Брошь отрывок

       








       БРОШЬ (отрывок из романа)

       

       И сказал я в сердце своём:
       «праведного и нечестивого будет
       судить Бог; потому что время для
       всякой вещи и суд над всяким делом там»
       
       (Екклесиаст 3:17)


       Когда Мишель взошёл на высокий помост, толпа взревела от восторга. Он был крепкого телосложения, мускулистый торс был обтянут черной рубахой, а голова и плечи были закрыты красным колпаком с прорезями для глаз. Фигуру портили короткие и тоненькие ножки, затянутые в черное трико. Ансамбль довершали красные, с загнутыми носами туфли. Такое уродливо – непропорциональное телосложение не мешало его профессии, напротив, казалось, сама природа создала его для того ремесла, которым он и занимался. Мишель встал лицом к толпе, картинно сложив руки на груди – в такие моменты он получал истинное наслаждение от своей работы. Душа его трепетала и улетала ввысь, возвращаясь на грешную землю властительницей всего живого на этом свете. Восторг, отданный сотнями людей, собравшихся на площади, распирал грудь Мишеля и кружил ему голову. За эти минуты всеобщего поклонения он и сам был готов положить голову на плаху. К сожалению, занимаемую им должность можно было считать лишь совместительством, так как сюзерен был добрым малым и казни в его владениях случались редко. Но сегодня, сейчас был именно такой день. Мишель был палачом.
       
 В повседневной жизни Мишель выполнял обязанности мясника в замке сюзерена, но это было скучно. А когда - то когда он был совсем юношей, ему нравилось это – разделывать свиные туши. Маленький Мишель обожал наблюдать за отцом во время работы, с удовольствием смотреть, как расходится под ножом ещё теплая плоть и кровь алой струёй бьёт из фиолетовых жил. Когда он подрос, отец стал ему доверять настоящий мясницкий нож, например, для того, чтобы распороть туше живот. Когда ком кишок, похожий на огромных сизых червей вываливался из брюха, Мишель испытывал странное облегчение, как будто он сам освобождался от этой лишней тяжести, раздувающей живот. Брат Мишеля не только не любил это делать – от отвращения его тошнило, а Мишелю ничего, нравилось, и он даже испытывал непонятное возбуждение. Юноша был отцовской гордостью, не то, что слюнтяй Франсуа. Мишелю ещё не исполнилось и четырнадцати лет, когда отец дал ему нож и, кивнув на только, что привезённого борова предложил зарезать его. Подросток смело взялся за нож, а, учитывая то, что при этом присутствовала Аннет – кухонная девчонка, в которую Мишель был тайно влюблён, он просто обязан был показать свою смелость. Не долго думая Мишель ударил ножом в указанное отцом место, а Аннет при этом издала, видимо, от страха такой сладострастный всхлип, что Мишель впервые в жизни почувствовал приятное томление в паху.
       Со временем он превзошёл отца в этом деле и после того как тот скончался от удара, занял его место. О, теперь то он мог себе позволить себе гораздо больше, совершенствуясь в своём мастерстве. Свиней он теперь не резал, а отрубал топором головы, причём одним ударом по точно проведённой черте на теле жертвы. Это тоже ему быстро наскучило – в замке ели много, свиней приходилось резать чуть не каждый день, и острота быстро пропала, превратившись в обыденность. Но его алчная тяга к убийству не прошла не замеченной, и может быть, это было к лучшему. Он стал помощником палача и, слава Богу, что так произошло. Не стань он палачом, то быть бы ему кровавым убийцей, и жизнь свою он закончил бы на плахе, а так он сам отправлял людей туда, где ему было самое место. Сказать, что он нашёл своё призвание, значит не сказать ничего. Это не свиней разделывать, то ли дело властвовать, хоть несколько мгновений над человеческим телом и каждая такая экзекуция была для Мишеля праздником.
       
       Конечно, ему запомнилась его первая самостоятельно проведённая казнь. Не смотря на то, что он одним махом отсекал голову огромной свинье, в тот раз он боялся осечки. Всю ночь накануне он не мог уснуть, и как велика была его радость, когда утром на эшафоте он увидел свою жертву – тщедушную девчонку, на вид которой было не более семнадцати лет. Он не смог сдержать счастливой улыбки, разглядывая её тоненькую шейку, сломать которую можно было и без топора – двумя пальцами. Девушка рыдала и всхлипывала, напомнив Мишелю несбывшуюся мечту - Аннету, и вновь волна возбуждения охватила его. Может это и хорошо, изредка думалось Мишелю, что казни бывают редко, сохраняя остроту чувств и наслаждений, как любовное свидание.
       
       Между тем экзекуция шла своим чередом. Помощник палача тщедушный Огюст, опустившись на одно колено, протянул ему раскрытый футляр, и Мишель, достав из него топор, продемонстрировал толпе - та отозвалась восторженным рёвом. Он никогда заранее не знал, кому суждено было попасть под его топор на этот раз и это доставляло ему особое удовольствие – посмотреть в испуганные глаза жертвы прямо перед плахой. Мишель в это мгновенье чувствовал себя почти Господом Богом и властителем всех миров, кровь приливала к голове и эйфория охватывала всё тело. Но это было лишь в первое мгновение, затем всё же в нём брал верх профессионал и он оглядывал шею, голову, волосы, оценивал, как будет вести себя жертва во время приготовлений. Чтобы продлить удовольствие от встречи с жертвой, Мишель стоял, опустив голову вниз, разглядывая дощатый помост, сердце бешено колотилось. Он знал, что казнить будут очередную ведьму. Обычно их сжигали на костре, однако сюзерен в этот раз проявил снисхождение за то, что ведьма излечила его дочь от смертельной болезни, дочь выздоровела, и как раз это послужило основным доказательством того, что без услуг дьявола целительница не обошлась. Толпа разом стихла, и в мертвой тишине лишь было слышно цоканье копыт и скрип повозки. Люди, вытянув шеи, смотрели в сторону улицы, откуда обычно ввозили жертву.
       
       Долгие годы двое жили, не зная о существовании, друг друга, идя по жизни, возможно проходя рядом, но только сегодня, сейчас их пути пересеклись в таких страшных ипостасях. Жизнь одной из них должна была прерваться через несколько минут, а другой должен был её прервать, но… но жизнь гораздо сложнее и проще, чем можно было подумать. То, что сегодня кажется невероятным, завтра уже свершается с той лёгкостью, с которой свершается всё невозможное. Повозка тем временем, наконец, въехала на площадь. На ней, покрытой тонким слоем грязной соломы, в рваном едва прикрывающем наготу платье сидела старуха. Хотя старухой её назвать было бы неправильно. Это была сухощавая женщина с благородными чертами лица. Она сидела, гордо подняв голову, прямая спина лишь подчёркивала её благородное происхождение. В руках, прижав к груди, она держала ослепительно белый на фоне грязного рубища платок и нечто завёрнутое в него. На губах её блуждала странная, едва заметная улыбка, глаза всматривались в толпу, как будто искали кого-то. Казалось она была озабочена чем то важным, но только не тем, что её ожидало через несколько минут. Можно было подумать, что к происходящему на площади она не имеет никакого отношения. Лошадь, ведомая под уздцы двумя солдатами, замедлила и без того неспешный ход, а затем и вовсе остановилась. Солдат, шедший позади повозки, равнодушно подтолкнул женщину, дав понять, что уже пора. Жертва, не удостоив его даже взглядом и продолжая прижимать к груди платок, ступила на осклизлую брусчатку – в обычные дни здесь торговали рыбой. Местами брусчатка была покрыта толстым слоем грязи, натасканной ногами тысяч людей за многие годы.
       
       Торговая площадь была самым чистым местом в городе и служила «культурно- развлекательным» центром города. Именно здесь проходили казни и различного рода экзекуции, с этого же эшафота глашатаи объявляли последние распоряжения сюзерена, отсюда же расходились все новости и рождались городские сплетни. Если бы возможно было снять и промыть все слои накопленной грязи, то наверняка можно было стать богачом – столь много утерянного там скопилось за долгие столетия.
       
       Тем временем женщина, едва слышно ступая по лестнице, поднялась на эшафот. Но всего этого не видел палач Мишель. Догадавшись, что жертва уже рядом, он поднял голову, и вздрогнул - перед ним стояла высокая статная женщина, она держалась прямо и её ярко синие глаза излучали спокойствие и доброту. Седые волосы космами спадали до плеч. «Надо сказать Огюсту, чтобы убрал ей волосы на затылок», - подумалось Мишелю. Женщина с лёгкой усмешкой посмотрела ему прямо в глаза, палач отвёл взгляд, и страх сковал тело, в его сознании промелькнула кровавая сцена собственной смерти. Возникло ощущение, что это он, жертва, смотрит в глаза своему палачу, но Мишель всё же был профессионалом и взял себя в руки. Впрочем, внешне это никак не проявилось, Он всё также продолжал стоять, выжидательно смотря на женщину.
       
       Этот обычай отдавать в знак прощения, что - либо более или менее ценное палачу, часто приводил к казусам и непредвиденным заминкам, которые портили зрелище. Как правило, жертва забывала о ритуальном прощении, и Огюсту приходилось незаметно напоминать ей об этом, разумеется, насколько это было возможно при таком стечении народа, но и этого иногда оказывалось недостаточно. Тогда в дело вступал сам Мишель – он срывал то рубище, что едва скрывало наготу жертвы.
       
       Такое развитие событий было крайне нежелательным, так как пока Мишель занимался своими прямыми обязанностями, Огюст успевал обшарить тряпки и вытащить всё ценное, поэтому после экзекуции приходилось обыскивать самого Огюста, сопровождая это действие подзатыльниками. Это отвлекало от работы, и был случай, когда Мишель, кося глазом в сторону вороватого помощника, промахнулся и попал жертве топором прямо между лопатками, за что был освистан толпой.
       
       На этот раз всё было по – другому. Чувствовалось, что старуху что-то тревожит, но только не те муки, какие она должна была принять в скором времени. Она то выискивала взглядом кого-то в толпе, то неуверенно смотрела на палача, сжимая в руке белую тряпицу, завязанную в узелок. Было, похоже, что она чрезвычайно дорожила этой вещью и никак не решалась её отдать. Затем, очевидно поняв, что иного выхода у неё нет, положив тряпицу на одну ладонь и накрыв её другой, бережно протянула Мишелю. Приняв подношение, он не разворачивая, сунул узелок в карман, специально пришитый именно для этой цели. Теперь можно было целиком сосредоточиться на работе – не надо было следить за этим маленьким воришкой Огюстом. Предстоящее дело заслонило собой страх, вызванный мелькнувшей в сознании кровавой сцены собственной гибели, прошел, и на его место пришла злоба и ненависть к улыбающейся старухе. Ему хотелось как можно быстрее обезглавить старуху и после этого она уже не могла представлять опасности - он всё же почему - то её боялся. Чтобы окончательно избавиться от волнения Мишель достал из открытого футляра топор и стал тщательно протирать рукоять, затем смёл с плахи остатки соли, которой он засыпал огромный деревянный чурбан – сказывалась привычка обычного придворного мясника. Все эти необязательные мелочи позволяли сосредоточиться и отгоняли посторонние мысли.
       
       Иногда, когда палач симпатизировал жертве, он, чтобы облегчить её страдания шёл на обман. Например, мог шепнуть жертве, что сейчас поднесут приказ о помиловании и надо лишь подождать, положив голову на плаху. И ему верили! После таких моментов Мишель просто обожал себя за проявленные доброту и благородство. Но в этот раз это был совсем иной случай. Палач страстно желал доставить жертве как можно больше страданий, но на казни присутствовал сам сюзерен, а он этого не приветствовал. Пришлось Мишелю сдержать свои эмоции – после той памятной промашки он и сам мог оказаться на эшафоте в качестве приглашённого гостя. Добрый сюзерен испытывал к нему неприязнь, а вынести благодарность за хорошее обслуживание было уже некому – обезглавленные не могли говорить.
       
       Палач подошёл к плахе, обозначив тем самым, что час пробил и надо заканчивать эту процедуру – толпа и так была натянута как струна лютни, и промедление могло только испортить зрелище. Старуха глубоко вздохнула, как будто избавившись от тяжёлой ноши, рукой отстранила Огюста, давая понять, что не нуждается в его помощи, и, перекрестившись на три стороны, опустилась на колени. Она сама подобрала волосы к затылку так, чтобы палачу было видно шею, положила голову на плаху и замерла в ожидании. Эти действия Мишель воспринимал как презрение к смерти, а значит и к нему самому. Он ещё больше разозлился. В толпе прекратился всякий гомон, каждый боялся пропустить главный момент зрелища - отделение головы от тела и он наступил. Мишель вложил в удар весь накипевший гнев и свою молодую силу. После взмаха топора голова, с глухим стуком упала на пропитанные кровью сотен жертв доски эшафота, широко раскрытыми синими глазами глядя на толпу. Страх окончательно улетучился, гнев тоже. Мишель наклонился, чтобы поднять голову жертвы и предоставить её на всеобщее обозрение. Из кармана, развернувшись, выпала тряпица, Мишель на мгновение замешкался, и в этот момент произошло то, что палач не мог увидеть воочию, но видел это несколькими минутами ранее в своем сознании.
       
       Помощник Огюст, в обязанности которого входило приведение в порядок эшафота, потянулся к рукоятке топора, чтобы выдернуть его из плахи. Огюст был мал ростом и хил. Для того, чтобы выдернуть топор силы рук не хватало, поэтому он вставал на цыпочки и выдёргивал топор разгибанием спины. Так он сделал и на этот раз, но усилие оказалось слишком сильным - топорище описало широкую дугу в воздухе и топор, как будто сам, выскочив из плотного дерева, рухнул прямо на голову Мишеля. Сам же Огюст плюхнулся со всего размаха на задницу. Орудие палача было не столь тяжёлым, чтобы нанести сильный удар, но лезвие оказалось бритвенно - острым, чтобы располосовать ему шею вместе с сонной артерией. Брызнула кровь, мужчина захрипел, выронил тряпицу, и, упав на бок в предсмертной судороге, заелозил тонкими ножками по доскам эшафота. Последнее, что он видел – это зловещий блеск кроваво-красного камня в пасти льва. Брошь в виде головы льва, омытая кровью и жертвы и палача, незамеченной упала с эшафота под ноги ревущей толпы и через мгновенье её поглотила площадная грязь неизвестного французского городишки. А толпа, распалённая зрелищем двойной смерти, ещё долго не расходилась с площади, подогревая эмоции алкоголем и восторженно- грязными ругательствами.





       * * * * * *





Михаил заглушил машину и шумно выдохнул. Всё. Рабочий день закончен, впереди был отпуск. Он взял с пассажирского сиденья заранее приготовленную банку пива, открыл и с наслаждением сделал несколько глотков. Сухая жажда постепенно растворялась в прохладном, пенистом напитке. Смакуя и не торопясь, допил, покрутил банку в руках и бросил её, уже пустую, опять на сиденье. Михаил Сергеев довольно известный в своем городе предприниматель, занимался финансовыми операциями, которые приносили не сверхвысокий, но приличный и стабильный доход. Другое дело, что ему уже давно надоел этот бизнес и был он, не то чтобы противозаконный, но не совсем моральный. Несколько лет назад Михаил продал оставшуюся в наследство квартиру. Продажа была удачной и, переведя рубли в доллары, он занял их своему приятелю. Благодаря разразившемуся кризису Михаилу удалось прилично заработать, хотя для его дебитора этот заем оказался роковым, и только полузаконными способами деньги удалось вернуть. Короче говоря, не нравилась Михаилу его работа, но деньги зарабатывать, как – то надо было, да и привычка брала своё. Наверное, поэтому Сергеев так ждал отпуска, каждый раз давая себе, слово после отпуска продать всё к чёрту и заняться чем - то другим, но так было уже несколько лет подряд, а ровным счётом ничего не менялось. Не понятно только чем руководствовался Михаил, продолжая свой бизнес. Если посмотреть правде в глаза, ему можно было бы уже ничем не заниматься – денег хватило бы на сто лет вперёд даже ничего не делая, а только тратя их.
       
       Выйдя из ворот автостоянки, он постоял, подумал и двинулся в сторону киоска «мороженое», это был не самый короткий путь до дома, но он почти всегда ходил именно этой дорогой, там возле киоска торговали семечками три бабушки – баба Маня, баба Катя и Софья Михайловна. Михаил покупал семечки только у Софьи Михайловны. Трудно было определить точно её возраст, ходила она, опираясь на палочку, и даже это уже ей давалось с трудом. Но, неизменно садясь на маленькую табуреточку, она расправляла плечи и гордо держала голову, а некоторые движения рук были настолько грациозными, что можно было подумать, что перед вами молодая женщина. При этом от неё исходил, отнюдь не старческий, а свежий и тонкий, едва ощутимый аромат. Одета она была всегда в одно и то же наглухо закрытое, коричневое, длинное до пят платье. На плечах лежал широкий кружевной воротник. Товарки её – баба Маня и баба Катя относились к ней очень уважительно, как бы признавая её превосходство. Короче говоря, не смотря на её весьма и весьма преклонный возраст, язык не поворачивался назвать её бабушкой или старушкой, все так и звали её по имени и отчеству – Софья Михайловна.
       
       Как обычно Михаил протянул ей деньги, а она ему неизменную сдачу. Поначалу Михаил попытался сдачу не брать, с целью поддержать явно нуждающуюся Софью Михайловну, но она так строго на него глянула, что он больше и не думал сунуть ей лишний рубль. Михаил каждый раз, когда покупал у неё семечки, задерживался и разговаривал с Софьей Михайловной– она была интересной собеседницей, вот и в этот раз Михаил, чтобы как-то начать разговор спросил:
       - Как здоровье, Софья Михайловна?
       Она улыбнулась приветливо, но строгим тоном ответила:
       - Молодой человек, во – первых, здравствуйте, а во - вторых Вы допускаете бестактность.
       - ? ?
       - Когда Вы задаёте вопрос о здоровье, непременно подразумеваете мой возраст, а это джентльмен не может себе позволить.
       Михаил стушевался:
       - Извините, я просто хотел…
       - Извинения принимаю, - прервала она его. – А вот оправдываться не нужно. Вот когда Великий князь Михаил Александрович… Здесь Софья Михайловна осеклась и неловкая пауза затянулась, чтобы её прервать Михаил попытался задать другой вопрос, но опять был прерван:
       - Но ведь, я только…
       - Ни слова о здоровье, женщинам – только комплементы, Я совершенно ни на что не жалуюсь, хотя и «посчастливилось» пожить в Соловецком монастыре после его закрытия.
Более того, любезный мой, Миша, я и о смерти не думаю, потому что я всегда знала, это наступит только тогда, когда расстанусь со Львом
       - Толстым? – пошутил Михаил.
       - Нет. А с Толстым мой отец был знаком, но недолюбливал его. У Льва Николаевича были сложные отношения с Богом. Ну, ступайте уже домой, Вас верно жена заждалась.
       
       Михаил, держа в руках бумажный кулёк с семечками и нарушая все правила, пересёк оживленный проспект. Лень было идти вокруг, через переход, тем более так было ближе до магазина. Потоптавшись возле дверей и почему-то воровато оглядевшись, он бросил семечки в урну и зашёл в магазин. Семечки Михаил не любил и единственным побудительным мотив их покупки было желание хоть как – то помочь Софье Михайловне. Было очевидно, что она нуждается в деньгах, но однажды когда Михаил попытался их предложить, он был отвергнут в такой изысканной, но жесткой форме, что ему стало стыдно.

       Сергеев обожал фисташки, для этого он и зашёл в магазин. Продавщица поздоровалась кивком головы и спросила:
- Как обычно фисташки? Парочку?
       Теперь наступила очередь Михаила кивать головой, что он и сделал в знак согласия. Выйдя из магазина, он покосился на урну, где были «утилизированы» семечки и поёжился, каждый раз, когда он выбрасывал семечки, его посещало чувство неловкости.
       Придя домой, будучи в приподнятом настроении, Михаил всегда начинал торопиться и делать несколько дел сразу. Вот и сейчас стоя в прихожей, одновременно пытался разуться без помощи рук, достать из пакета фисташку и стянуть с себя джинсовую куртку.
- Света! – обратился он к невидимой, но явно присутствующей дома, где - то в районе кухни жене, - Света, наша Софья Михайловне начала говорить загадками.
- Иди мой руки и садись есть, - пытаясь изобразить раздражение, отозвалась жена. Какое может быть раздражение, если со следующего понедельника отпуск, а вечером Миша должен был идти выкупать авиабилеты.
       
       Михаила почему – то не оставляли мысли о Софье Михайловне.
       - Если бы я был Золушкой, то уж точно это была бы добрая фея, - думал Михаил, имея ввиду свою знакомую. Взгляд её ярко синих глаз, казалось, говорил, что она постигла некий тайный смысл, которым ей так хотелось поделиться, но что - то мешало это сделать. Несколько раз до этого Михаил пытался вызвать её на разговор, но далее чем на обмен светскими и дежурными фразами она не шла. Загруженный подобными мыслями Михаил оделся и, бросив на ходу жене: - Скоро буду, - вышел на улицу. Когда он подошёл к киоску, Софья Михайловна уже собирала нехитрые торговые принадлежности. Увидев его, она заулыбалась и спросила:
- Миша, Вы хотите меня подвезти домой?
       «Колдунья какая –то» - подумал Михаил, именно это он и хотел предложить, а вслух спросил:
       - Как Вы догадались? Подождите меня минутку, я только возьму машину со стоянки.
       
       Через несколько минут Михаил подъехал, помог загрузить вещи в багажник и они тронулись. Проехав главную площадь города, миновали пост ГАИ, свернули направо, и тут Софья Михайловна указала на едва заметный проулок. Дорога почти сразу пошла круто вверх. Михаил, конечно, знал этот забытый временем и властями уголок города, и он часто гулял здесь по брусчатой мостовой. Каждый раз, когда Михаил бывал здесь, ему чудилось, что он уже жил в этом старинном сибирском городе лет сто назад и, гуляя в задумчивости, как бы пытался вспомнить ту, предыдущую жизнь. А машина между тем медленно двигалась по брусчатой мостовой. Возле дома, с кирпичным первым и деревянным вторым этажом Софья Михайловна попросила остановиться. Здесь она и жила. Михаил открыл массивную резную дверь, и они вошли. Пахло квашеной капустой воском и керосином. Михаил, выражая полный восторг, ткнул указательным пальцем в чугунного литья дверцу печи, предназначенной для обогрева коридора и давно утратившей своё первоначальное назначение. Несмотря на то, что печная задвижка была многократно крашена масляной краской, в центре её были видны витиеватые буквы «Н» и «Г». Софья Михайловна, кивая головой, сказала:
       - Да, да. Это дом купца первой гильдии Горохова. Николай Митрофанович был щедрым меценатом. На его попечении находилась гимназия его имени, библиотека, и даже театр. Горохов был председателем попечительского совета. Это его и погубило. Из-за нехватки времени основное своё дело – мукомольное производство он препоручил своему двоюродному брату, а тот сам не нажив капиталов, тем не менее, обобрал Николая Митрофановича до нитки. Всё имущество Горохова пошло с молотка в уплату долгов и перешло в руки купца Михайлова. Тогда милосердие было в чести и Михаил Никитович, я имею в виду купца Михайлова, оставил Горохова доживать свой век здесь же, вон в той комнате, - тут Софья Михайловна указала на дверь в конце коридора и продолжила: - Тем не менее Николай Митрофанович не чувствовал себя несчастным, принял на себя обязанности истопника и благодарил Михайлова за то, что тот продолжал финансировать все его благородные начинания включая театр. Он и преставился здесь же в 1913 году, присел подкинуть дров в эту печь и Господь взял его к себе без мучений.
       
       Софья Михайловна говорила об этом, так как будто была лично знакома с тем, о ком рассказывала, будучи свидетелем этих событий. Михаил даже хотел спросить её об этом, но побоялся оказаться в глупом положении и промолчал, уж больно остра была на язык его знакомая. По широкой лестнице с резными облезлыми балясинами они поднялись на второй этаж и вновь Михаилу почудилось, что вот сейчас их выйдет встречать сам Горохов в атласной поддёвке и хромовых сапогах. Увы, этого не случилось, а Софья Михайловна повела его ещё выше, уже по крутой и узенькой деревянной лестнице, распахнула дверь, и они очутились в небольшой каморке с единственным оконцем. Сейчас бы это, наверное, назвали пентхаусом. В этой комнате было обставлено так, что Михаил принял бы всё это за музейную экспозицию жизни и быта мещанки середины 19 века, если бы не знал, что это жилище Софьи Михайловны. Только электрический чайник напоминал о достижениях современной цивилизации. Софья Михайловна пригласила его сесть и, заметив как он удивленно окинул взглядом её комнатку, сказала:
       
       - Миша, знаете, почему пожилые люди так не хотят расставаться со своим старьём? Потому что таким образом они пытаются вернуть прошлое и продлить настоящее, а будущего у них нет. Хотя кто знает, у кого оно есть у меня или у молодого человека, примеру, вон у того? - здесь она кивком головы указала на парня в красной футболке за окном, садящегося в иномарку жёлтого цвета. - А хотите, я Вам погадаю? – неожиданно спросила она. Софья Михайловна подойдя к стене, подтянула гирьки настенных часов, и достала что-то из комода. В руках её была старая и затёртая колода необычных карт, тасуя, их Софья Михайловна сказала:

       - Впрочем, хотите Вы того или нет, а Вам придётся меня выслушать.
       
       Михаилу показалось, что гадание было единственной целью приглашения в гости. Она села напротив и протянула ему колоду, предлагая сдвинуть карты:
- Только правой рукой и на себя, пожалуйста.
Михаил, выполняя её просьбу, заинтересовано поглядел на колоду и спросил:
- Странные какие- то карты ни разу не видел таких.
- О, это карты Ленорман.
- А кто это такой?
- Не такой, а такая. Известная гадалка и предсказательница. Именно она предсказала судьбу Наполеона. Сохранились лишь эскизы её карт, а методика гадания считается утерянной, но мне она знакома, разумеется, я методику имею ввиду, а не саму мадам Ленорман.
       
       Рассказывая об известной гадалке, Софья Михайловна разложила карты и, замолчав, долгое время разглядывала выпавшую комбинацию. После долгой паузы, наконец, сказала:
- Ну что ж Миша, о прошлом я тебе говорить не буду, об этом рассказывают жуликоватые цыганки и да то общими фразами, чтобы произвести впечатление на клиента. А зачем? Вы ведь своё прошлое лучше меня знаете. Настоящее слишком кратковременно, чтобы о нём говорить… будущее…об этом чуть позже. Давай те я Вам расскажу о Вас. Редко кто себя оценивает адекватно, как правило, завышенно. В собственных глазах все поступки хороши, а если оказывается, что не очень хороши, то всегда находится причина для оправдания, не так ли? Вот Вы, Мишенька, предприниматель, а ведь в наше время успешный бизнес предполагает ряд отрицательных качеств в общечеловеческом смысле у его владельца. Вы ни разу не задумывались над этим? Приходилось ведь идти на компромисс с совестью, признайтесь? Нет, не мне признайтесь, а самому себе. Не всегда честны с компаньонами и партнёрами, да и к жене своей, хоть и любимой относитесь снисходительно. Увы, всё это мне и без карт ясно. А будущего у Вас два. В первом случае жить будет легко, но умирать страшно и каков будет конец неизвестно, скорее всего, мучительная и долгая болезнь. Во втором случае придётся напрягать моральные и духовные силы, но дети будут счастливы и здоровы, бедствовать, тоже не придётся. И жить Вы будете долго, ибо Господь забирает к себе человека, как только душа становится хуже, чем была.

       Будет у Вас вполне определённый момент, когда придётся выбирать между первым и вторым и это будет сложный выбор, хотя всё на свете зависит от Бога, но здесь он даст Вам право выбора. Всё, более я Вам не имею права сказать. Давай те - ка я Вас провожу и на сегодня мы расстанемся, ужасно разболелась голова.
       Уже в дверях Софья Михайловна задала ему неожиданный вопрос:
       - Мишенька, а Вы веруете в Бога?
       Михаил помялся, не зная, что ответить. Он находился ещё в том возрасте и сосотянии, когда не задумываются о бренности всего проходящего, жизнь кажется бесконечно долгой, а собственные поступки кажутся исключительно правильными и никак не связываются с тем как складывается Судьба. Лихорадочно пытаясь сформулировать обтекаемый ответ, Миша задумался, и затянувшуюся паузу прервала сама Софья Михайловна:
       - Ну да ладно это пока не важно для Вас. Хотя, в самом деле, это важно всегда и для всех.

       Михаил вышел из дома и сев в машину доехал до спуска, но спускаться не стал и припарковал машину. Он вышел и, пройдя несколько шагов, сел на скамейку. Ему необходимо было время, чтобы обдумать всё услышанное. Честно говоря, он почти ничего не понял, кроме того, что он не правильно живёт и в скором времени ему предстоит какой- то выбор. Не смотря на то, что Михаил не верил в гадания, слова Софьи Михайловны заставили его призадуматься. Внизу у подножия холма раскинулась центральная площадь города. Оживлённо сновали автомобили, маленькие фигурки людей в полной мере олицетворяли собой броуновское движение. Созерцая эту обыденную суету, Михаил почувствовал себя вне этой суеты, что настроило его на философскую волну. Сергеев ранее никогда не бывал у гадалки, конечно, в весёлых компаниях и застольях пытались раскладывать карты, но это было всего лишь баловство и ему не придавалось значения. Сейчас же Михаил услышал нечто особенное, и эта кажущаяся возможность узнать своё будущее будоражила кровь и даже вызывала некоторый азарт.
       
Захотелось вернуться и повторить сеанс в попытке узнать иные подробности предстоящей жизни. О плохом не думалось в этот момент. Возможно, Михаил так бы и сделал, но, помня замечание Софьи Михайловны о том, что гадание дважды подряд не делается, с трудом удержал себя на месте. Посидев ещё несколько минут и поразмышляв о неизведанности жизни, чего раньше за собой не замечал, будучи грубым материалистом, Михаил встал и пошёл к машине, с твёрдым намерением на следующий день непременно обратиться к Софье Михайловне за повторным сеансом.