Доклад, зачитанный 3 сентября 2008 г. на заседании уфимского литобъединения УФЛИ.
Говоря о литературном процессе в СССР, я буду исходить из социологического метода, согласно которому литература - это зеркало, отражающее изменения в обществе. Без рассмотрения общественных изменений, происходящих в СССР, совершенно невозможно понять, почему литература развивалась так, а не иначе. Когда речь идет об СССР, этот метод особенно полезен - ведь в СССР, особенно в период сталинского бонапартизма, "социальный заказ" предъявлялся к литературе не опосредованно, не через запросы читательского рынка, а напрямую - через партийные директивы, указывающие литераторам, что и как им писать. Существовала прямая жесткая цензура, осуществляемая через Главлит, писателей зачастую подвергали репрессиям. Литературные направления, не укладывающиеся в заданные рамки, не могли полноценно развиваться - они прозябали на страницах "самиздата" и "тамиздата". В тоталитарном государстве, требования партийной и чиновничьей верхушки очень много значат. Но всегда ли так было в СССР? И был ли мягче цензурный режим в царской России?
Мы не поймем последующего, не зная предыстории. С.М.Степняк-Кравчинский пишет: "Никогда Россия не знала ничего даже отдаленно напоминающего свободу печати или терпимость к политическим и религиозным идеям. В 1884 году из давнишних влиятельных журналов с широким кругом читателей остался один только "Вестник Европы". Все другие цензурой уничтожены. Из петербургских журналов осталось только "Дело". Цензура подчас отвергала пять статей из шести. Но человеческую мысль нелегко заковать. Истерзанная гонениями, притеснениями, обвинениями и предостережениями, находящаяся под угрозой целого арсенала наказаний и взысканий, печать, общественное мнение прибегает к оружию слабых и отвечает на силу хитростью. Между писателями и читателями заключается тайное согласие. Создается иносказательный, эзоповский язык, заключающий в себе намеки, недомолвки, оговорки и условные фразы. Так идеи, изгнанные нашими правителями, передаются от ума к уму, из уст в уста.". То есть жесточайшая цензура, государственная и церковная, заставляла литераторов писать эзоповым языком, издавать свои произведения за границей, или распространять их "в списках", как самиздат. При Николае II министр внутренних дел В.К. Плеве (впоследствии убитый нашим соотечественником, уфимцем Егором Сазоновым), преследовал писателей, высылал их, останавливал газеты и журналы. “Литература, — заявил Плеве в разговоре с вызванным к нему для объяснений известным писателем H. К. Михайловским, — это очаг революционных идей. Конечно, литература неизбежное зло, с существованием которого приходится мириться. Но никаких демонстративных действий с ее стороны мы не допустим”. В первый же год царствования Николая II было закрыто 6 изданий и отказано в разрешении 86 изданиям. Я уж не говорю о том, что Россия в те годы была самой неграмотной страной Европы, и лучшие произведения русской литературы оставались по этой причине недоступны 80 процентам населения страны.
Февральская революция отменила царскую цензуру. Октябрьская провозгласила борьбу за всеобщую грамотность. Массовый интерес к литературе возрос. Как писал Джон Рид, "Россия поглощала печатный материал с такой же ненасытностью, с какой сухой песок впитывает воду. И всё это были не сказки, не фальсифицированная история, не разбавленная водой религия, не дешёвая, разлагающая макулатура, а общественные и экономические теории, философии, произведения Толстого, Гоголя и Горького… ". Если нацистский режим в Германии оставил после себя серое пятно культурного убожества, то в ленинский период творили Блок, Бабель, Серафимович, Брюсов, Андрей Платонов, Михаил Светлов, Багрицкий, Есенин, Пастернак, Маяковский, и десятки других выдающихся писателей и поэтов, поддержавших октябрьскую революцию. Наряду с этим наблюдалась и эмиграция, связанная с ее неприятием (самый яркий пример - Иван Бунин, будущий лауреат нобелевской премии).
Началась гражданская война, пресса и литература были оружием в борьбе сражающихся сторон, и большевикам пришлось возродить механизмы цензуры (то же самое сделал и Авраам Линкольн в США, в период гражданской войны северян и южан в Америке ) Но в ленинские годы партийная верхушка не вторгалась в литературный процесс так бесцеремонно, как при Сталине. К писателям и поэтам предъявлялся только один критерий: "за революцию" или "против революции". Большевистский вождь Л.Д. Троцкий в те годы писал: "Наше марксистское понимание социальной зависимости искусства вовсе не означает стремления командовать искусством при помощи декретов или предписаний. Неверно, будто для нас новым или революционным является только то искусство, которое говорит о рабочем, и вздор, будто мы от поэтов требуем, чтобы они непременно описывали фабричную трубу или восстание против капитала! Самый малый круг интимнейшей лирики имеет неоспоримейшее право на существование в рамках нового искусства. Никто не ставит и не собирается ставить поэтам тематических заданий. Благоволите писать о чем вздумается! Социальная обусловленность сознания человека - это не наказ государства, а исторический критерий. Могущество его в объективной исторической обусловленности. Есть области, где партия руководит непосредственно и повелительно. Есть области, где она контролирует и содействует. Есть области, где она только содействует. Есть, наконец, области, где она только ориентируется. Область искусства – не такая, где партия призвана командовать. Она может и должна ограждать, содействовать и лишь косвенно – руководить. Партия не может приказывать писателю, в каком стиле ему писать - также как не может давать команды оружейному конструктору о лучшей системе пулемета". Споря об искусстве с формалистом Виктором Шкловским - Троцкий одновременно выдал ему "охранную грамоту" от преследований ЧК. В.И. Ленин распорядился опубликовать книгу Аркадия Аверченко "Дюжина ножей в спину революции", где автор подвергает и Ленина, и Троцкого жесточайшим личным оскорблениям, высмеивает революцию. Свое предисловие к книге Аверченко Ленин озаглавил: "Талантливая книжка". В годы революции массы шли за большевиками, и потому критика свергнутых классов не представляла для властей смертельной опасности. И Ленин, и Бухарин, и Воронский (референт Ленина по литературным вопросам) высоко оценили художественные достоинства книги Ильи Эренбурга "Похождения Хулио Хуренито", где автор не только критикует буржуазию, но и высмеивает партийный аппарат, предупреждая об опасностях казарменного социализма.
Ленин и Троцкий понимали также необходимость усвоения предыдущей дворянско-буржуазной культуры, и призывы пролеткульта "сбросить Пушкина с корабля современности" вызывали только иронию и смех со стороны вождей революции. Нельзя учить новое поколение по наскальным рисункам пещерных обитателей, необходимо обогатить свою память знанием всех культурных богатств, выработанных человечеством - такой была большевистская политика по отношению к культуре старого мира. Большевистский нарком А.В. Луначарский заботился о том, чтобы оградить дореволюционную культуру от огульного отрицания, ее сохранение было государственным приоритетом.
В 1936 году, когда сталинское перерождение революции зашло уже очень далеко, Троцкий писал: " Духовное творчество требует свободы. Самый замысел коммунизма: подчинить природу технике, а технику - плану и заставить сырую материю давать без отказу все, что нужно человеку, и далеко сверх того, имеет своей высшей целью: освободить окончательно и раз навсегда творческие силы человека от всяких тисков, ограничений и унижающих зависимостей. Личные отношения, наука, искусство не будут знать никакого извне навязанного "плана", ни даже тени принуждения. В какой мере духовное творчество будет индивидуальным или коллективным, будет целиком зависеть от самих творцов.
Другое дело - переходный режим. Диктатура отражает прошлое варварство, а не будущую культуру. Она налагает по необходимости суровые ограничения на все виды деятельности, в том числе и на духовное творчество. Программа революции с самого начала видела в этих ограничениях временное зло и обязывалась, по мере упрочения нового режима, устранять одно за другим все стеснения свободы. Во всяком случае и в наиболее горячие годы гражданской войны вождям революции было ясно, что правительство может, руководясь политическими соображениями, ограничивать свободу творчества, но ни в каком случае не претендовать на роль командира в области науки, литературы и искусства. При довольно "консервативных" личных художественных вкусах, Ленин политически оставался в высшей степени осторожен в вопросах искусства, охотно ссылаясь на свою некомпетентность. Покровительство Луначарского, народного комиссара просвещения и искуств, всяким видам модернизма нередко смущало Ленина, но он ограничивался ироническими замечаниями в частных беседах и оставался крайне далек от мысли превратить свои литературные вкусы в закон.
Когда диктатура имела горячую массовую базу под собою, она не боялась опытов, исканий, борьбы школ, ибо понимала, что только на этом пути может быть подготовлена новая культурная эпоха. Народные толщи еще трепетали всеми фибрами и думали вслух впервые за тысячу лет. Все лучшие молодые силы искусства были захвачены за живое. В те первые годы, богатые надеждами и отвагой, созданы были лучшие произведения революционной литературы. В процессе борьбы против партийной оппозиции, литературные школы оказались одна за другой задушены."
Таким образом, культурная пустыня тоталитаризма - это не результат октябрьской революции, а продукт ее бюрократического вырождения. Не социализм погубил Россию, а отсталая Россия в 1930-е годы погубила великую идею социализма, подменила его бюрократическим суррогатом, диктатурой Сталина, где не было места для свободного творчества. Процесс удушения литературы разворачивался постепенно.
Художественная литература была предметом особого внимания Сталина. После 1927 года от участия в литературном движении был отстранён активный "троцкист" А. К. Воронский, главный редактор журнала "Красная новь", собравший в нем лучшие литературные силы страны. Вслед за этим Сталин решил сделать своей опорой в проведении литературной политики РАПП (Российскую ассоциацию пролетарских писателей). Об этом свидетельствует написанное им 28 февраля 1929 года "Письмо писателям-коммунистам из РАППа", где назвал эту писательскую ассоциацию "военачальником" советской литературы. Естественно, что эти слова побудили рапповцев к применению "военизированных" методов на "литературном фронте". Из организации, хотя и влиятельной, но в общем равноправной с другими литературными группировками, она превратилась в организацию, занявшую монопольное положение в литературном движении. В соответствии с общим духом идеологической жизни этого периода рапповская критика настаивала на резком обострении классовой борьбы в литературе, обвиняла В. Иванова, Л. Леонова, И. Сельвинского и других советских писателей в "сдвиге вправо", находила в произведениях А. Платонова, К. Федина, Н. Клюева, С. Клычкова "апологию кулака". "Правые", "буржуазные" тенденции были обнаружены в творчестве М. Булгакова, Б. Пильняка и др. Сущность ошибок целой группы поэтов (Э. Багрицкого, М. Светлова, М. Голодного и др.) усматривалась в том, что они "отдельными своими устремлениями, часто не осознанными, работают на нашего классового врага".
Не ограничиваясь развязыванием и поддержкой погромных кампаний на "литературном фронте", Сталин непосредственно решал судьбу отдельных художественных произведений. Так, в 1931 году на квартире Горького состоялась знаменательная беседа Сталина с Шолоховым о третьей книге "Тихого Дона". Сталин редактировал и пьесу А. Афиногенова "Ложь", написанную в 1932 году, оставив на полях пометки вроде следующей: "К чему эта унылая и нудная тарабарщина?", а в результате и вовсе сняв пьесу с постановки. Литература подгонялась Сталиным под текущие нужды, была вынуждена фальсифицировать действительность в угоду его представлениям. Тоталитарный режим укреплялся, была введена паспортная система, ширились репрессии, сталинская бюрократия все наглее вторгалась во все сферы жизни, в том числе и в литературу. Но это было не воплощением марксизма, а отступлением от марксизма, предательством марксизма.
Взамен Сталин начал возрождать национально-государственную идею царской Империи. Эмигрант-меньшевик Федотов писал: правящей группе "легче усвоить империалистический стиль Империи, чем нравственный завет русской интеллигенции". Это нашло отражение и в литературе, от которой потребовали возвеличивать князей, царей и полководцев дореволюционной России: Ивана Грозного, Петра Великого, Александра Невского, Суворова и Кутузова. С революционным большевизмом эти новые кумиры не имели ничего общего. Одновременно рос культ личности, от писателей требовали показать "любовь" всех народов Советского Союза к Сталину. Естественно, что это фальсифицированное "народное творчество", стихи и песни сказителей, акынов и ашугов отличались крайне низким художественным качеством. Процитировав выдержку из сборника "Сталин в песнях народов СССР", Троцкий писал: "Надо прямо сказать: эта поэзия переходит в хрюканье". Негласное требование выступить с произведением, восхвалявшим Сталина, предъявлялось к каждому профессиональному писателю, в первую очередь из числа тех, кто обладал репутацией талантливых мастеров, независимых или даже оппозиционно настроенных (в прошлом) по отношению к советскому режиму.
В начале 1936 года в "Известиях" было опубликовано стихотворение Б. Пастернака "Мне по душе строптивый норов...", написанное по просьбе Бухарина. В нём поэт подчёркивал слитность собственной "малости" и величия Сталина. Михаил Булгаков с 1935 года обдумывал замысел историко-биографической пьесы "Батум", о Сталине. Написать биографию диктатора потребовали и от Максима Горького.
В 1936 году Троцкий писал: "Борьба направлений и школ сменилась истолкованием воли вождей. Для всех группировок создана общая принудительная организация, своего рода концентрационный лагерь художественного слова. В классики возведены посредственные, но благонамеренные повествователи. Даровитых писателей, которые не умеют достаточно насиловать себя, преследует по пятам свора наставников, вооруженных беззастенчивостью и дюжиной цитат. Выдающиеся художники либо кончают самоубийством, либо ищут материала в глуби времен, либо умолкают. Честные и талантливые книги появляются как бы случайно, вырываясь откуда-то из под спуда, и имеют характер художественной контрабанды. Жизнь советского искусства - своеобразный мартиролог. После директивной статьи "Правды" против "формализма" начинается эпидемия унизительных покаяний писателей. Перестраиваются в несколько недель литературные оценки, переделываются учебники, переименовываются улицы и воздвигаются памятники в зависимости от похвального замечания Сталина о поэте Маяковском. Секретарь комсомола говорит на совещании писателей: "указания товарища Сталина являются законом для всех", - и все аплодируют, хотя некоторые, вероятно, и сгорают со стыда. Как бы в довершение издевательства над литературой Сталин, который не умеет правильно построить русской фразы, объявлен классиком в области стиля. Есть нечто глубоко трагическое в этой византийщине и полицейщине, несмотря на непроизвольный комизм отдельных ее проявлений! Право решать, какое искусство нужно народу и какое не нужно, остается за бюрократией: она печатает книги по собственному выбору, она же принудительно продает их, не предоставляя никакого выбора читателю. В конце концов дело сводится для нее к тому, чтоб искусство усвоило себе ее интересы и нашло для них такие формы, которые сделали бы бюрократию привлекательной для народных масс. Тщетно! Никакая литература не разрешит этой задачи. В историю художественного творчества сталинская эпоха войдет преимущественно как "эпоха" бездарностей, лауреатов и пролаз!"
Антибольшевистский контрреволюционный террор 1937 года действительно открывал дорогу "пролазам" и затыкал рот прогрессивным художникам. Одной из групп, наиболее податливых к привилегиям, стала верхушечная интеллигенция. Эмигрант-меньшевик Федотов справедливо замечал: приспособленчеством и угодничеством перед властью особенно заражены "верхи интеллигенции, старой и новой, прикормленной и прирученной диктатором. Не одни "технократы", организаторы производства введены в состав знати. Сюда относятся и лояльные учёные и верные власти литераторы... Представляя себе новую интеллигенцию по типу старой, народнической и жертвенной, мы ничего не поймём в новой России... Интеллигенция с государством, интеллигенция с властью: такова ситуация в России, не повторявшаяся с начала XIX века" Особую неприязнь Федотова вызывали слои, "по самой злосчастной природе их наиболее обезоруженные перед спросом на халтуру и подлость. Увы, к таким принадлежит профессия литераторов". В литературной среде высокие гонорары и другие виды государственного обеспечения создавали "бодрое чувство своей привилегированности... Диктатор и сам любит появляться в литературных кружках. Он держит себя меценатом и разрешает обращаться к себе за управой и милостью в случае цензурных притеснений... Результаты налицо. Сталин получил в литературе блестящую рекламу - для Запада самое убедительное средство оправдания своего режима... Вполне допустимо, что Сталин приобрел популярность в этой среде, для которой художественное ремесло - это всё, нравственные основы жизни - ничто". Аналогичные наблюдения мы находим у Виктора Сержа, подчёркивавшего, что официальная литература превратилась в "подлинный литературный мандаринат - великолепно организованный, с жирными подачками и, разумеется, - благонамеренный". О резком отрыве верхушки творческой интеллигенции по уровню доходов не только от основной массы населения, но и от остальных представителей своего социального слоя свидетельствовали данные, обнародованные А. Толстым, и В. Вишневским. Хотя их выступление в печати имело целью "развеять слухи" о чрезвычайно высоких доходах литературной элиты, приведённые ими цифры говорили сами за себя: в 1936 году около 4000 писателей имели среднемесячный доход до 500 рублей, 157 - от 500 до 10 тыс. рублей и 14 - свыше 10 тыс. рублей. Неудивительно, что в среде зажиточных деятелей культуры укоренились психология и нравы конформистов и нуворишей. Вспоминая о своём возвращении в Москву в 1937 году после трёхлетней ссылки, Надежда Мандельштам писала: "Вечером мы сидели в новом писательском доме с парадным из мрамора - лабрадора, поразившем воображение писателей, ещё помнивших бедствия революции и гражданской войны... "Я люблю модерн", - зажмурившись, говорил Катаев, а этажом ниже Федин любил красное дерево целыми гарнитурами. Писатели обезумели от денег.".
Этим подкупом во многом объяснялось лакейское поведение писателей перед лицом сталинского террора. "Жители нового дома с мраморным, из лабрадора, подъездом, - вспоминала Н. Мандельштам, - понимали значение тридцать седьмого года лучше, чем мы, потому что видели обе стороны процесса. Происходило нечто похожее на Страшный суд, когда одних топчут черти, а другим поют хвалу. Вкусивший райского питья не захочет в преисподнюю. Да и кому туда хочется?.. Поэтому они постановили на семейных и дружественных собраниях, что к тридцать седьмому надо приспосабливаться. "Валя - настоящий сталинский человек", - говорила новая жена Катаева. И сам Катаев, тоже умудрённый ранним опытом, уже давно повторял: "Не хочу неприятностей... Лишь бы не рассердить начальство".
Успешно пережив времена сталинских репрессий, Валентин Катаев сохранил своё ведущее положение на литературном Олимпе и при всех последующих поворотах режима. Создав на протяжении 30-60-х годов немало произведений, неизменно и всецело отвечавших канонам "соцреализма", он лишь на закате застойного периода неожиданно для читателей и критиков выпустил повесть "Уже написан Вертер", словно списанную с наиболее злобных образчиков белогвардейской литературы. Чтобы обеспечить "проходимость" этого антибольшевистского пасквиля, в котором живописались "ужасы ЧК" времён гражданской войны, редакция журнала "Новый мир" предварила его вступлением, трактовавшим повесть как "антитроцкистскую". "В годы военного коммунизма, - утверждалось в редакционной врезке, - зловещая тень Троцкого порой нависала над революционными завоеваниями народа... Сегодня, в связи с оживлением троцкистского охвостья за рубежами нашей родины, в накале острой идеологической борьбы гневный пафос катаевских строк несомненно будет замечен". Примечательно и то, что появление повести "Уже написан Вертер" критика обошла полным молчанием: на этот счёт имелись прямые указания "инстанции", предотвратившие критические отзывы печати.
Именно 1937 год уничтожил революционную интеллигенцию, и открыл дорогу тем писателям (да и политикам), которые впоследствии аплодировали реставрации капитализма, глумились над октябрьской революцией, будучи безыдейными конформистами.
Конечно, даже и в те годы не все писатели склонялись перед Сталиным. Из материалов следственного дела Исаака Бабеля видно, что среди советских писателей проявлялись и критические настроения. В делах Бабеля и Мейерхольда, разрабатывавшихся в 1939 и 1940 годах, присутствуют имена Шостаковича, Шебалина, Охлопкова, Г. В. Александрова, Михоэлса, Пастернака, Олеши, Эренбурга и других выдающихся деятелей литературы и искусства, объявленных троцкистами и членами заговорщической организации. Однако все эти лица остались на свободе. Очевидно, Сталин принял решение "сохранить" этих талантливых художников, сделав их послушными слугами своего режима, - для создания впечатления о расцвете культурной жизни в СССР. Но все эти и многие другие литераторы, режиссеры, композиторы находились под неусыпным и плотным надзором со стороны НКВД и так называемых "творческих союзов". Секретарь ЦК Андреев составил проект письма Сталину, в котором сообщалось, что список писателей, представленных к награждению, был просмотрен Берией, установившим: "в распоряжении НКВД имеются компрометирующие в той или иной степени материалы" на 31 человека из этого списка. "Посмотрев совместно с тов. Берия эти материалы, - писал Андреев, - считаю, что Инбер В. М, Исаакян А. С., Бергельсон Д. Р., Голодный М. С. и Светлов М. А. должны быть отведены из списка к награждению... Из материалов на остальных перечисленных мной писателей заслуживают внимания материалы, компрометирующие писателей Новикова-Прибоя, Панферова Ф., Толстого А., Федина К., Якуба Коласа, Янку Купала, Сейфуллину, Рыльского, Павленко. Что касается остальных кандидатур к награждению, компрометируемых в той или иной степени материалами НКВД, считаю, что они могут быть награждены, имея в виду их значение и работу в советской литературе". Награждённым и премированным писателям Сталин давал понять, что их положение шатко и непрочно, поскольку на них имеется серьёзный "компромат".
В разгар великой чистки Сталин держал под неослабным контролем выход всех мемуарных работ и художественных произведений на историко-партийную тему. К 20-летию Октябрьской революции с его благословения были выпущены произведения, сразу же объявленные "вершинами" советского искусства: повесть А. Толстого "Хлеб" и фильм М. Ромма "Ленин в Октябре". Те же произведения, которые хотя бы в чём-то отклонялись от господствующих канонов, запрещались. Такой запрет был наложен, в частности, на дальнейшую публикацию повести М. Шагинян "Билет по истории", первая часть которой вышла в издательстве "Молодая гвардия". Это произведение о детстве и юности Ленина было названо в постановлении Политбюро "политически вредным" и "идеологически враждебным".
О положении деятелей культуры в советском обществе 30-х годов ярко писал в "Открытом письме Сталину" Ф. Раскольников - единственный представитель старой ленинской гвардии, который в силу стечения ряда объективных и субъективных обстоятельств стал "невозвращенцем". Он утверждал: "Вы зажали искусство в тиски, от которых оно задыхается, чахнет и вымирает. Неистовства запуганной вами цензуры и понятная робость редакторов, за всё отвечающих своей головой, привели к окостенению и параличу советской литературы. Писатель не может печататься, драматург не может ставить пьесы на сцене театра, критик не может высказать своё мнение, не отмеченное казённым штампом... Вы лишили советских учёных, особенно в области гуманитарных наук, минимума свободы научной мысли, без которого творческая работа становится невозможной."
Духовное калечение советских людей продолжалось и после осуждения сталинского культа, после XX съезда КПСС. Значительная часть литературы оставалась спрятанной в спецхранах. На всякое положительное и даже нейтральное упоминание о деятелях бывших оппозиций сохранялось безусловное табу. В новых учебниках, книгах и статьях по истории партии она представала во многом обезличенной. В условиях, когда дозволенные версии истории большевизма были искажены, литераторы, стремившиеся к познанию исторической правды, вынуждены были разрабатывать свои версии этой истории в одиночку, либо пользоваться версиями, распространяемыми "самиздатом" и "тамиздатом". Этим объясняется тот факт, что даже такой выдающийся советский писатель, как Василий Гроссман в своих книгах "Жизнь и судьба" и "Всё течёт" вступил на путь очернения Ленина и ленинизма. Ту же эволюцию проделал и Солженицын: первоначально он критиковал Сталина с прогрессивных, социалистических позиций - но постепенно стал убежденным реакционером, антикоммунистом, идейным противником революции.
Ущерб, нанесённый сталинизмом советской культуре, выходил далеко за пределы культа Сталина, вызывавшего и в те годы отвращение у каждого по-настоящему культурного и самостоятельно мыслящего человека. "Развитие культуры немыслимо без критики, без ошибок и блужданий, без самостоятельного творчества, словом, без пробуждения личности, - писал Троцкий. - Однако бюрократия не терпит независимой мысли ни в одной из областей творчества. И по-своему она права: если критика пробудится в сфере искусства или педагогики, она неизбежно направится против бюрократии, против её привилегий, её невежества и её произвола".
Это замечание актуально и сегодня, когда литературе вновь начинает угрожать дирижерская палка государственной бюрократии.
Список использованной литературы:
C.М. Кравчинский, "Россия под властью царей".
Церковная цензура в 19-м веке
Вл. Зензинов, "Пережитое"
Джон Рид, "Десять дней, которые потрясли мир"
Л.Д. Троцкий, "Преданная революция"
В.З. Роговин, "Власть и оппозиции"
В.З. Роговин, "Сталинский неонэп"
В.З. Роговин, "1937"
