«…Не держи меня. Когда ты умрешь, с тобой будут иные девы. Златоокие – за руку поведут тебя в чертог пятисот сорока дверей – знаешь сам. Зачем тебе полукровка? Полукровки ходят своими тропами и стараются жить так, чтобы пути те стелил мелкий и ласковый песок. Впрочем, пусть то будет хоть битое стекло – мой путь уже отмерян. Он ждет меня, как ждет тебя нож во втором снизу ящике письменного стола; как ждет колыбель не рожденного еще младенца; как ждет небо неоперившегося вороненка.
…Не держи меня. Прежде, чем выйти в путь, мне придется долго и терпеливо работать : ткать невесомые белые полотна, кроить долгие, просторные одежды, украшать их серебряной нитью и оберегами по вороту. Вот тогда-то мы и наговоримся вдоволь. Хочешь, я расскажу тебе тысячи сказок? Я их еще не сочинила, но у меня есть время…Странной же мы будем парой – две тени прошлого у пустой колыбели…
Потом я пойду к берегу,…хотя нет! – ты уйдешь раньше. Не знаю куда, да и знать не хочу. Верно, на битву – куда еще уходят воины. А оттуда – на пир.…А я в последний раз заправлю нить в свой старый ткацкий станок и уйду к морю, оставив дверь старой хижины скрипеть на ветру…»
На этом берегу в сумерках все ракушки белые. Чего ждет путница в белых, как крыло чайки одеждах, сидя в песке лицом к морю? Она не плетет венков, как прежде, чтоб бросить их в воду. Ее пальцы давно забыли, что значит вплетать ворожбу лентой в многоцветный обруч венка. Они стерты от иглы и пряжи и времени так, что линии отпечатков не видны. Обратив ладони к лицу, она увидит тысячелетия. Быть может, вспомнит, что было до, что будет после и что прибудет вне времени. Эти ли руки вырывали клинок из кровоточащей раны – свежей, смертельной раны врага? Эти ли руки принимали из чрева матери и протягивали свету солнца новорожденного младенца? …Что в них теперь? – лишь прибрежный песок…
Подними лицо вверх – навстречу крикам чаек. Закрой глаза. Когда ты их откроешь,…