Из прохладного, кондиционированного нутра фордовского микроавтобуса на жаркий, однако, не душный воздух начала августа девяносто второго года неспешно выползли следующие товарищи и не только: доктор Роуч, он же, в узком кругу ограниченных людей, знающих английский – профессор Тараканов, он же – глава отдела международных отношений университета Брэдли, он же – бывший подводник и контрразведчик, крупный специалист по Советскому Союзу; Патриша с неизвестной фамилией, она же – длинная Пэтти, она же – личный секретарь доктора Роуча; Владимир, с ударением на первом слоге, для удобства, Решетов, бывший моряк, а ныне человек, страждущий покинуть родину в срочном порядке и остаться в Америке навечно; Леонид Пугачев, он же – Лио, опять же для удобства, известный, но не всем, футболист, и мой главный друг; Максим Сойфер, он же Макс, что удобно для произношения как нашим, так и иностранным гражданам, малоизвестный пока еще, но подающий большие надежды бизнесмен; и, как любят говаривать футбольные комментаторы – ваш покорный слуга, в данном конкретном случае – я. Никому не известный, и непонятно какие надежды подающий писатель, в ту пору – обыкновенный советско-российский студент. Строгое, четырехэтажное здание серого цвета, к которому подкатил прохладный форд, при ближайшем рассмотрении оказалось студенческим общежитием с гордым именем Уильямс Холл. Перед зданием было разбито несколько веселеньких клумб абсолютно круглой формы, в центре каждой росло толстое дерево неизвестной породы. По деревьям скакали белки.
На радостях я издал громкий чих, не протяжный, однако, потому как засмущался, ибо не дома, а можно даже сказать – совсем наоборот.
- Праздничный салют, - объявил Макс на сносном английском языке, после чего все вышеупомянутые стройной колонной направились в общежитие, в котором нам, четверым студентам, приехавшим из России, предстояло обретаться несколько ближайших месяцев. Так начиналась моя недолгая американская жизнь.
Сейчас, по прошествии более пятнадцати лет, я иногда задаю себе вопрос – а какого хрена я там не остался? Как Вовочка Решетов, например. Кстати, единственный из нас четверых, кто до сих пор живет за океаном, хоть и перебрался со временем из штатов в Канаду. Тогда я придумывал себе разные оправдания – березы не растут, по улицам вместо бродячих собак снуют бродячие белки, да и ВАЩЕ. Тяги нету. Ну не тянет меня жить в такой другой стране. Что-то там все-таки не то. Еда опять же сладкая. Ну не должна быть курица или огурец сладкими, ан нет же… То ли дело у нас! Кругом грязища, народ пьяный, продавщицы грубые, с бандитских разборок стрельба слышна чуть не каждый день, в телевизоре четыре программы – красотища!!! Салат оливье можно есть. В Америке, сколько мы не пытались порадовать себя сим кулинарным изыском – бесполезно. Не тот вкус, не правильный. Потому американцы его и не едят. Исходный продукт не тот.
Помню, ночами мы специально собирались перед американским телевизором, который почему-то именно часа через два после полуночи показывал на каком-то канале новости из России, да еще и на русском языке. Как мы умилялись, глядя на желтый «Икарус», подкатывающий к остановке. Обдав всех грязной водой из огромной лужи, автобус открывал свои узкие двери, и народ с авоськами, нахмурив брови и дружно работая локтями, протискивался внутрь. Показывали в основном Москву, в которой и тогда уже отечественный автомобиль встречался не часто. Поэтому, каждый раз, когда на экране промелькивала «шестерка» или «волга», сонную тишину Уильямс Холла нарушали радостные возгласы. Да…. Хорошо было. И чего я не остался? Смотрел бы себе все по телевизору. С годами стал понимать, что еда в жизни не главное, а когда этой зимой, рядом с родной стоянкой, на меня напало стадо бродячих собак, всерьез задумался о преимуществе уличных белок. Эти, хочется верить, не загрызут до смерти, хотя и тренируются на орехах.
Сидя на кухне своей крохотной однокомнатной квартиры, я разглядывал рваные дыры на штанах. Штаны оказались хорошие, и, не смотря на повреждения наружного слоя, не дали-таки собачьим клыкам добраться до моей волосатой ноги. Радует уже то, что не нужно делать серию уколов от бешенства. А, впрочем, где уж тут радость? В нашей стране человеку с таким заболеванием, по-моему, прожить гораздо легче, чем здоровому.
А как бы я там смог жить? Кем бы работал, изменял ли жене с негритянками, был бы у меня свой аккуратненький двухэтажный домик? Ответов на эти, в общем-то, не простые вопросы, в моей голове не было. Да ну как бы жил? Весело, наверное. Литература должна приносить людям радость – почему-то и некстати подумал я. Хорошо бы, если мои книжки заставляли людей улыбаться, а еще лучше – хохотать во все горло. В конце концов, в детстве я мечтал стать клоуном, то есть человеком, над которым все остальные смеются.
И в памяти вновь возник просторный холл американского общежития. Он был совсем пуст, чист и я бы сказал – удивительно приветлив, не смотря не то, что выглядел он как-то ненатурально, как будто застывший кадр из какого-то американского фильма или компьютерной игры. Словно ни к чему здесь не притрагивалась рука человеческая. Вот эта пустая, чистая загадочность и манила.
Как мы ставили автомат
- Занятия начинаются нескоро, потому студентов пока еще мало, - объяснил нам доктор Роуч. – В основном это иностранцы, которые хотят пораньше устроиться, пообвыкнуть в чужой стране, и пройти курс ориентации, что вам тоже предстоит. Проще говоря, на нем вам расскажут - как жить в Америке, как учиться в американском университете.
И мы были препровождены в наши апартаменты. Двухместные, довольно уютные. Больше похожие на гостиничные номера, нежели на комнаты в студенческом общежитии. Разве что телевизора не было.
Телевизор вскоре был найден. В тиви-зоне стоял древний, но уже цветной, американский мастодонт, программы на котором переключались с помощью круглой хрустящей рукоятки. Никакого пульта дистанционного управления не предполагалось. С той поры сменилось уже не одно, наверное, поколение телевизионных приемников, появились ЖК и плазма, которые можно вешать хоть на стену, хоть на потолок, но такой четкой, красочной и естественной картинки я больше никогда не видел. Правда, для того, чтобы переключиться на другой канал, приходилось вставать с кожаного дивана и тащиться через энное количество метров. Переключатель каналов был на месте, спасибо и на этом – не пришлось тратиться на пассатижи. Поскольку в основной своей массе американские студенты привозили телевизоры с собой, а равно как и микроволновки, стереосистемы и прочую бытовую технику, то тиви-зона поступила практически в наше полное распоряжение. Но об этом мы узнали несколько позже. Пока же в общежитии кроме нас никого из студентов не было, во всяком случае - на нашем этаже. Мы сидели перед телевизором, смотрели ЭмТиВи на английском, естественно, языке, в ожидании вечера, на который нам была назначена какая-то встреча с местными олигархами. Кроме телевизора компанию в тиви-зоне нам составляли журнальный столик, на котором мы будем частенько дуться в «тыщу» в ожидании ночных новостей с родины, и автомат по продаже газировки, не помню уже какая кола, но сортов семь разноцветных баночек стояли за стеклом соответственно на семи полках, освещаемых бело-голубыми лампочками. Стоило это удовольствие двадцать пять центов за банку, хотя в соседнем супермаркете на точно такой же банке можно было сэкономить центов десять.
Пить, как в старом анекдоте, почему-то совсем не хотелось. И тут Макс сказал:
- А давайте поставим автомат?
- Чего его ставить? Он и так уже стоит, - очень благоразумно, по-моему, отозвался я.
- Темнота ты колхозная, - продолжал Макс, имевший к тому времени хоть и маленький, но собственный бизнес, что, вполне вероятно, и повлияло таким вот образом на расширение его лексикона. – «Поставить» автомат – это значит обмануть его, обхитрить, то есть получить колу на халяву. Якши?
- А, понятно теперь. Давай попробуем, - я живо согласился. Какое никакое, а приключение. Два других наших сотоварища тоже закивали головами, хотя Вовка и был среди нас самым благоразумным, и оценки за поведение в его школьном дневнике наверняка отличались от наших в лучшую сторону. Но выбиваться из небольшого коллектива на чужой земле тоже не очень то хотелось, поэтому Вовка сказал:
- Я в коридоре на шухере постою. Хоть и не видать никого, но чем черт не шутит.
Долговязый Решетов вышел в коридор, а мы начали с самого простого. То есть попинали немного автомат по его жирным буржуинским бокам, нахлобучили пару раз по тыкве да по репе, результата – ноль. Ну, собственно, и не надеялись, что он так просто сдастся. На лице Макса появилась дьявольская, как я это называю, ухмылка, и он вместе с этой ухмылкой ускакал к себе в комнату. А пока мой товарищ исчез ненадолго – внесу некоторые необходимые пояснения. Как уже было отмечено выше, банка газировки в общежитском автомате стоила двадцать пять центов. То есть в щель монетоприемника нужно было опустить одну монетку – квотер, четвертак по-нашему, четверть доллара. Такая, знаете ли, приятная монетка, серебряного цвета, похожа на наши двадцать копеек советского периода, только чуть побольше. Это с одной стороны. А с другой стороны вот что. Наш гостеприимный американский хозяин, университет Брэдли, полностью оплачивал бедным русским студентам обучение и проживание, включая трехразовое питание. Жизнь наша грешная со всех сторон обеспечена, деньги нужны были только на карманные расходы. А где их взять – деньги то? Расходы всегда найдутся. Впоследствии мы нашли себе приработок, нелегально конечно, так как визы у нас были ученические, без права работы. А пока, на первое время, нам выдали по сорок долларов – мол, ни в чем себе не отказывайте. Что там будет впереди – не ясно, перспективы туманны, и вообще в первые несколько недель воспринимать на слух американскую речь весьма затруднительно, чего они там лопочут, чего обещают – малопонятно. Теперь становится вполне объяснимо, почему мы тряслись над каждым центом, не говоря уже о целом квотере. Вроде бы и не такие большие деньги, ан нет – жалко же до смерти, тем более на абсолютно несерьезную и ненужную покупку. Ну вот, только-только успел закончить со своим лирическим отступлением – появился Макс. Дьявольская ухмылка уступила место благодушной улыбке человека, довольного практически всем на этой земле, а, кроме того, случайно узнавшего какой-то главный жизненный секрет. Этот главный секрет сначала весело побрякивал в кармане широких максовских брюк, а потом был извлечен на свет божий и широким жестом рассыпан на поверхности журнального столика.
Макс, будучи сыном ректора родного института, уже имел за плечами некоторый опыт обучения за рубежом, а именно – в Китае. И хорошо усвоил, что лучшие сувениры для аборигенов – это всякая железная мелочевка, типа значков, но особенно - монетки, койн, как говорят наши американские друзья. К тому же вручить такой сувенир бывает не только необычайно приятно, но и выгодно. Подаришь какому-нибудь студенту рубль юбилейный, а он тебе в ответ – доллар.
- Ничего-ничего, - бормотал Макс, роясь в куче металлического хлама, - сейчас все будет. Ага, вот. Нашел, - и гордо покрутил перед нашими носами двадцатикопеечной монеткой. – Я так думаю, он, гад, по весу работает. Двадцать копеек очень сильно на квотер похожи, и по размеру, и как раз по весу. Сейчас попробуем.
Мы втроем сгрудились вокруг автомата, а Вовка нес вахту, изредка заглядывая к нам – ему было страшно любопытно. Макс сунул в монетку в автомат, чего-то там внутри щелкнуло, булькнуло и…больше ничего не произошло. Банка не выпала, монетка к нам не вернулась.
- Ах ты, сволочь, - воскликнул Макс. – Наверное, веса все же не хватает. Надо добавить.
После этого мы опробовали различные комбинации – кидали двадцать копеек и тут же вслед за ними какие-нибудь более мелкие монетки, потом вообще сменили приоритеты, тем более что двадцатикопеечные монетки кончились, и в автомат полетело все подряд. У нас был единственный настоящий, неведомо откуда взявшийся квотер, который выступал в качестве эталонного образца. С его весом мы сравнивали, как могли, вес обманки, но автомат стоял насмерть и ни за что не хотел расставаться даже всего с одной несчастной банкой газировки. Азарт – дело такое, тут уже не остановишься. Не один десяток наших потенциальных новых друзей и знакомых лишились своих законных сувениров. У нас оставались только значки, которые из-за своей толщины не лезли в щель монетоприемника. Но русские, как известно, не сдаются. И мы решили пустить в дело настоящую американскую монету стоимостью в двадцать пять центов. Но – предварительно сделав в ней дырочку и привязав ниточку. Бросаешь такого космонавта в автомат, он там ударяет своим весом куда надо, механизм срабатывает, банка выкатывается, а монетка за ниточку поднимается обратно. И ее можно использовать вновь и вновь. Ловкий фокус, ничего не скажешь. В спешном порядке вызвали Вовку Решетова. У него имелся складной ножик солдата швейцарской армии (а есть ли в Швейцарии армия?), причем не китайская подделка, а судя по всему настоящий. Загубив пару лезвий, мы все-таки сумели проковырять дырочку, в которую продели сложенную вдвое нитку. Вовка поддался всеобщему сумасшествию и даже не подумал о том, что испорченный нож стоил, наверное, раз в сто дороже, чем предмет нашего вожделения. Монетка была опущена в щель автомата, раздался привычный уже щелчок, затем бульканье, и мы как всегда ничего не получили. Автомат откровенно издевался над нами. Правда, монетку удалось вернуть, вытянув ее за нитку.
- Очень чувствительный, - резюмировал Макс. – Надо дырочку законопатить, компенсировать потерю веса.
Новая идея была с радостью подхвачена, до встречи с олигархами еще оставалась уйма времени. Какими-то подручными средствами мы решили эту проблему, монетка на ниточке вновь была отправлена в недолгое путешествие. Мне уже показалось, что автомат нам подмигивает. Никакой банки не вылетело, зато на обратном пути просверленный квотер за что-то зацепился, ниточка порвалась, и Макс со всей силы пнул автомат в бок.
- Блядь, - разнеслось по всей общаге незнакомое еще здесь слово. В изнеможении мы рухнули на кожаный диван и с чувством глубочайшего неудовлетворения уставились на врага. Не суждено было сбыться нашим надеждам, а от поднятой суеты уже и пить захотелось. Но жажда – не главное, главное в том, что мы терпели унизительное поражение от американской железяки. Пытливый русский ум, воспетый Лесковым и впоследствии Задорновым, не сработал, исконная смекалка дала сбой.
Тут в дверной проем просунулась вовкина голова:
- А может наклонить? – спросила она. – Я так думаю, банки там внутри на полочках стоят. И если автомат наклонить вперед, то они, под действием силы тяжести, должны попадать вниз.
Неужели все так просто? – подумал я.
А Ленька сказал:
- Мы в Америке, дружище. На другой стороне земли. Здесь сила тяжести работает в обратном направлении. – После чего мы окружили ненавистный автомат, поднатужились и наклонили его мордой вперед. Вместо привычных щелчков и бульканья раздался умеренной силы грохот, и мы тут же вернули монстра в исходное положение. На дне лотка с мелодичным звоном и небольшой амплитудой перекатывалась одинокая баночка красно-фиолетового цвета.
- Что, сука, получил? – негромко спросил Макс, участливо похлопывая автомат по пластмассовому боку, а потом все равно пнул его куда-то в пах, но уже не сильно, а так, можно даже сказать сочувственно. Банку открыли, каждый сделал по хорошему глотку, и с этим было покончено. Секунд за десять всего. Все предшествующие этому мытарства заняли никак не меньше часа. Кола оказалась с каким-то перечным привкусом. А я люблю апельсиновую, в крайнем случае – лимонную.
- Ну что ж, - сказал Вовка. – Сейчас мы его еще раз наклоним, и получишь свои любимые фрукты. – Но не тут-то было. Сколько мы не пытались, больше не выкатилось ни одной банки. Автомат на нас обиделся. Макс по-боксерски подпрыгивал перед недавним врагом, изредка делая резкие выпады в его сторону, Решетов о чем-то сосредоточенно думал, прислонившись к стенке, а Ленька изрек:
- У нас ведь тут четыре этажа, правильно? Значит, по крайней мере, должно быть еще три автомата. Ну, первый этаж отпадает, слишком открытое и проходное место, заметить могут, а вот на третий и четвертый я бы сходил.
И что вы думаете? Сходили же! И «поставили» еще два автомата. Теперь мы уже точно знали план действий, и не распылялись по мелочам в буквальном смысле слова. В суровом молчании подходили к объекту, дружно его обнимали, наклоняли и получали…да, к сожалению, больше чем с одной банкой автоматы никак не хотели расставаться. Да ну и ладно, не больно то и хотелось, я вообще больше сок люблю апельсиновый. Главное - мы победили, довели начатое до конца, посрамили хваленую западную технику. Вперед, Россия!
Первого сентября, как и положено, начались занятия. Так получилось, что мы все четверо оказались в разных классах, поэтому вечером направились в тиви-зону – поделиться впечатлениями от первого учебного дня. Около многострадального автомата стоял грустный негритянский человек в синем комбинезоне. Он уныло разглаживал только что приклеенную бумажку с надписью – Not in order, что в примерном переводе означает «Не работает» - и тихонько разговаривал сам с собою:
- Что же это такое делается то? Лет десять назад закупили эту партию автоматов, поставили, и не знали с ними никаких проблем. Все обслуживание – загрузи новую колу да выгрузи деньги. А тут - напасть какая! Одновременно сразу три автомата вышло из строя. Видать, срок службы подошел к концу, на десять лет рассчитаны, а потом все – менять надо. Да, жаль, конечно, хорошие машины, десять лет без сбоев работать – это не каждый выдержит.
- Горе то какое, - участливо сказал Ленька на русском языке, кивая головой.
Грустный негритянский мастер удивленно вскинул брови, потом махнул рукой и неторопливо побрел восвояси.
Хорошее начало. Не успели первый день отучиться – а уже подбито три вражеских танка. Знай наших! По окончании этого семестра я на итоговом экзамене по маркетингу получу наивысший бал за всю историю университета Брэдли. Ленька станет звездой местной футбольной команды. Об успехах Вовки и Макса вообще можно отдельную книжку написать. Но начало всем этим победам, в чем лично я уверен до сих пор, было заложено в бескомпромиссной борьбе с железным монстром, торгующим газированной водой. Единственное, о чем жалею, так это о потерянном квотере. Все-таки нитку надо было не в два, а в четыре раза складывать.
