День удался. Сегодня еще один смертный продал мне душу за хорошее вознаграждение. Сидит, наверное, банка пива в руке, чешет загривок, пытается придумать какой-нибудь мусор, чтобы выглядело как конфетка, чтобы модно было, захватывающе и все такое. Чтобы я был доволен. Конечно, большую часть тех помоев, что они мне приносят кипами, я бы смело выкинул в ведро. Самое поганое – копаться, нет заставлять себя копаться в этом навозе, изучать его, ковырять его, рассматривать: вот тут должен быть счастливый финал, вот здесь – побольше действия, добавьте мордобоя, там ее обязательно должны изнасиловать, иначе покупатель не клюнет… - внимание, магическая фраза! – и вы не сможете получить обещанное роялти.
Они опаснее самых тупых отморозков, опаснее иностранных интервентов, опаснее даже правительства. Потому что правительство паразитирует, не нанося существенного вреда общественному сознанию, его интересует исключительно материальная сторона, а они (вот эти вот) вызывают гниение именно в мозгах. Недавно прочел в газете: ребенок швырнул в прохожего с балкона кирпич. Попал. Прохожий умер, мозги наружу. Но ребенок считал, что человеку ничего не будет, потому что видел подобное в мультфильме, он хотел пошутить, ведь в мультфильме всем было так весело, даже тому, в кого попал булыжник. А особенно тому, в кого попал булыжник. Немного звездочек вокруг головы и порядок. Целое поколение воспитано на культуре ложной истины, на прокладках, чипсах и жвачке, от которой в желудке возникают язвы, лечатся в клиниках от сифилиса и СПИДа. Другие ушли в виртуальность, не оставив даже тапочек. Все, на что они способны, это, допустим, жечь трактаты гениев в кострах, потому что вечерами фонари не горят, а улицы освещать чем-то надо. И я вовсе не утверждаю, что это плохо. Моралисты пускай заткнутся.
Увы, сегодняшнему миру нет необходимости фантазировать…. Даже размышлять, а зачем, если за тебя это сделают другие, причем сделают гораздо лучше и профессиональнее, чем ты. Да, никому не нужны бесполезные идеи, никчемные, а главное, пустые слова, набор букв и все. Конфеты вполне можно выпускать в картонных обертках, заменив ими фантики, но содержимое от этого не изменится. Философия случайности.
Картина: штабеля толстенных пыльных томов стройными рядами убегают в перспективу, их читают, переворачивая желтые старые страницы. А ведь это тоже идеи, идеи идей, можно сказать! Мне они к черту не нужны, но с моим мнением никто не посчитается. Тогда почему я должен считаться с их мнениями, с их диктатом денег и законами волчьей стаи, предписаниями и правилами? Я имею право задавать вопросы.
Так думал…скажем, это будет у нас Александр. Ну ладно, не Александр, слишком стандартно, пускай Геннадий. Мне в принципе все равно. Ему тоже, теперь. Вот так он и думал, уставший, больной (голова болела со вчерашнего – кого-то отмечали) и раздраженный. Действительно, почему со мной всегда так? – пришло ему в голову – остальные люди нормально себя чувствуют, я же, как последняя свинья, обозлен на весь мир. Ладно, хорошо, у меня дела идут более-менее, не хуже других, бывает ведь и хуже. Всегда есть кто-то худший, чем ты, но в один прекрасный день ты можешь очутиться на его месте, и никакие успокоения тебе не помогут. Опустишься, превратишься в ничтожество, сволочь… Скользкая дорожка. О, как бы я хотел быть глухим, пусть на пару минут, но все же! Чтоб не слышать этого гама, суеты, шума, грохота, людей не слышать, никого не слышать, все, оставьте меня в покое, отстаньте наконец. Удивительно, что те или иные мысли могут представлять определенную ценность для одних, для других они ничтожнее шлака, пыль под ногами брахмана. Мыслю пафосно, ничего со мной не поделаешь.
Усталый, печальный человек. Портфель. В нем бумаги с текстами, статьями, заметками и прочей ерундой. В текстах, опять же, идеи, написанные недавно, сравнительно свежие и несколько интересные…лично, с моей точки зрения, я вот, например так считаю, мне они показались почему-то занимательными, стоящими хоть какого-то внимания: новые ксерокопии из мира идей. А старикашка Плато укоризненно качает головой, поглаживая курчавую бороду – нехорошо. Нельзя, мол, так не делают. Делают милостивейший государь мой и еще как!
Парк. Скамейка. Сижу, жду. На улице апрель, течет. Нечистоты зимы смывает в сточные каналы. Одни рождаются, другие умирают. Их жизни тоже вымывает куда-то, а на прежние места выпадают новые человеческие осадки. Я кого-то жду. Но не могу вспомнить, странное дело. Или я крайне вымотан, или мне все равно. Одно из двух. Равнодушие – единственное, что можно позволить себе при моих, и так слишком скромных средствах. Пусть моя скамейка окрашена. Ботинки слякотью забрызгало? Пускай. Отрезвление наступает неизбежно, вопрос времени индивидуален для каждого конкретного человека. Вот как сейчас я осознаю, что утренний прогноз погоды обернулся полным враньем. Не верьте синоптикам! Снег неминуемо превратится в дождь, в сердитый холодный дождик. Закапает, талые лужи покроются кругами, а ведь по радио передавали: солнце, тепло, светло. Ложь. Будущее невозможно предугадать, если не живешь им. У меня нет уверенности, что пролетающий в трех километрах надо мной лайнер не спикирует мне на макушку. Но все просто так не проходит. Это факт. А остальное – фуфло, вранье никчемное, гламур журнальный. В голове пустота. Это меня пугает: не хочется оставаться наедине с собой, со своим космосом. Он мое зеркало, мое отражение, в котором я тешил надежду увидеть хоть какие-то очертания, но не узрел ничего, кроме мутного бесформенного тумана. Нет, я не поэт, я пока что не опустился настолько. Кто-то упорно лепит из меня что-то, но я не в силах понять что и зачем. Может оно и не надо – понимать. Лепит неторопливо и со сноровкой. Мимо спешно пробегают прохожие – укрыться от дождя. Мамаши, сгребающие своих отпрысков в охапку, почтенные пенсионеры с ватными волосами ковыляют туда же, студенты, бойко матерясь, уходят прочь. Кто-то забыл на соседней скамейке газету. А я все сижу. Кого же я все-таки жду, объясните мне?! Уж не его ли? Нет-нет, он пойдет везде, он будет всюду, я ему не интересен. Промочит только в насмешку.
Ага, вспомнил. Жду я некоего господина Э. ( Эдик по-нашему. Но это пока секрет, лучше пока что помалкивать), который …э-э-э…обещался намедни прийти и побеседовать по поводу содержимого, таящегося в этом затертом портфеле. Хороший портфель, прочный, на совесть сделан. Вот, значит, г-н Э. вышеупомянутый задерживается, опаздывает, можно сказать.
Закрапало.
Запоздало прикрывая волосатые шевелюры воротниками, шествуют по аллее два тощих хиппи. Один курит. Видимо траву, потому что дымок чересчур сладковат. Другой бросает на меня бессмысленный, немного озадаченный, взгляд. Волосатики сворачивают вправо, к проспекту. И вот я что сейчас, смотря на то, как кучка подростков окружает тех двух, думаю: вместо того, чтобы отстаивать Богом данные права, мы срываем злобу на ближних, понимая, что иного исхода нет, отступные пути отрезаны. И никакая вера тут не поможет, никакие иконы не спасут. Думают, замолили грешки в церкви и все будет шито-крыто. С досадой плюю в асфальт. Эх, народ, стадо баранов. И я в их числе. Все пройдут мимо нищего и я пройду, придумывая оправдания, почему, мол, денег нету, самому, мол, не хватает. Фу, противно… а-а-а, не нравится. Жри, жри, смотри не подавись, у меня много еще каши есть.
- Приятного аппетита, - говорит совесть, оскаливаясь.
- Спасибо, - огрызаюсь я, - Лучше бы заткнулась, тебя вообще не спрашивают.
- Это ты заткнись. Спрашивать и судить тебя здесь буду я, - измывается она, отражаясь и кривляясь в мутных лужах, - Повезло вам, подсудимый, как вас там, что увидели, что имели возможность увидеть. В этом горе ваше – вы ничего не поняли. В этом же ваше единственное счастье, другого счастья уже никогда не будет…
Моросит вовсю. Мой плащ постепенно темнеет от водяной сыпи, которая покрывает его, словно корь. Это страшная болезнь, не советую. А она конечно же права. Я растоптан ее справедливым, праведным гневом. Молчу. Говорить нечего и незачем. Она упивается своим триумфом, торжествует. Но той гордости, того надмения, с каким победитель склоняется над побежденным нет. Мы все-таки равны и это приятно.
- А теперь, - добавляет она, - сделай хоть один стоящий поступок в своей жизни.
- Ладно. Нет проблем.
Вздыхаю, трогаю зачем-то ручку портфеля. Затем смотрю в сторону проспекта. Явился наконец-то. Морда недовольная, еще бы! Ничего, потом благодарить будет. Встаю, иду навстречу. Сзади мой плащ выглядит как шкура захворавшей зебры. Почему-то думаю о революциях, бедствиях и войнах, которые оказываются никому не нужными, теряют животворящую кровь, квинтэссенцию, запах пороха рассеивается, зато появляются лживые величественные легенды. Какие-то полоумные предания.
Я МНОГОЕ знаю. Вот ПОЧЕМУ мне все равно. Три, два, один…небритая физиономия привычно кривится, рот открывается, и я слышу:
- Это просто сумасшествие!
Очевидно так. Знакомьтесь, Эдуард. Очень приятно. Я тоже так думаю. Да что вы, неужели? Нет-нет, предобрейшей души человек, редкость в наше время. Степень. Вы не смотрите, он всегда такой колючий, обрюзгший, а вот как расшевелится, клянусь, не узнаете! Честное слово, поверьте. Точно говорю. Не привлекался. Двое, у одного уже свой дома бегает. А как же, дедушка. Уважаемый в наших, профессиональных кругах специалист и критик. Именитый, я бы сказал. Пресса приглашает, телевидение, таланты молодые рецензии просят. В общем, жизнь идет своим чередом. Уважаю. Но сочувствую по-своему. А так не испытываю ровным счетом ничего, в смысле дружеских или вражеских отношений.
- Пойдем. Это очень важно.
- Что может быть важней горячего ужина и бокала вина?! Черт возьми, в мои года это высшая ценность! – рычит он.
- Не забывай каким трудом она тебе достается. И я пытаюсь твой труд облагородить. Давай в кафе, там и поешь.
Остывает потихоньку.
- Заплачу.
- Ну…ладно. Только недолго, у меня еще кое-какие дела.
Смилостивился. Пошли по лужам. За воротником неприятно холодит. Чувствую себя огромной скользкой улиткой. Говорю ему, дабы заполнить вакуум, следующее:
- Шекспир создавал свои произведения, будучи в сильном наркотическом опьянении – принимал огромные количества опиума.
- Классический факт. И что ты хочешь этим сказать?
- Человеку требуется до неузнаваемости исказить собственное сознание, чтобы сделать что-нибудь этакое, гениальное. На века, потомкам в наследие. Зачастую, автор переживает сильные потрясения, нарушающие гармонию и постоянство его жизни.
Слежу за реакцией.
- Потомки таким творцам плюют в рыло: никакой пользы. Вот построил дом. В нем можно жить. Все. польза. Большего им не надо, разве что посмеяться, обхаять, оскорбить… Нужда в эстетической пище пропала, ее и не существовало вовсе. Идеалы старые постоянно рушатся, приходят новые, кровавые идолы, потом и они стареют. Это таким идиотам, как мы с тобой, все еще нужно искусство. Два старых пердуна, что ты, классическая школа! Дожил до того, что в книге, в Книге!, печатают рекламу всякие паршивые журнальчики. Причем с моего разрешения. Иначе нерентабельно. А, в задницу… - он безнадежно махнул рукой. Спившийся пророк, пасквилянт и плагиатчик. Но я люблю его – достаточно одного ничтожного толчка, и он заводится с пол-оборота. Как сейчас.
- Бунин, Тургенев, Булгаков, кто там еще? – одни писали свои наблюдения, какие-то этюды, природу разрисовывали, темные аллеи. Другой с дьяволом в прятки играл, тоже доигрался. Разве их читают? Кому они нужны? Штамп «отработано», на полку и забудь. Проблема в том, что никто сейчас, кроме порнографии и криминальщины вообще ничего не читает. Ну, дешевая фантастика. Ну еще эти, как их, постмодернисты, язык сломаешь. Край, а дальше темнота.
Отворяем прозрачные двери заведения. Внутри светло и вкусно пахнет. Мимо то и дело пробегают дородные официантки. Садимся за свободный столик. Я бережно кладу портфель рядом. Пятнадцать минут поглощения пищи желудкам на успокоение. С выражением вожделения на круглом лице повар настраивает радиоприемник. Ищет частоту.
Мой спутник косится в его сторону и, брезгливо отворачиваясь, говорит:
- Со всеми творится что-то неладное. Помешались, что ли? Куда ни ткни, везде это радио, будь оно неладно. Адовы шкатулки.
- Смотри на вещи проще. В нынешнем году модно быть на волне. Это пройдет.
- Да уж. Телевидение тоже устаревает, на очереди компьютеры. У меня у школьного друга сын когда сидит в этом ихнем Интернете – ну, натуральная кукла, глаза стеклянные, пальцы дрыгаются. Час от часу не легче. Думаешь, это когда-нибудь прекратится?
- Все пройдет.
- Слава Богу, не доживу я до худших времен. Хотя, куда уж хуже.
- И не надо. Зачем? Нам с тобой повезло. Не повезло тем, кто родился сравнительно недавно.
Пасквилянт насторожился.
- Это еще почему? Ну-ка, давай-ка, что там у тебя, забыл совсем, запутал ты меня, заморочил. Голова что-то кружится. У-фф…
Он прямо булькает от нетерпения. Сзади визгливо захихикали, и конечно не по поводу плаща, а его обладателя. Тихо, ехидно. За окном по тротуару прыгает подгоняемый ветром мусор. Проехало такси. Человек прошел с зонтиком. Пророк возмущенно интересуется, собираюсь я отвечать или нет. Жует цыплячью ножку. Повар настроил радио и удовлетворенно исчез в глубинах пыхтящей жаром кухни.
Всю жизнь из меня пытались сделать циничного ублюдка, но я сопротивлялся и отпихивался, пока однажды утром вместо клубящегося марева увидел его там. И понял: с самого рождения он был где-то рядом, внутри, просто ждал подходящего момента, своего звездного часа. И ударил по самому больному. По надежде. Я потерял ее последней. Я уже вязал петлю. А потом мне принесли надежду на ярко размалеванном блюде. Целую и невредимую. Красивую и нарядную, как игрушка.
Сидел я в своем кабинете за столом и под конец дня бездумно строчил что-то. Так бы и сидел. Под конец дня пишешь уже автоматически, особенно не смотришь за тем, что написал. Об окно, помню, билась крупная муха. На подоконнике чах бог весть когда принесенный секретаршей фикус. Скабрезная обстановочка. Такой вот пейзаж, да, а потом в дверь постучали и, не дождавшись ответа, в проем просунулась голова. Голова сказала: «Можно?» я хотел ответить «Нельзя», но почему-то не сделал намеченное – просто мотнул неопределенно носом. Голова расценила это как приглашение, и незамедлительно в комнату просунулся худенький невысокий паренек. Встал прямо посередине красного стертого ковра для приемов.
- Здравствуйте.
- Добрый день, - кисло ответил я, даже не глядя на него: знакомый типаж. Из разряда ранних; думают, они сочинили какой-нибудь хит, вообразили себя новыми именами в литературе, королями слогов, драм и душ… Тройка, семерка, туз. Тройка, семерка, туз. Бита.
Мнется, не знает, с чего начинать. Какие-то бумажки в холеных руках. Он из-за них наверное, ночи не спал. Я положил ручку и, сплетя между собой пальцы, благодушно изрек:
- Чем же вам обязан, молодой человек?
Сам думаю, что-то вид у него нездоровый, вон, бледный как моль, шатается. Круги под глазами. Сейчас скажет: «Я нашел способ вычислить Зверя среди людей!» Нет? Уже лучше.
- Вы редактор?
- Технический. Главный только документы подписывает. Фамилия моя…впрочем, вам пока не нужна моя фамилия.
- Хорошо, - замолк, ищет подходящие слова. Почему все писаки не умеют нормально разговаривать? Диспропорции коры мозга?
- А как я погляжу вы ко мне не просто так..
- Да, - кивает.
- И вы, смею полагать, что-то хотите от меня?
- Вы не ошиблись. Вот, - он дрябло потряс листочками.
- Отлично, - как в детском садике. Стало даже забавно. – Рукопись?
- Да, - мне показалось? Он горько вздохнул. Интересно. – Я.., - снова неуверенный вздох, - я не совсем тот, за кого вы меня принимаете.
- Психбольница за углом, - сухо отрезал я.
- Нет, - и вдруг в нем происходит разительная перемена. Он делает несколько судорожных движений, с каким-то пренебрежением опускается на ближайший стул, закидывает ногу на ногу, закусывает губу, смотрит на потолок, на отчаявшуюся муху, на меня и говорит, - Слушайте внимательно.
Замолк, собирается с мыслями. Даже веки прикрыл. Я как-то растерялся. Позвонить вниз? Телефон в принципе рядом, вот он.
- Рисовать умеете? – спрашивает.
Я его чуть на три буквы не послал, откровенно говоря.
- Умею, - говорю, - а собственно какое…
- «Собственно такое». Если умеете, это хорошо. У меня вот не получилось. Хотел, - пожимает плечами, глядя в пространство, - а не получилось. Вот. Не надо. Сами же знаете, что не надо. Положите…спасибо. Ну, как она?
- Кто? – глухо спросил я, - Совсем у меня внутри все упало, и сжалось, и совсем не знаю, что предпринять. Сопляк, понимаешь тут хамит, а я одеревенел, словно муха в меду, руку от стола оторвать не могу. Представляешь, я только это подумал, как он выдает такую фразу:
- Мед не люблю. Предпочитаю варенье, - потом посмотрел так пристально.
- Ну ладно. Последнее что меня интересует, верите в Бога-то? Верите, нет?
- Не буду я отвечать, - говорю.
Оскалился, почесал волосенки.
- Ваше дело. Тем более. Что я итак… Э, что там.
Он открыл рот, обнажив ряд мелких подпорченных кариесом зубов и медленно чеканя каждое слово, произнес:
- Когда я завершу свой жизненный путь, смерть встретит меня в зале Времен шестью моими двойниками. Всего нас станет ровно семеро – столько же, сколько букв в моем имени. Миры сойдутся. Чтобы мы смогли поменяться местами. Там мы будем встречаться до тех пор, пока не обретем истинное наше назначение и станем одним единым. Непрерывность порождает скачки. После ступни остается след, а после человека….- он сделал несколько вдохов, - Перед тобой лист. Прочти. Я посмотрел на лист бумаги, лежащий передо мной, на ручку которой писал еще до появления этого странного человека.
- Вот видишь, - продолжал парень, - я же предупреждал тебя. Суть шедевра такова, что каждый находит в нем свое. Ты тоже найдешь кое-что в этом, - он, наклонившись вперед. Кинул на стол пачку бумаги; стопка расползлась по поверхности. – Но учти, что в нашем мире все относительно. Войди, посмотри, и не забудь вернуться обратно. И тогда ты, быть может, сможешь найти себя.
Он исчез.
Прошло много минут, прежде чем я решился взять в руки первый лист. Она начиналась точно также, но с каждой новой прочтенной строчкой что-то неуловимо менялось, образ, вызванный моим воображением, начал приобретать очертания, грани делались четкими, ясными, формы вспыхивали краской, оживали, двигались, проникали в мозг, расплескивались там через край. Я словно нырнул в глубокий колодец. Я до сих пор не могу понять, каким образом это получается. Наверное. Рефлексия.
Я действительно видел шесть своих двойников. Они смотрели на меня и одновременно, все разом, говорили что-то, и я понимал! Время – не поток, а круговорот, без разума его вообще нет. Вселенная это совокупность кривых зеркал, отражающих друг друга, но только одно содержит в себе отражение Истины. Вот почему нельзя бить зеркала.
Один из моих «я» видел, как по Иерусалиму шел Он, знающий правила игры.
Другой наблюдал отлет Атлантиды.
Третий застал Крушение.
Четвертый был толкователем богов, он даже заглядывал к ним в корабль. Они разрешили.
Тысячи этажей. Можно было подняться и спуститься, но однажды ноги устанут. Множество дверей. Я ощущал, ЧТО там за каждой, мимо которой прохожу.
Пятый. Он жонглировал звездами. Он их коллекционировал.
Дальше всех меня закинул Шестой. Эпоха, когда человечество решилось заглянуть внутрь себя; оно сильно изменилось. Их сознание вытеснило инстинкты. А особенно глубоко мне в память врезалась картина заката за горизонт какой-то идеально правильной, быть может, нашей Галактики. Пурпур и охра. Неописуемое, величественное зрелище. И этот ритуальный танец, с которым провожали исполинское небесное тело, он напоминал мне пляски африканских охотников.
В общем, я покинул кабинет поздно вечером. Помню, в голове была какая-то странная пустота, будто в ожидании некоего события.
Что смотришь? Не веришь, да? По глазам же вижу, что не веришь и никогда не поверишь, пока не попробуешь. Хмурится, комкает фантик. Я прошу у официантки две чашки черного кофе. Торопиться некуда, мне уж точно.
- Он давал о себе знать? – спрашивает Эдик.
- Нет, разумеется.
Гляжу, как собеседник мой трепетно гладит свою блестящую лысину: признак глубокой озабоченности.
- И ты хочешь, чтобы я это прочитал?
- У тебя нет иного выбора.
- Абсурд! – возмущается он.
С тоской обращаю взор к внешнему, похожему на здоровенный лиловый синяк, миру. Трогает первый чистый титульный лист. Берет чашку, разрисованную в горошек, с сомнением прихлебывает. Неторопливо снимаю плащ, словно шкуру сбрасываю.
- Дело не в этом, ведь так? – щурится, показывая взглядом на макулатуру.
- Конечно.
- Ты хочешь мне что-то сказать…
Взлетная полоса закончилась. Трасса внезапно обрывается. Верха и низа больше нет. Ощущение вечного падения. Путь назад отрезан.
- Да, хочу, - тяну я по-ковбойски. – Эй приятель, я вот что хочу сказать. Трудно нынче найти стоящего человека, - и нормальным голосом, - Просто если я скажу, что ты есть поганая тварь, прямо в лицо, ты мне либо дашь по морде, - так поступают все, кто не хочет мириться с подобным фактом или кому обидно, - либо, что случается редко, поинтересуешься причиной моих слов. Что это – желание оскорбить или психологический прием? Называется, поймать волну. Ты читал Хемингуэя?
- Да, читал.
- Сильный был человек, - киваю, - Человек с большой буквы, понимаешь? Да. Настоящий. А люди-то сейчас все сломленные. Побежденные. Слабые. Нет, выслушай, спорить будешь потом. Незачем говорить о степени значимости данных …э-э-э …материалов. Это иные категории. Меня всегда занимал немножко другой вопрос…
Давно стемнело. Нас обдает холодным уличным воздухом – двери распахиваются. Свет фонарей бьет шрапнелью по городу. Я потерял мысль, разглядывая молодую парочку, расположившуюся напротив нашего столика. Официантка принесла заказ. Булькает газировка, посетители что-то бубнят, но я начинаю чувствовать, как невидимый стеклянный колпак опускается все ниже, отделяя меня от мира. Мой собеседник пока еще имеет возможность слышать и видеть меня. Надо поторопиться. Я мельком гляжу на окно – по стеклу лениво ползает жирная муха. Я вижу ее структуру, как никогда понимаю сущность ее вида. Да, мухи еще сыграют решающую роль в истории этой планеты.
- Вопрос. Бог. Всегда ли он был Богом?
- Ты же в курсе, я не религиозен. Это сложная тема для разговора. Мой Бог – это моя судьба. Как абстракция, он скорее всего, существо изначальное. Странный вопрос, - Э. пожимает плечами, - так сразу и не скажешь. Вообще, мне этот твой цирк начинает надоедать. Я как чувствовал, что если не приду, буду дураком. Но теперь я вдвойне дурак.
Мне плевать, что он раздражен.
- Хорошо. Перейду к делу. Слушай. Миром правит информация.
- И что? – сопит он, - Друг мой любезный, послушаешь твои речи и напрашивается кое-какой вывод: твоя крыша тронулась, причем капитально.
- Меня это не волнует.
- Тебя ничего не волнует! – взбесился он. – Что-то болтаешь битый час, волосы дыбом. Глазищи красные. Оброс как алкоголик, посмотри на себя. Черт. Нет, я верю, я не имею права сомневаться, но видел бы ты себя сейчас со стороны.
Так смотрит жалостливо, прямо слеза наворачивается.
- Я продолжаю. Вот понятия: информация, байты, буквы, цифры. Ты следишь?
- Предположим, - скрещивает руки.
- Информация превыше всего. Это подтверждает человеческая мудрость, например: «Знания – сила», «Ученье – свет». Так?
- Допустим, - скептицизм воплоти.
- Вот ты человек. А я, прочитав это дело, - показываю на листочки, вынутые из портфеля, - стал другим. Это меня изменило, очень сильно. Оно как молот. Оно перековывает: такой силы слова я еще нигде не встречал. Оно универсально и будет существовать до тех пор, пока есть человек во вселенной. Это ужасная сила. Ты говорил про судьбу. Вот твоя судьба, Бог прислал тебе посылку. Бери.
Он совсем окоченел. Только глазами хлопает часто-часто. Может, рукопись начинает свое действие? А я практически выдохся. Я жду, когда он что-нибудь ответит.
- В…в смысле? Я не совсем усек. Объясни по-человечески.
Я сосредоточился.
- Ноги, которыми ты пользуешься, позволяют тебе перемещаться в пространстве: ходить, бегать, прыгать. Организм, благодаря которому ты существуешь как биологическая система, позволяет тебе передвигаться во времени – согласно ее вектору, вперед; проще говоря, стареть.
- Ну.
- Разум, которым ты обладаешь, позволяет тебе перерабатывать полученную извне информацию, то есть мыслить. – Я в упор смотрю на Э., имеющего степень и двух взрослых детей пасквилянта. – А пользуясь вот ЭТИМ, я похоже могу позволить себе не только размышлять об информации, но и мыслить благодаря ей действительность. Она как катализатор, провоцирующий «Большой Взрыв» твоей персональной вселенной. Она подобно проекции переносит матрицу твоего сублимированного «я» на вновь создаваемую из взрывного импульса материю. Она предназначена для тех, кто не смог отыскать свою колею в этом мире, принять этот мир. Как сказать, может и он является порождением чьей-то чрезмерно больной фантазии. Ключ к двери, - по крайней мере я так это понимаю. Похоже на шизофрению, не правда ли?
Иногда так хочется побыть марионеткой. Муха напоминает черную, стекающую вниз кляксу. Э. сидит сгорбленный и обрюзгший, глаза на выкате. Судя по выражению лица, он крайне недоволен. Интересно, каких усилий ему стоит сидеть здесь?
- Я думал все эти дни над тем, способен ли человек такое написать. Пришел к выводу, что нет. Это своеобразное откровение. И откуда у того парнишки взялась рукопись, непонятно.
- Вероятно, он получил их таким же способом. Эстафета. – улыбается, пробует шутить, прихлебывает чай.
Разочарование постепенно охватывает меня. Зря я это затеял. Выкинуть надо было куда-нибудь или сжечь. Требую объяснений и одновременно боюсь разобраться; ты испытываешь голод, но пирог еще не остыл, он горячий, только из печки. И вот ты пытаешься его укусить и так, и эдак, подбираешься к нему с разных сторон – тщетно, он неприступен.
Есть в мире определенная категория священных текстов, нескладно изъясняюсь я перед Э., которые имеют определенную силу. Молитвы, например. Заклинания, Библия, Коран, понимаешь. Не знаю как это еще передать. Человек не способен их сотворить, такие писания даны свыше, с той стороны. Та же мифология – зашифрованная космология мира, которую достаточно суметь прочитать, всего лишь суметь, и все станет ясно. Ведь не зная букв, не поймешь смысл слова. Слово обладает страшной силой. Сказал что-нибудь не то в решающий момент, и жизнь твоя по-иному сложится. В этом, как правило, виновата мелочь. О, мелочи правят миром! Не хватило десяти рублей – хотел книжку умную купить, - ну подумаешь, решил, пропью, и пропил. Через год – конец. Ты в канаве. Это кажется, что контролируешь процесс, ни фига ты его не контролируешь, и ничего от тебя не зависит. Вот. Наступают в жизни поворотные моменты. Ты представь, каким я был дураком все эти сорок с гаком лет! И нашел себя лишь сейчас. Наверное. Это даже хорошо. Вообще. Скажу я тебе, дураком быть с одной стороны удобно, - ухмыляюсь я, - Как там говорится? Меньше знаешь, дольше спишь, так?
Я улыбаюсь, а он почему-то не улыбается. Уши растопырил и фильтрует.
Ну все, хватит, довольно. Мне это надоедает. Резко и грузно поднимаюсь.
- Сожалею, но мне пора. Это оставляю тебе. Больше ты меня не увидишь. Помни: дверей великое множество. Какую выберешь, зависит только от тебя. Счастливо.
Не говоря больше ни слова и не давая ему открыть рот, ретируюсь в жидкую липкую ночь. Ох, как я устал. Я – очень усталый сутулый человек с кожаным портфелем под мышкой, - бреду по улице, мимо киосков, подземных переходов и станций метро, мимо магазинов и универмагов, кинотеатров и игорных домов, ресторанов и фешенебельных гостиниц, пабов и дешевых кабаков, мимо мужчин и женщин с детьми, мимо глупых богатых мужчин и красивых избалованных женщин с чрезмерно, не по годам умственно развитыми детьми, мимо машин и домов, душ и судеб, несчастий и вялых оргазмов, черного и белого, мимо правительства и президента, армии и милиции, банков и корпораций, добропорядочных граждан и бандитов, мимо годов, десятков и столетий, минуя целые пласты, эпохи и революции, перевороты и новые порядки, эпидемии и войны, кризисы и подъемы, ошибки и откровения, мимо Града Божьего бреду, мимо уродов и кислотных дождей, мимо разрушенных голодом и битвами стран, мимо скорченных на противне планеты под печкой Солнца континентов, мимо сокрушительных катастроф, мимо кровавых попыток отстоять цивилизацию, пиков и башен, взметнувшихся к небесам на планетах по всей Солнечной системе, обхожу первую межзвездную с Мицаром – все мимо; и шествую, гордо скрючившись, дальше, а за мной волочится настойчивый апрельский дождь. Оседает пылью на испачканных рукавах, на плечах, заражает весенней тоской.
Зеркала мне больше не надо. Впереди тоннель, который перенесет меня в другую систему отсчета с новыми координатами. Мой портфель с драгоценными «идеями» безнадежно потерян. Хороший был портфель, кожаный….
Он будет долго сидеть в пустеющем круглосуточном кафе и даже не подумает о каких-то важных делах, которые нетерпеливо ждут его, стоит только выйти за дверь. На столе – целая батарея пустых чайных чашек в горошек и рукопись. Повар дремлет за стойкой. На экране подвесного телевизора прыгают изображения из очередного боевика. Кроме него в помещении человек пять, но это не существенно.
Он сосредоточенно посмотрит на первый лист. Прежде чем начать, в голову ему придет следующее. События могут быть абсолютными и относительными. Абсолютные события вообще не связаны с волей человека, они независимы от него. Относительные…что ж, и так ясно. Мысли лихорадочно проносятся в мозгу, поэтому приходится довольствоваться теми обрывками, что зажаты в исцарапанных кулаках. Как бы в насмешку. Как бы шутку, издеваясь, а может и жалея пошатнувшийся рассудок. Стоит глянуть на улицу – ответы всегда таятся в самых неожиданных местах. Все бегут, все спешат за хлебом насущным. Опаздывают куда-то, набирают пальчиками телефонные номера, назначают встречи, чемоданы и сумочки в руках. Нахмуренные, сосредоточенные лица, в губах пляшут дымящиеся сигареты. Как выхлопные трубы. Ложатся на дно, в ил, потом всплывают, потом опять тонут. Одни считают пенсию по грошам, другие – пропивают в ночных клубах тысячи, захлебываясь в угаре веселья.
Экспрессивный танец жизни. Вихрь прямо-таки.
Его уже не найти. И не надо.
- Что-нибудь еще будете? – прогнусавит тетка в фартуке, тряся многочисленными подбородками.
Нет. Спасибо, ответит он, аккуратно промочит салфеткой уголки рта и в очередной раз поправит очки. И в очередной раз задастся вопросом.
Муха неустанно, будто выискивая что-то, ползала по стеклу. В комнату через дыру окна подглядывала ночь. Листки разбросает порывом ветра от форточки по полу, а горшок с геранью непременно разобьется вдребезги. Сам по себе. За стенкой будет мирно спать жена в обнимку со своим любимым котом. На кухне – капает. На стене, рядом со старым портретом, щелкают часы: четыре утра. И ватная пухлая тишина, закладывающая уши. Он очнется и очень долго будет вспоминать, где находится. Потом совершит поход к холодильнику, зажимая рукой рот – внутри все распирает от смеха.
Он подойдет к окну, навстречу своему вынырнувшему из потемок отражению, вместо глаз у которого страшные линзы, посмотрит на насекомое и скажет невероятно ласково, почти по-отечески:
- Можешь передать своим, все в порядке. Ключ в надежных руках. Никому его не отдам.
Улыбка всплывет на его лице. Он впервые почувствует настоящий вкус к жизни, ощутит ее стремительное биение и пульсацию, словно за секунду перед актом самоубийства. Ведь он уверен в том, что видел. Иначе и быть не может! Он не может знать, что завтра утром произойдет некое событие; единственное исключение из правил, когда вся свобода сосредотачивается в одних руках, вся власть, вся ответственность.
Событие не будет абсолютным по вероятностным линиям. Водителя грузовика посадят ни за что. Потому что все не такое, каким его поначалу себе представляешь. И счастье внезапно сменится своей обратной проекцией, как бессмысленно прожитые годы – яркой вспышкой очередного Взрыва.
Слепой может увидеть. Слепому нужно увидеть. Слепой да увидит.
В начале было слово.
