Этот уже не исправить, - все почеркав, - нарисуешь снова. Он говорит стихами, четко проговаривая каждое слово. Я, упав на колени, смотрю на клочки бумаги, они мне почти как дети, я им почти как матерь.
Этот уже не исправить – нервным в ушах перезвоном, этот уже не исправить, давит автодозвоном.
Я на оранжевой ветке, зеленые нитки и спицы, морщась, кусаю губы, считаю, чтобы не сбиться. Напротив сидит красивый, с очень печальным взглядом. Я морщусь и корчу морды, то, что ему и надо, он улыбается - вижу, чуть склонив в сторону голову, я выхожу на зеленой, мне от Коломенской надо вправо еще остановку, потом пешком и до юга. Я ухожу не в ту сторону и снова бреду по кругу.
Этот уже не исправить! Не жизнь, а сплошная комедия, в стиле грустного клоуна пляшущего с медведями.
Этот уже не исправить – высунув руку в форточку, бросаю бумаги по ветру, если бы только бумаги.
Еще, напившись красного смеюсь до икоты и приступов, удушливо в тамбуре кашляю, путаясь в мыслях нитками. Зеленые, серебристые, еще и еще зеленые. Не выстою, я не выстою, не выдержу несмышленая.