головы моего деда торчали длинные перья. Он взял с собой вещмешок, который я обычно брал с собой в Нью-Йорк.

На площади перед домом деда уже ожидали семь человек из различных соседских семей – все они тоже были одеты в национальные костюмы, то были старейшины, молодых на обряд, по всей видимости, не пригласили. Этим утром я был готов внести свои коррективы в план деда:

- Вот увидите, никакого духа вы не вызовите!

Я сжал руки в кулак и, стиснув зубы начал преследовать группу.

Дед и семь остальных участников обряда очень проворно бежали по лесу. Холодная утренняя роса оседала у меня на джинсах, мокрая трава забивалась в кроссовки. Постепенно я стал отставать от группы, и чуть было не упустил их, но тонкий дротик, пущенный откуда-то справа, предательски остановил меня.

Я лежал на вытоптанной лужайке. Спина промокла, шея онемела. Открыв глаза, я увидел нависающего надо мной деда:

- Томми, мы не могли поступить иначе. Ты, выбрав профессию скайволкера, отказался от наших традиций, ты стал более бледнолицым. Вот и теперь ты симпатизируешь им. Но, ты единственный из всей нашей окраины подавал надежды – ты не бездельничал как многие из местной молодежи – но, как и все – не имел души. Знаешь, зачем ты здесь?

Я промолчал, язык как будто налился свинцом.

- Как только в наших краях появился тот злосчастный фургон, ты словно голову потерял – но вместе с тем, и это все старики отметили, у тебя появилась душа… но мы так и не можем понять кто ты – поэтому сегодня ты заново родишься, Томми.

С этими словами дед вложил в свою руку лист какого-то растения, растер его ладонями и положил мне на лоб. Затем все восемь присутствовавших человек начали водить вокруг меня танец, а дед еще и пел на индейском. Меня стало мутить, в глазах покраснело, и когда первые лучи солнца, пробив сумрак, коснулись моего лица, я услышал внутри себя дикий истошный рык. В этот момент дед подбежал ко мне и своим черным кинжалом надрезал мне каждую подушечку пальцев…

Я проснулся в своей комнате. За окном раннее утро нагоняло своими пасмурными тучами тоску на все окружающее. Мелкий дождик моросил и стукал в окно; открыв форточку, я почувствовал легкий и бодрящий ветерок. Я оделся и вышел на улицу.

На площади меня уже ждал дед:

- Ну вот, медведь прогнал их, – дед указал на пустое место, где раньше стоял фургон.

- Медведь?

Тут я вспомнил, что происходило со мной этим утром… или может быть прошлым утром?

- Что случилось? Я помню, был в лесу…

- Ты обрел душу медведя, Томми. Теперь ты настоящий индеец!

- Идиотизм… куда они уехали?

- Дух прогнал их, тот небритый бандюга высадил в медведя шесть зарядов из карабина, но тот отчаянно сражался. Все закончилось, когда маленькому белолицему медведь оторвал руки. Бандиты испугались и уехали, – дед заговорил с иронической интонацией.

- А девушка?

- Медведь не тронул ее. Но они все равно уехала – незачем белолицым здесь находиться.

Я ошарашенный зашел обратно в дом. Ужасно чесалась кожа, особенно спина. Когда я в зеркале увидел что у меня огромные засохшие шрамы на правом боку, на спине и под левой лопаткой - моей ярости не было предела. Как зверь я вырвался на улицу, схватил попутно лежавшие на тумбочке ключи от машины и ни слова не говоря, уехал в Нью-Йорк.

Первые дни я заливал злость в баре. Потом уговорил своего знакомого на стройке подменить его – хотелось дышать, я как будто задыхался, и ничего не оставалось, как искать свежесть и остроту здесь – на вершине мира.

Я работал со своими приятелями, хорошо знал их, но сейчас они были мне противны, это все индейцы без корней и без воли – стадо баранов, которое не знает, чего хочет. Вдруг небо стало хмуриться, ветер усилился и мелкий дождь застукал по оранжевым каскам. Все побросали работу, и ушли – я остался.

Мне казалось, что я все больше задыхаюсь, что уже ничего не поможет; я лез все выше и выше, наконец, добрался до самой высокой балки, выше уже было некуда. Я прошел по ней в одну сторону, потом в другую – под ногами бесконечность, пропасть для индейцев без родины. Остановился. Задышал все чаще. Потом со всей силой, со всей той первобытной злостью, топнул ногой. Леса закачались… ветер стал еще сильнее. Я топнул еще раз – небо стало полностью синим, ветер начал захлебываться. По рукам вдруг поползла легкая синяя дымка, лицо зачесалось так, словно на него нанесли театральный грим. Я откинул руки в стороны, расслабился…

В бесконечность я не упал – вместо этого в последний момент, обернувшись орлом я воспарил над огромным зданием, над спящим городом, над людьми, которые утратили свою культуру… и пролетев в восходящем потоке я развернулся на встречу своему народу, к своей культуре – и ветер унес меня на встречу судьбе.