Ближайший к Слободке магазин был на той стороне улицы Жореса, за трамвайными путями. Я знал, что когда-нибудь мне это предстоит, но, как всегда в первый раз, это случилось неожиданно.
«Мишка, поди сюда, – это дед, – Сбегаешь в лавку (это магазин, я знаю), купишь моих сигарет («Шипка или «Солнце» – болгарские без фильтра, уже пробовал – «Опал» лучше), круг копчёной колбасы (люблю) и маленькую бутылку водки – она называется «чекушка» (этого ещё не пробовал, но запах препротивный)». Дед сунул мне в руку зелёную троячку – огромные деньги. «Ну как, всё запомнил?» «Конечно, деда!»
Вот так начался мой первый самостоятельный поход за слободские пределы.
Ребята с Жореса – жорики – своих знали наперечёт. А кто появлялся «не свой», автоматически был чужаком, а значит, с него надо было брать плату за проход по их территории. Так и я был остановлен тремя жориками. «Деньги есть?» – и, что тоже случилось впервые в моей жизни, я соврал – «Нет». «Ану, попрыгай». Я попрыгал. Энергично и даже с удовольствием. Жорики ожидали услыхать звон монет. Кто же мог знать, что у семилетнего клопа в кармане притаилась целая трёшка? Я думаю, что даже обнаружив такой клад, жорики бы на него не посягнули.Одно дело – сбить гривенник, и совсем другое – присвоить аж три рубля! Тут уж, непременно, на сцене появятся родители, а то и милиция. А кому это надо? Но проверить своё предположение насчёт жориков и трояка я бы не хотел. Да и не понадобилось. Убедившись в моей кредитонеспособности, жорики утратили ко мне интерес, и я припустил дальше.
Магазин. Господи, как мне тебя не хватает, скромная лавка чудес моего детства. Ещё со входа в нос шибает аромат кислой корки свежеиспечённого хлеба. Стеклянные пирамиды витрин охраняют ввергнутые в них сокровища: леденцы в фантиках из грубой бумаги унылой бело-голубой раскраски, ведро сметаны, кубы масла, вспотевший кремовый торт и круги копчёных колбас. Стоящая за прилавком необхватная тётя в белом халате вопросительно воззрилась на меня сверху вниз. На водку и «Шипку» я указал пальцем. В те времена, задолго до антиалкогольной кампании, никому бы и в голову не пришло не дать «чекушку» водки мальцу, ведь ясно же, что берёт не для себя, а в хозяйство. А вот с колбасой вышла неувязка. Оказалось, что в наличии целых два сорта – «одесская» и «брауншвейгская». И опять впервые в своей жизни я очутился перед необходимостью самостоятельного выбора.
" Тётя, а что такое «брауншвейг»"? – спросил я продавщицу. «Не знаю, наверное что-то по вашему, по-еврейски», – буркнула та. «А Одесса?» – не унимался я. Тут ответ её был более тёплым и прочувствованным: «О-о, Одесса! Это город у Чёрного моря…» – глаза продавщицы мечтательно поползли под потолок. Потом вернулись и опять сфокусировались на мне:
«Там тоже много таких замухрышек как ты, и вообще, полно вашего племени.»
Племени! Нашего племени! Так мы, евреи, племя? Как индейцы?! Значит и покупать надо эту колбасу, нашего племени. Как там её? «Одесская»? "Тётенька, дайте кружок вот этой, «одесской» ".
По пути обратно я догнал возвращавшуюся домой слободскую соседку Марусю, прилепился к ней и, таким образом, достиг родного крыльца без дальнейших приключений и посягательств со стороны жориков.
Сдав сдачу и покупки в руки бабушки, я почувствовал невероятное облегчение. Но тут камнем по голове прозвучал вопрос: «А какую колбасу ты купил?»
- Нашу, индейскую. – неуверенно ответил я.
- Какую ещё – «индейскую»?
- Ну, нашего племени, что живёт возле Чёрного моря.
- «Одесскую», что-ли? – с трудом догадалась бабушка.
- Да, да, «одесскую»! – обрадованно подтвердил я.
- А-а, это хорошо, – одобрила бабушка, – а то я забыла тебе сказать, что если будет «брауншвейгская» – не бери. Мы ничего немецкого, со времен той войны, в дом не несём.
