Глава 2.
Мы вышли из супермаркета. Наступившее утро мало чем отличалось от прошлого вечера. Поглотившая прошлый день ночь, изрыгнула из себя абсолютно то же самое. Пепел и не думал оседать на землю, он висел в воздухе и не двигался. Не было ни ветра, ни звуков, кроме моих глухих, почти не слышных шагов по растрескавшемуся пыльному асфальту. Аарон молчал, о чем-то сосредоточено размышляя, довольно шустро переставлял свои искалеченные ноги. Я терпеливо шел за ним и разглядывал с трудом узнаваемые остатки родного города. Проходя мимо бывшего детского сада, я невольно вздрогнул. Сквозь покореженный железный забор с обгорелой краской, открывалась страшная картина. Полуразваленные деревянные веранды продолжали гореть, завалившись на один бок. Они были готовы рухнуть в любой момент, погребя под себя брошенные, наполовину расплавившиеся детские игрушки. Куклы, пластмассовые и резиновые звери, автомобили, миниатюрная мебель, пистолеты и автоматы – все было здесь, посреди догорающего детского мира, такого похожего на мир взрослый, большой. Ничто теперь не имело значения. У куклы Даши никогда не будет детей. Звери никогда не соберутся на зеленной опушке, и не будут строить тот теремок, где хватит места всем, и который надежно отгородит их от человека. Больше ни один автомобиль не выиграет сумасшедшую гонку и не взорвется, упав с высокого обрыва. И ни один автомат не отнимет чью - то жизнь, играючи, понарошку. Все это теперь расплавится и поднимется ввысь серым и мрачным пеплом, заслонив еще больше почти забытое небо…
Я боялся увидеть мертвых детей, маленькие обугленные тела, распластанные в песочнице, придавленные рухнувшим горелым бревном. Меня обуял ужас. Я представил большие детские глаза. Удивленные, невинные, мутные, застывшие… Но, слава Богу, я видел только брошенные погибающие игрушки. Странно, пока мы шли, я не встретил ни одного человека. Ни живого, ни мертвого. Только город. Опустевший и задыхающийся от копоти город в огне…
Проделав довольно неблизкий путь, мы вышли к большому мосту на выезде из города. Огромная пробка из автомашин здесь больше не рассосется уже никогда. Брошенные, они стояли такие одинокие, с открытыми настежь всеми дверями и словно зазывали внутрь.
- Аарон, ты говорил, что добрался до города на машине, может быть, действительно, стоит выбраться таким же способом? Сколько нам еще идти? Пожалей меня и себя!
- Нам все равно не проехать, вся трасса забита машинами. Отойдем немного подальше, а там посмотрим, что можно сделать. И вообще, скажи мне, когда ты последний раз ходил пешком? Не в ближайший магазин, не до остановки, а просто, чтоб насладиться прогулкой, почувствовать себя хозяином подаренной Отцом жизни?
- Давно. Очень давно. Но Аарон, Ты же сказал, что нам нужно спешить! И я не вижу большого удовольствия от пешей прогулки! На руины я вдоволь насмотрелся.
- Нет, смотри на свой город внимательней, и запоминай каждую деталь, смотри на свое отражение в каждом кусочке битого стекла… Запомни все. Запомни, чем может стать мир во власти Великого Безумия! Запомни. Возможно, тогда, ты донесешь до людей самое главное. Расскажешь им о небе… О том сне, что ты видел этой ночью.
Я зажмурил глаза и обхватил голову правой рукой. Казалось, только сейчас я ощутил, что произошло. Я вспомнил небо… Вспомнил шумную улицу под ним и себя на одинокой скамейке с букетом цветов. Себя, переполненного любовью и надеждами…
- Хорошо, Аарон, - я открыл глаза и опустил руку, - пошли вперед, выберемся, наконец, из города.
- Ты запомнил и осознал. Похвально. – Он улыбнулся и последовал дальше, обходя покинутые машины.
- Наверное… - я двинулся за ним, закрывая по пути распахнутые дверцы.
- А машину возьмем, как только отойдем на достаточное расстояние. Как обещал.
- Скорей бы… - буркнул я под нос и больно ударился коленом о бампер.
Многоликий сидел на краю крыши девятиэтажного дома и, обдуваемый теплым майским ветерком, с наслаждением ел мороженое в вафельном стаканчике. Яркое солнце отражалось от оцинкованного парапета и заставляло его щуриться, от чего с лица не сходила счастливая улыбка, словно нарисованная. Его лысая голова, казалось, была пропитана маслом, она тоже отражала солнце, и этот блеск можно было заметить с трех кварталов. Многоликий был идеально выбрит, носил черную рубашку без рукавов, на которой две верхние пуговицы всегда были расстегнуты. Он достал из нагрудного кармана темные очки с круглыми линзами, и торопливо нацепил их на нос. Беззаботная улыбка тут же сошла, и уголки рта опустились вниз. Растаявшая капля мороженого потекла по кисти, и упала на его черные брюки. Он неслышно выругался, вытер большим пальцем левой руки белое пятнышко, затем, запрокинув голову, широко открыл рот, и отправил туда остатки лакомства, не прожевывая. Многоликий поднялся, вытер ладонью испачканные липкие губы и направился к металлической лестнице, чтобы спуститься вниз. Стоял пятый майский день. Прошел месяц, как он покинул горящий первый город. Теперь он здесь, в новом мегаполисе. Наслаждается человеческой жизнью и ищет. Ищет среди миллионов хотя бы одного неиспорченного. Многоликий ходит по улицам, стучится в дома… Смотрит в глаза, иногда задает странные вопросы… Он питается этим. Озлобленным Недоверием, Цепкой Жадностью, Безграничной Ненавистью, Повальной Жестокостью, Талантливым Лицемерием… Еще немного, весна обидится и повернется вспять, второй город вспыхнет огромным пожаром, а небо заполнит до самых краев серый и мрачный пепел…
Многоликий шел спешной походкой. Левая рука в кармане, правая - как маятник. В начищенных до блеска черных ботинках с острым носом можно было разглядеть окружающий пейзаж. Слегка искаженный, словно смотришься в хромированный чайник, и какой-то пугающий, странный… Мир казался сотканным из черной шелковой нити и был чужой, едва узнаваемый.
Многоликий посмотрел направо и увидел искусственное озеро посреди городского парка. На берегу сидела компания молодых людей. Они пили поочередно пиво из полуторалитровой емкости прямо из горла. Рядом с ними, и по всему периметру водоема лежали сотни подобных, уже опорожненных баллонов и отражали от себя майское солнце. Если подойти поближе, наклониться и посмотреть на слегка смятую пластмассовую поверхность, то можно было бы увидеть почти такой же искаженный мир, как на заостренных носках ботинок Многоликого. Только этот чужой мир - другой. Не пронзительный, ярко-черный, а мутный, как вода из паркового озера, перемешанная с поднятым со дна илом. Он коричневый и грязный, с удушающим запахом перегара. Многоликий повернул голову налево. Его взгляд скользнул по молодым мамам с колясками. Словно клонированные, они целой толпой шли по аллее. Все в приятных заботах и невероятно счастливые. Чуть в стороне, на широкой поляне разбился приезжий парк с аттракционами. Огромное кольцо из клеток на колесах, посреди которого располагались десятки разборных каруселей, качелей, американских горок и других удовольствий. Многоликий, остановившись, опустил очки на нос, взглянул своими безумными стеклянными глазами без зрачков на зоопарк, слегка улыбнулся, и зашагал в его сторону.
Купив билет в кассе, он направился к первому вагончику. Это был тир. Табличка над входом многообещающе гласила: «Самым метким – щедрые призы! » Многоликий переступил порог, подошел к стойке, положил рядом с металлической тарелкой билет, взял в руки посаженное на цепь ружье и начал с интересом вертеть его в руках. Владелец стрельбища, сидевший на стареньком деревянном стульчике неподалеку, встал, молча подошел, насадил на торчавший из стойки тонкий стальной штифт входной билет. Затем, покопавшись с озабоченным видом в карманах брюк, вытащил три пульки. Сдул с них прилипшую табачную крошку и небрежно кинул их на тарелку.
- Три попадания – бутылка шампанского, – не глядя на посетителя пробасил хозяин.
- А за два? – спросил Многоликий, заряжая ружье.
- А за два, этот облезлый заяц, – он указал пальцем на прибитую над головой полку, на которой сидел приз. Один единственный. Одинокий, помятый, размером с кулак плюшевый голубой заяц без одного глаза.
Многоликий ухмыльнулся, хорошо прицелился, и старая деревянная мельница завертела лопастями. Второй выстрел заставил двух медведей неистово молотить наковальню. Отложив ружье, меткий стрелок потребовал приз.
- У тебя еще есть выстрел, - недовольно пробурчал хозяин.
- Мне достаточно и того зайца, - Многоликий кивком указал на одинокую игрушку.
- Да забирай, - хозяин достал пыльный приз и положил на стойку.
- Спасибо, - Многоликий нежно, словно игрушка была живой, одними пальцами взял зайца, и, убрав его в нагрудный карман, зашагал на выход.
- Заходи еще, снайпер! – сказал уже в след расстроенный владелец.
- В другой жизни, кукловод…
Многоликий последовал дальше, обошел клетки с дикими животными, несколько раз останавливался и неодобрительно качал головой.
Уже на выходе ласково почесал указательным пальцем голубого одноглазого зайца у себя в кармане, наклонившись, что-то прошептал ему, и, поправив свои темные очки с круглыми непрозрачными линзами, продолжил свой путь.
На весенний город опустилась прохладная ночь и наполнила улицы своими типичными звуками. Звон разбитого стекла, визг тормозов и мат, пьяные, надрывные голоса, исполняющие народную песню, лай бродячих собак, вперемешку с громким кошачьим шипением, и еще тысячи неразборчивых звуков большого ночного города. Многоликий сидел на оплеванной скамейке, посреди остановки городского транспорта, и задумчиво поглаживал голубого зайца, которого держал в руках. Автобусы уже давно не ходили, а его мысли прерывали только редко проезжавшие машины. Многоликий пытался вспомнить свое детство. Но как ни напрягался, воображение едва вырисовывало непонятную размытую картину, которая в ту же секунду угасала. И так картинка за картинкой. Словно в голове его быстро-быстро переключался сигнал светофора. Из оцепенения Многоликого вывел громкий звук захлопывающейся дверцы автомобиля и спешные шаги двух людей. Он спрятал плюшевую игрушку в просторный карман своей рубашки и посмотрел внимательно на две фигуры в форме, что направлялись к нему.
- Гражданин, предъявите-ка документики! – сказал один из подошедших, с жутким тюркским акцентом. При этом он нагло широко улыбался, от чего его и без того необъятное лицо делалось еще больше, а заплывшие глаза превращались в узкую, едва различимую щелочку.
- Документов у меня, к сожалению, нет, - сказал Многоликий, встав со скамейки.
- Замечательно, - сказал толстомордый, стирая с лица подлую улыбку, - Вам придется проехаться с нами.
- На каком основа…
Не успев договорить, Многоликий получил грубый удар в живот тяжелым берцем, от второго, не слишком разговорчивого милиционера. Падая с надрывным хрипом и держась одной рукой за живот, а другой, прижимая поближе к груди зайца в кармане, в голове Многоликого на секунду задержалась неуловимая картинка из детства… Он, заплаканный и раскрасневшийся от ярости, стоит между пьяным отцом, сжимающим кулаки, и матерью, в разодранном старом халате и поцарапанным лицом.
Многоликий смотрит прямо в выпученные озверевшие глаза отца, и сквозь зубы цедит: «Не трогай ее! Не трогай! Сейчас милицию вызову, посадят тебя!»
Картинка быстро растаяла от нескольких щедрых ударов по почкам, и лысого, одетого в черное человека, поволокли к машине. Придя в себя, за решеткой, внутри просторно салона, он увидел размытое лицо сидящего на сиденье третьего блюстителя порядка. Он был в годах, еще не лысый, но в свете ночных фонарей седина ярко отливала серебром. Он что-то бормотал тихим голосом, Многоликому. Этот тон казался почти ласковым. Седой протягивал сквозь прутья грубо сваренной решетки сигарету с фильтром.
- Я не курю, спасибо, – ответил на жест доброй воли Многоликий.
Пожилой мент покачал головой, убрал сигарету обратно в пачку и, повернув голову в сторону окна, с показанной заинтересованностью разглядывал темные, почти неразличимые городские пейзажи.
Многоликий прижал покрепче к сердцу зайца в кармане и, откинув голову на спинку сиденья, закрыл глаза.
На пустынной остановке снова стало все тихо. А сломанные и разбитые темные очки утром уберет полупьяный дворник, вместе с остальным мусором, что оставила новому дню прохладная весенняя ночь.
Я не спрашивал Его, для чего Он привел меня сюда. Я молчал, как молчит холодный гранит. Я думал о том, как эти люди до сих пор живут рядом с нами. Почему, Господи, почему они до сих пор рядом с нами?! Мы их проводили, мы попрощались, мы разделились… С родными и далекими. Я уважал и помнил… Я внимательно вглядывался в портреты. В застывшие навсегда улыбки. В смирение, счастье, адекватность… Я никогда не задумывался о том, почему близкие люди умершего привинчивают стальными саморезами самые глупые фотографии из жизни. Но теперь я размышляю об этом. Почему каждый смотрящий и проходящий должен видеть глупую ухмылку, или серьезное надменное лицо теперь уже покойника? Ведь он никогда не просил об этом! Чтоб им восхищались, чтоб его помнили. Для чего? Он ушел не для памяти, не для того, чтобы после смерти быть бессмертным… Он уходил не оглядываясь. Ты уходишь. Мы все уходим.. Не для того, чтобы помнили, но для того, чтобы знали, что все, что мы оставили, захлебнется в рукоплесканьях, и будет жить в веках… Хоть для кого-нибудь…
Я бродил, спотыкался об бесформенные куски земли, о камни, выброшенные могильщиком. Кто виноват в том, что я споткнулся о жесткую глину? Пьяный могильщик? Нет. Мы все виноваты. Огрызнитесь еще раз. И бесконечный мат…
Даже я, который стоит сейчас на коленях пред иконами, в золоте просторного храма, где найдется место для всех… Почему я не нахожу места здесь? Почему для меня это чуждо? У кого спросить? На кого вылить то ведро помоев, что наполнялось все эти годы где-то внутри? Как остановить нескончаемую шеренгу людей и вытолкнуть крайнего? Кто я теперь? Кто мой Бог? Кто я? Кто Он?
Я шел между узкими дорожками, из которых каждую весну пытается увидеть солнечный свет трава без названия. Я шел и смотрел на безликие лица, на многообещающие обреченные улыбки. А Аарон был где-то там, за проржавшим забором, который снес и помял кладбищенский трактор. Глупая грязная техника, что смиренно очищала проезд для машин, мелькающих здесь в родительскую субботу. Одна маленькая незначительная полугодовая суббота памяти для всех. Мертвая суббота для каждого. Проклятье умерших. Жертвоприношение живых…
Передо мной металлический, давно не крашенный с ржавыми потеками памятник. Странный портрет. Подросток, или даже ребенок, совершенно лысый и в темных круглых очках. Я зашел за ограждение и сел на гнилую деревянную скамейку, напротив фотографии. Странная могила, пугающая и… манящая. Детское лицо, которое выглядело старым, притягивало и гипнотизировало. Я не мог оторвать глаз. Смотрел и растворялся в этом жутком образе, проваливался в незаполненную пустоту черных линз. Хотелось встать и бежать прочь, перепрыгивая через могильные оградки, наступая на венки и засохшие цветы! Но я не мог даже пошевелиться, ни разум, ни чувства не слушались! Я падал, и все вокруг сворачивалось в клубок, чтобы тоже поместиться в два узких окуляра на фотографии…
Кладбище исчезло. Я зажмурил глаза и вновь открыл их, чтоб убедиться в реальности происходящего. Все верно. Это как находиться под ЛСД: словно попадаешь в параллельный мир, точно такой же, как мир обычный, но с четвертым измерением. Страх внутри меня и снаружи. В этом жутком мире даже воздух пропитан неподдельным ужасом. По спине бежали в панике огромные мурашки, толкаясь и перепрыгивая через друг друга, вгрызались в кожу. Хотели спрятаться. Только так я могу описать то состояние, в котором пребывал в этом чужом и необъяснимом мире.
Я огляделся. Выжженная земля до самого горизонта, от которой до сих пор подымалось марево, была изранена вырытыми совсем недавно могилами. Хотелось знать, для кого? И я понял, для будущего! Кто-то, или что-то сжег дотла городское кладбище, выкопал останки и тоже спалил. Затем развеял пепел над землей и аккуратно отреставрировал освобожденные могилы. Для новых экспонатов. Для нас…
Я захотел испугаться всем существом, но не мог. Предела ужасу уже не было, и я двинулся вперед, с трудом переставляя трясущиеся ноги. Я глядел на разрытые могилы и не видел дна. Но, проходя мимо, отчетливо слышал из каждой приглушенный и далекий стон.
Через двадцать минут адской прогулки я понял, что схожу с ума. Я потерял надежду и веру. Я опустел.
Еще двадцать минут и я почувствовал, что совсем обессилел, и если хоть что-то не поменяется, то непременно свалюсь в одну из заготовленных могил, дополнив стонущий хор собственным голосом.
В третьи двадцать минут этот мир наполнила тьма, густая, непроглядная… Я шел и не мог остановиться. Каждый шаг мог стать роковым, но я так и не упал.
Яркая вспышка вернула приглушенный свет этого мира, и я увидел место, где кончается горизонт. Просто конец кладбища и конец всего сущего. Дальше нет дороги, нет могил, нет страха, нет света… А у самого края – одинокая березка, с яркими зелеными листьями. Хотя, может листья были как раз самыми обычными, просто здесь, среди Безумия, казались такими… Такими…
Его я заметил не сразу. Он стоял неподалеку от дерева, спиной ко мне. Одет был во все черное и сливался с окружающим миром настолько, словно сам был его частью.
Я оторопел и остановился. Под ногой треснула сухая ветка, и незнакомец резко обернулся. В его черных круглых очках не отражалось ничего, эти линзы как две черных дыры, две сферы из материи небытия… Он открыл рот в диком, но безмолвном крике и начал отступать назад, к краю пропасти. Незнакомец растворялся в спертом воздухе этого мира и был похож на призрака из дешевого фильма ужаса.
Он рухнул вниз, туда, куда мне было страшно даже заглянуть. Я вообще очень боюсь высоты. Восемь этажей – мой потолок, моё головокружение… Здесь же – 8 миллионов этажей полета, тошноты и страха, я уверен… Я вертел головой, оглядывался, пятился… Я споткнулся, упал. Видение уходило, отступало. Сквозь закрытые веки вновь проступало городское кладбище. Я открыл глаза и увидел до боли знакомую фотографию. Я привстал, укололся телом об острые многочисленные колючки чертополоха на могиле… Я заплакал. Опустился на колени. Я глядел не моргая, сквозь слёзы, на такую молодую, такую родную, такую старую фотографию мамы… Давно я не навещал её… Да, я скучал. Но ведь она там, на самом дне черной пропасти, в которую только что-то упал странный незнакомец… А я здесь, слишком занят, слишком реален, слишком живой.
