Впервые за всё своё существование, здание милиции не дышало перегаром и мелким, но отчаянным страхом. Окна были темные и мертвые. Только на первом этаже с торца, где находился вытрезвитель, нервно и часто моргали три лампы дневного света. Несколько человеческих фигур в милицейской форме стояли неподвижно. Каждая скульптура была произведением искусства. Здесь было всё: самые низкие эмоции навечно отпечатались на восковых лицах, позы, которые были такими, будто всем своим существом протестовали Ренессансу. Всё на месте. Эта фотография надолго отпечаталась в сознание фотографа и скульптора, и он шел по пустому ночному шоссе довольный своим детищем.
Шесть часов утра. Для многих, почти для каждого, это самое время одуматься. Осмыслить уже совершённое и обдумать пока не начатое… Многоликий же шел по проспекту, прямо по двойной сплошной, и бормотал что-то под нос. О чем-то думал, морщил лоб и иногда скалился. Редкие сонные машины пролетали мимо и обдавали его зловонным порывом ветра. Они мешали ему, словно выдирали из мозга что-то важное, нужное. То, за что он цеплялся и никак не мог поймать. Сквозь пелену городского смога лениво и сожалея о своей участи, поднималось новое солнце, постепенно освещая улицы, раскрывая все их карты, показывая их недостатки. Каждую трещину, каждую взятку, каждого дворника, что был подобен мученику…
Но Многоликий не отрывал глаз от двух никогда не пересекающихся линий и брёл вперед, целясь на солнце…
И вдруг что-то случилось. Резко, необъяснимо… Он посмотрел налево. Чуть дальше светофора, который сейчас моргал равнодушным желтым светом, сидела женщина. Он остановился, прикрывая ладонью глаза от слепящего нового солнца, попытался разглядеть утреннюю гостью… Маленькая бабушка в мусульманском платке сидит на бордюре. Смотрит в асфальт и не двигается. В руке её – прозрачный полиэтиленовый пакет с чем – то коричневым,… Печенье. Овсяное. Причем лом. Обломанные печенья, которые продают на рынках за полцены. Для тех, кто не брезгует. Многоликий пересек полосу и направился к одинокой женщине. Если бы кто-то увидел его со стороны, то непременно поразился. Справа он ослеплял, он блистал, лучи восходящего солнца купались на нем и разгорались. Но слева… городская ночь, словно загар, осталась на этой его половине. Въелась, вгрызлась… Он шел к моргающему светофору, не отрывая глаз от пакета с ломаным овсяным печеньем, и был границей между новым солнцем и ночной тьмой этого города. Возможно последней. Самой последней границей… Как расстояние между двумя полосками двойной сплошной…
- Здравствуй, женщина, - Многоликий склонился над ней и протянул руку, предлагая встать.
Старушка робко подняла свои мутные карие глаза, взяла его ладонь, кряхтя и скрипя, встала на ноги.
- Рахмэт, молодой человек – почти шепотом прохрипела она, покачнулась и тяжело дыша оперлась об случайного гостя.
- Пожалуйста. Что Вы здесь делаете, заблудились?
- Юк… Нет, сынок, приехала дочку навестить, вот гостинцев купила, - она подняла повыше свой пакет, и Многоликий увидел среди печенья сложенный пополам полтинник.
Старушка наконец приняла более-менее устойчивое положение, поправила завязанный на подбородке свой красно-зеленый платок и продолжила:
- А Гульназ моя дома не оказалась… Телефона-то в районе у меня нет, вот так и поехала. Сюрпризом.
- Хм, - Многоликий сдвинул брови к носу, - и Вы решили ночевать здесь, возле светофора?
- Нет… Посидела на лестнице в подъезде, подождала. Потом стемнело. У меня деньга-то вот, - женщина вновь подняла свой пакет демонстрируя наличность, - одна только. Ну я и пошла на эту, тукталыш, остановку. У меня тут ещё сестра старшая живет где-то. Думала к ней... А может и померла она уже… Но абтобуса не знаю я. Простояла до ночи. Читать-то по- русски я не очень. Так и осталась на остановке. Вот, недавно сюда подошла, может дочка вернется-увидит меня. Отсюда как раз её окна видать…
Многоликий отвернулся от доброго и печального старческого лица, не в силах смотреть на детское выражение непонимания, которое читалось в каждой морщинке. Он смотрел, даже не щурясь на круглый диск вставшего солнца и скрестил руки на груди. Прошло не меньше минуты.
- Сынок, ты что? Случилось чего? – женщина осторожно постучала согнутым пальцем по его плечу, - на вот печеньку…
Она зашуршала своим пакетом, а в душе Многоликого шуршала всё громче и громче ослепляющая ярость. Вместе солнцем, она разгоралась и обжигала изнутри, а затем и снаружи.
Лысый резко обернулся, выхватил из старческих рук сломанное печенье, затем начал пятиться в сторону дороги. Четкий звериный оскал вырисовывался на его лице, глаза округлились и горели жёлтым пламенем ненависти. Он отступал и отступал, пересек двойную сплошную и, доходя до противоположного бордюра издал оглушаюший вопль. Ярость миллионов душ вырвалась на свободу и раскатилась адскими колесницами по городу. Город в доли секунды вспыхнул и затмил солнце. Горело всё: дома, рынки, мечети и храмы. Местное РОВД, в котором стояли восемь восковых фигур в форме опало свечкой.
Встречная (в свете ночных огней) – милицейский оправданный законом беспредел.
Другая - по которой двигалась простая человеческая мораль.
Вот они, рядом, разделенные лишь двойной сплошной. Теперь все смешалось и стало малозначительно направление. Город горел и засыпал серым пеплом свое никчемное существо. Вдох и последний выдох.
