Андрюха был человеком вдумчивым и очень "тяжелым".
Именно так о нем говорили почти все его знакомые.
Говорили не со зла – по-доброму.
Общались так – чтобы не обидеть и не оставить без внимания, в те редкие моменты, когда он в перерывах между командировками удосуживался высунуть нос на улицу.
Он выходил на улицу и щурил глаза – он умел это делать так, что его лицо приобретало выражение отвращения ко всему, что есть на этой «грешной земле».
Подолгу всматривался в прохожих, как будто что-то искал.
Иногда он останавливался и просто стоял.
Это он тоже умел делать…так – с презрением к тому бешеному ритму, которым жил город…
Он мог остановить совершенно незнакомого человека вопросом: «Вы сильно спешите. Да?»
И человек останавливался…человек иногда даже понимал, что перед ним здоровый, не больной, а именно здоровый…и этот здоровый стебается…по глазам видно…глаза-то смеются…
Андрюха стебался со всего.
Ему нравились нарочито злые мордашки женщин, сидящих в салонах дорогих иномарок:
- А че вот она такая злая? У нее, наверное, в жизни все не так…а иначе зачем делать такое лицо?....
И смеялся….
Он стебался с ментов-взяточников, накупивших себе дорогих галстуков и даже научившихся завязывать их двойным узлом…
Иногда общество шло войной.
Возмущались менты и кому-то звонили сразу же…очень сильно обижались работники администрации и тоже звонили…
Выручала ксива капитана госбезопасности…
Сучье боялось…гавкало – кусать боялись…горел какой-то огонек в его глазах…совсем нездоровый…было в них что-то совершенно темное и абсолютно злое, как из-под земли…
*****************************************************
Недавно ведь совсем…
Третий день грелись водкой.
Тупая непрекращающаяся головная боль смешалась с холодом, оскотинила своими приступами….было даже больно смотреть…было больно думать…
Анальгин, цитрамон, кетанол, трамал, пенталгин – все растворялось в этой боли, подергивая ее, как холодный чай, тонкой тиной…она выедала мозг, оставляя отполированный пустой череп, с темными впадинами глазниц…
Она не давала спать.
Одежду не снимали вот уже неделю – не предоставлялось такой возможности.
Андрей валялся у взлетки, на куче наваленных как попало «шмелей».
Валялся, задрав ноги. Ноги отдыхали.
Бестолковое чеченское солнце слепило глаза.
Декабрь.
Ханкала.
Кожа на лице коричневая.
Сегодня ночью погиб сотрудник с очень странным позывным «Вентилятор».
Его, грузом 200, никак не могли отправить в родной Ростов-на-Дону…к родителям.
Куда-то затерялась его ксива…а без ксивы никак.
А как без ксивы ты полетишь? Даже если и мертвый?
Никак.
Вот и валялись парни прямо на земле – отдыхали.
От бесконечных переходов и выездов.
Вот уже неделю подряд группу постоянно переподчиняли и гоняли из угла в угол, как неприкаянных. Каждый новый «пупок» тут же разрабатывал гениальнейший план блокирования и уничтожения бандгруппы.
Группа противника примерной численностью человек семьдесят уже неделю пробивалась к границе с Грузией.
Ее то теряли, то опять обнаруживали. Ее пытались блокировать.
И каждый новый руководитель, а их за последние несколько дней сменилось человека три, выдавал новое гениальное решение.
И группа неслась сломя голову с одной высоты на другую. Из одного села в другое.
Усталость стала уже нормой.
Вчера ночью группы встретились.
Соприкоснулись дозорами. Погиб Вентилятор.
На духов навели артиллерию. Врезали по ним с воздуха.
Почти всех уничтожили. Разведка двинулась досматривать квадрат. А парней отправили с Вентилятором на Ханкалу, чтобы вертушкой потом бросить в Ростов.
Поехали два его друга Андрей и Толик с позывными "Нерыдай" и "Подлый"...третим был старший - "Карась", он же Николаич.
Вот уже второй час они валялись на травке. Ждали...
К телу Вентилятора подошли офицеры, что-то сверили по бумагам – на пленке была сделана надпись маркером. Один обратился к Подлому:
- Ребят, это ваш да?
- Наш, че там у вас? В чем проблема?
- Ну, как в чем? Документов-то у него нет…откуда мы знаем?…
- Слышь, авиация, я с вас фигею…пацан семь лет служил и все его знали! Как только погиб, перестали узнавать! Это нормально?!
- Да все мы понимаем. Ну, вы тоже поймите…
- Короче…сейчас привезут вам его ксиву, – Подлый отвернулся, он даже не приподнялся.
Офицеры зашагали прочь.
Рядом с Андрюхой, горкой, лежали кое-какие вещи Вентилятора, которые были на нем…когда погиб.
Просто куча вещей…военных.
Пояс. Разгрузка, вся измазанная землей и глиной.
Почему-то один ботинок. Левый.
Свитер, измазанный кровью. И жгут, которым пытались остановить кровь.
Кровь засохшая. Ее совсем немного.
Андрей смотрел на кучу…сколько таких он уже видел?...Много.
И всегда одно и то же…
Вместо человека – куча шмоток.
Он подумал об этом совсем недолго. Чувств никаких не было. Но промелькнула одна мыслишка….
Андрюха приподнялся на локтях:
- Подлый! По-одлый!! – позвал он хлопца, тихо дремавшего на рюкзаках.
- Че?!
- Слышь, Подлый, а можно тебя когда убьют, я твои ботинки себе возьму?
- Бери.
- А у тебя какой размер? Слышь, Подлый?!
- Сорок третий!
- Как раз! Короче, я ботинки забил! Все слышали?! Чтоб потом не было…
Этот разговор слышал еще один человек. Он лежал рядом с ними на земле.
Но говорить ничего не хотел.
Не было сил.
Это был старый подполковник. Их командир. Подлый и Нерыдай были анархистами и командиров над собой не признавали совсем. Единственный, к кому они изредка прислушивались, был этот подпол – позывной «Карась».
Люди, находящиеся третий месяц в командировке, почти не реагировали ни на звания, ни на приказы. Нужно было уметь разговаривать, а не приказывать.
И Карась с этим справлялся. Почти полувековой боевой опыт позволял ему это делать.
Всегда.
Но сегодня «анархисты» вели себя особенно странно…
Все смешалось.
И тяжесть утраты…и усталость…и нелепость ситуации…
Кровь…ни своя, ни чужая уже не вдохновляла…не удивляла…и вообще никак не действовала…
Просто текла.
Равнодушие. Совершенное равнодушие заполнило собой все.
И нормальный человек уже не в состоянии понять того, о чем говорят те, кто несет в себе все это.
Все самое сумасшедшее…припадочное, что есть вообще на земле…
- Слышь, Нерыдай…а если тебя урэкают, я твой фотик возьму…идет?
- Идет, Подлый. Заметано.
- Ну, че там они яйца мнут? Вентилятор сейчас на солнце, блин, оттаивать начнет…жалко парня…
- А че он там кричал-то, слышь, Подлый?
- Да он уже так…бредил…Андрюх, ты его подсумок под стреляные магазины взял?
- Я. А что? Это традиция. Всегда что-то надо взять у товарища…типа, он с тобой навсегда…и все такое…вот с тебя я ботинки сниму.
- А я твой фотик…и фонарь, наверное…и телку ту, блондинку, с которой ты в «Квартале» тогда сидел…как ее звали-то?
- Бери…мне плевать…Ира ее звали…
- Ирочка…блин, а попа у нее!...и ротик такой!...Слышь, Нерыдай, хорошо исполняет?
- Ты знаешь, зажигает не слабо…а ротик да – рабочий…ты только в рот ее не целуй…а -то блин влюбишься – целоваться полезешь…ты же у нас, блин, рыцарь…
- Я их не целую…нахер целоваться?
- Да мало ли?...я ж говорю – влюбишься…она такая…будешь потом, в шейку ее целовать, ручку ей гладить, в глаза смотреть…как этот…язык ей свой в рот совать.
- Да пошел ты!
- Ну, а че, не так что ли?! Или это я в «Лилии» в десна бахал Нинку-швейную машинку?!
- Ты ответь, что я ее целовал!!
- Ну, а че, скажешь нет что ли?!
- Че разорались?! – Карась, не поднимаясь с земли, открыл глаза.
- О! Николаич! Я думал, ты умер! А ты, оказывается, жив! – Нерыдай, лежа головой вниз, вывернул шею в сторону Карася.
- Слышь, Николаич, мы просто смотрим, у тебя усы не шевелятся, когда дышишь – разволновались. – Подлый подхватил тему.
- У вас, у придурков, совесть есть?! Рядом ваш товарищ погибший! А вы о чем тут болтаете?!
- А нам че, Николаич, в почетный караул встать? – Нерыдай, как всегда, плеснул масла в огонь.
- Знаешь, капитан, не помешало бы! Может, ума прибавилось бы! И тебе, Подлый, тоже не помешает! Никакого уважения, отморозки, блядь!
- Николаич, я тебя обидел? – Нерыдай говорил в небо, лежа на спине. – Ну, так дуэльный устав никто не отменял…оскорбление словом – тридцать метров…хоть сейчас, Николаич!
- Слышь, Николаич, а ведь Нерыдаюшка прав…время собирать камни…
- Да я знаю, Нерыдай, что ты стреляешь офигенно и что с того? Я в Афгане уже воевал, пока ты еще дрочил дома в сортире. И ты, Подлый, тоже…подпездываешь там!
- Слышь, Николаич, когда ты воевал в Афгане, я действительно учился в школе и бывало такое, что дрочил. Ты меня че, упрекаешь тем, что, учась в шестом классе, я не был в Афгане? Ты че, бля?! Из ума выжил?! А по поводу уважения… Где оно было у тебя вчера, когда при постановке задачи, вы, великие командиры, согласились на ночной выход в лес и пошли по дну, а не по хребту или хотя бы по склону? И Вентилятор сейчас бы был жив!...
- Так это я виноват?!! - Николаич изобразил на своем лице ярость.
- Я не закончил!.. Это первое, Николаич. А второе, на Новый год, когда Вентилятор пьяный мента сбил на своей машине, помнишь, и надо было капусту собрать быстро, чтоб экспертам заплатить и прокурорским, че ж ты тогда не проявил уважения?! Мы тебе звонили! Ты на Красной Поляне, на лыжах катался, деньги, значит, были!?
- Кстати, Николаич, – Подлый поднялся на локтях. – А ты хоть знаешь, где он жил? Ты был хоть раз у него дома? Ты видел, как живет твой подчиненный?! Че ты тут кукарекаешь про уважение?! Вы бля мастера о мертвых заботиться! Или я не прав?! А ты знаешь, что он три месяца назад прямо перед командировкой мать похоронил?!
- Он мне не говорил…
- А кто ты такой, чтоб тебе говорить?! Че, думаешь, песенку про колоколенку спел на пьянке и все – отец командир?! Парашюты наполнил синевой – стал своим парнем нам?
Ты ошибаешься…нами чтоб командовать, Николаич, нам это право надо еще доказать. А ты пока еще ничего не сделал и ты не лучше, чем мы! В чем ты лучше меня?! Или вон Нерыдая?!
- Реально, Николаич, – Нерыдай повернул голову на бок . – Ты ведь просто старый и все. А где написано, что если старый, то, значит, великий? Или что если ты напиваешься, то, значит, ты командир? И я больше ни на одну пьянку не приду, которую ты организовываешь…бухайте сами…а если хоть одна падлюка пьяная меня обнимать полезет или про Кандагар рассказывать – низ живота прострелю! Уроды, мать вашу! Хера ты заткнулся?! – Нерыдай перевернулся и сел.
Поднялся с рюкзаков и Подлый:
- А если, Николаич, мы у тебя или у кого-нибудь из вашего кудла медальку увидим за сегодняшнюю ночь – сожрать заставим! Нерыдай, я правильно говорю?
- Абсолютно, Подлый. Я восхищен ходом вашей мысли. Поддерживаю. Мы, Карась, знаем, что вы сегодня утром уже отдали листики на награждение.
- На вас, кстати, тоже, – Карась сел.
- Наши наградные Боря забрал – мы звонили. От таких, как вы, Николаич, пойми правильно, нам ничего не надо. Хотя…знаешь…упейтесь водочкой насмерть…сделайте одолжение.
Оба, Нерыдай и Подлый, молча смотрели на Карася.
Его синее от водки лицо – побагровело. Он медленно поднялся.
Подлый встал:
- Ну, че, воин-освободитель, ты же в Афгане воевал.
Карась, не ответив, молча зашагал в сторону городка.
Он шел, ссутулив спину. Шаркал ногами.
Ему в спину смотрели две пары глаз. Злые и совершенно уставшие.
- Слышь, Подлый, может зря…мне его че-то даже жалко как-то.
- Да пусть суки подумают…ну, нам с тобой, ты, наверное, уже понимаешь – полный писец.
- Пусть попробует. Я его дочке ноги сломаю.
- Злой ты, Нерыдай, дочка -то при чем?
- Да при всем. У Вентилятора дочке тоже полтора года. Че мы Светке -то скажем? Слышь, Подлый…у меня к тебе просьба...
- Денег нет…и не будет…
- Да пошел ты…я серьезно.
- Что?
- Вон видишь куча шмотья? Это от Вентилятора осталось. Когда от меня такая же останется, помнишь, куда ты розы возил, светленькая такая девочка? Аглая зовут.
- Ну?
- Ну, вот ей отвезешь…ага?
- Тебе, Андрюх, лечиться надо…
- Отвезешь?
- Отвезу.
- Слово?
- Слово.
- Смотри, если не отвезешь. Я к тебе по ночам приходить буду, во снах являться.
- А если ты, например, просто на машине разобьешься или там утонешь? Тогда как?
- Тогда просто скажи ей.
- Ну, а если ты, например, разобьешься, а куртка какая-нибудь останется в крови? Собрать и отвезти?
- Нет. Ну, это фигня. Военные вещи, я имею ввиду…фонарь там…горка, ну, там дырки от попаданий, ну, чтоб…весь этот креатив военный…втыкаешь?
- Фонарь я забираю себе.
- Ну, ладно, фонарь забирай…а шмотки ей. Прикол да?
- Лечись, друг мой…
************************************************************
В дверь позвонили.
Аглая уже почти легла спать. Пройдя через квартиру, посмотрела в глазок.
Она знала этого человека, но никак не могла вспомнить.
Что-то знакомое, а вот что - никак не припоминала.
Она открыла дверь.
- Добрый вечер. Извините, что поздно. Я Анатолий, помните? Друг Андрея.
Она вспомнила. Да, это он, тот самый Подлый, друг Андрея.
Они расстались с Андреем четыре месяца назад, и при одном только упоминании о нем ее трясло от злости.
Она до сих пор ненавидела его. И где-то в глубине, может даже, любила. Ну, а то, что думала о нем - это уж точно.
- Что вам?
- Ничего.
- Зачем вы пришли?
- Он просил передать, – Толик просунул в дверь спортивную сумку.
- А что это? – Аглая смотрела на сумку. Свои вещи она все забрала. Это точно.
- Это его вещи…последние…то есть нет…ну, просто он просил. Вот. – Толик сделал полшага вперед и поставил сумку в квартиру. Отошел и нажал на кнопку лифта и отвернулся.
- А зачем они мне?! – Аглая взялась за сумку – Что это еще такое?
- Аглая, он погиб. Просил передать! - не поворачиваясь, выпалил Толик.
- Когда? – она зачем-то вдруг спросила это.
Спросила так, как будто вздрогнула от испуга.
Двери лифта открылись. Толик вошел внутрь:
- Да недавно. На прошлой неделе, в среду. До свидания.
Двери закрылись, и лифт поехал.
Она сидела на полу и смотрела на сумку.
Осторожно расстегнула ее.
Это его вещи.
Она вытащила плотную джинсовую куртку. Внутренняя сторона в крови. Снаружи две совсем маленькие дырочки. Почти незаметные. Одна на левой половине, с боку, другая под карманом.
Это его кровь.
Только сейчас она поняла то самое чувство чужого присутствия, которое мучило ее последние дни. Это приходил он.
Он приходил к ней.
Она подняла голову:
- Боже, Андрюшенька, какой же ты придурок! Почему тебе не жилось спокойно?!
Что мне теперь с этим делать?! Ну, зачем скажи, ты такой?! – она ткнулась лицом в куртку и заревела.
Толик вышел из подъезда.
В машине его ждала дочь. Настя. Насте было уже два с половиной года.
- Па-ап! Ты доуго! Ты ауел?!
- Настя, я сколько раз говорил тебе не говорить это слово?! Мама меня потом ругает!
- Па-ап, а ты не умъёшь, как дядя Анд'ей? Не умъёшь?
- Нет, доченька, я не умру.
Машина тронулась и, разрывая время и расстояние, удалилась в глубину бетонных джунглей города.
В одной из квартир, одного из тысячи домов, на полу сидела молодая красивая девушка. Она плакала, уткнув лицо в джинсовую куртку.
Потом она встала.
Вытерла рукой слезы и сопли.
Подошла к зеркалу.
Разгладила на себе платье.
Живот было уже видно.
- Нет, Андрей...ты не умрешь...
