Красный меч глава 4

"Красный меч", ГЛАВА IV

Планета Мезля.
Рабсийская Федерация.
4004 год бронзового века.
15 авгутса. Субботница

ЗНАКОМСТВО
(Рэд, братья Чершевские)

       Светало. Во дворе оживленно, по-утреннему пели птички. День обещал быть ясным и солнечным. На полу, где ночевал Рэд, отпечатался яркий солнечный прямоугольник - лучи пробивались сквозь решетчатую дверь подвальчика. В этот выходной город был почти пуст - тысячи урбоградцев выехали на садовые участки. Оставшиеся домоседы не торопились просыпаться.
       Рэд к тому времени уже встал, привел себя в порядок, побрился механической бритвой, сложил целлофан в корзину и посмотрел, не оставил ли он каких-либо следов своего пребывания здесь. Следов не было - кроме перепиленной дужки замка.
       В условленное время подъехала легковая машина, встала почти вплотную. Заговорщик поднялся по лестнице, быстро и бесшумно закрыл за собою решетку, прыгнул в услужливо распахнутую дверь. За рулем сидел Алексей Чершевский. Рэд признательно улыбнулся ему, тот ответил улыбкой. Машина долго петляла по улочкам рабочих районов Урбограда, и наконец она остановилась у дверей новой двенадцатиэтажки из красного кирпича. Рэд и Алексей быстро прошли в подъезд. Близилась половина девятого. Многоэтажка начинала медлeнно просыпаться. Алексей воспользовался лифтом и подождал, пока Рэд поднимется до пятого этажа по лестнице. Никто из жильцов не видел, как подпольщик вошел в дверь с табличкой: "Доктор медицины Алексей Чершевский. Частная практика. Прием пациентов с 12-00 до 18-00".
       Рэд вошел в прихожую. Квартиpа врача была богато обставлена. Было тихо. Через полминуты в проеме коридора появилась тучная, коротенькая фигурка. Рэда встречал знаменитый писатель Николай Чершевский, двоюродный брат хозяина квартиры. Его умные глаза смотрели на Рэда из-за стекол очков, с хитрецой и пониманием. Литератор был связан с повстанцами уже давно - с той поры, как режим стал чинить ему препоны в работе. Писатель считался нeблагонадежным, и потому не мог предоставить Рэду собственную квартиру. РСБ время от времени ставило за ним наружное наблюдение, прослушивало его разговоры, но слежка была выборочной: Николай не состоял в политических группах, отказался от ряда детективных расследований, начатых в столице. Здесь, в Урбограде, он был в "почетной ссылке". Его родственник, доктор Алексей, был, до недавнего времени, равнодушен к политике. Слежки за Алексеем не велось, проблем с властями у него не было. Потому квартира врача и была выбpана для явки. Эту квартиру часто посещали посторонние: Алексей вел врачебную практику. Прием пациентов, по замыслу операции, должен был прикрыть явку новобранцев на собеседование.
       Заговорщик и литератор пожали друг другу руки. Они прошли вглубь квартиры - не в роскошную столовую, увешанную масками и сувенирами, а в дальнюю маленькую комнатку, в книгохранилище. Окно его многие годы было занавешено плотной шторой, за ней были горизонтальные жалюзи. Объяснялось это заботой о сохранности книг -их страницы не должны были желтеть от яркого света. Таким образом, наблюдать извне за происходящим было невозможно. От пола и до потолка хранилище было заставлено стеллажами из мореного красного дерева. На стенах тоже висели жестяные полки, уставленные справочниками, не только медицинскими. Корешки обложек поблескивали в свете неоновой лампы, стоявшей на письменном столе. В углу, у стола, стояли несколько стульев и офисное кресло. Жестом предложив Рэду сесть туда, Николай придвинул к себе стул. Писатель хотел было заговорить, однако Рэд, сомкнув губы, приложил к ним острый палец - он опасался прослушивания. Вынув из кармана "Пелену", заговорщик включил ее, через пару минут нажал еще одну кнопку, затем произнес:
       - Доброе утро. Прошу извинения... Теперь мы можем говорить спокойно. Этот прибор нейтрализует подслушку в радиусе пятидесяти шагов. Вместо наших голосов теперь будет слышен звуковой фон, типичный для пустующей комнаты. Компьютер за эти две минуты сделал анализ фона, и теперь генерирует его.
       - Великолепно! Здравствуйте! Ну что ж - писатель небрежно расстегнул ворот клетчатой рубахи - Сначала гостя надо накормить, а потом расспрашивать... Мой двоюродный братец еще вчера приготовил для вас свое коронное блюдо - щуку в сметане... Пальчики оближете. Алеша сам готовил... Прислуги мы принципиально не держим. Вы очень утомлены, наверное? Отдохните пока в кресле. Не буду вам мешать... Пойду разогревать рыбу...
       Литератор, ступая вразвалку, удалился на кухню. Рэд расслабил все тело и прикрыл глаза. Он был способен настраивать свой мозг и тело на периоды короткого отдыха, после которых восприятие становилось свежим и острым. В полудреме революционер видел яркую, танцующую в воздухе пыль. Пыль, хлопья, бесформенные куски.. Растущая живая клетка... Как же много предстоит сделать за эту неделю...
       Последняя мысль была уже вполне осознанной - мозг Рэда освободился из объятий дремоты. Он вытянулся в кресле, и ощутил удивительно аппетитный запах...
       - Вот она, пеструшка наша - Чершевский даже облизнулся, поставив на стол блюдо, где дымилась разваристая щука с золотистыми комьями икры у брюшка, небрежно залитая сверху озерцом сметаны... Затем Чершевский принес минеральной воды.
       Рэд отдал должное щуке, отхлебнул освежающую воду из темного широкого стакана.
       - Чудесная вода... Серебряный вкус...
       - Хм... - Чершевский взмахнул пухлой рукой - Хорошо сказано.
       - Благодарю за сказочный завтрак - искренне улыбнулся Рэд.
       - Ну, я думаю, Вы приехали в Урбоград не только ради кулинарных изысков моего брата - хитро подмигнул Николай.
       - Конечно, здесь у меня дела. Но мне интересны и ваш брат, и особенно вы сами. На ваших книгах я воспитывался, ведь вы намного старше меня. Честно говоря, мечтал вас увидеть и побеседовать. Никак не ожидал, что доведется..
       - Ну, обо мне куда больше говорят мои книги, чем я сам... Тем более, времени у вас немного. Да и положение, в котором я оказался, вам наверное известно... Вел расследование, на меня надавили, вынудили переехать сюда из столицы. Книги публиковать сложно, я в опале. Решил вот помогать "Союзу Повстанцев". Может быть, вам покажется странным, но вы меня интересуете столь же остро. Не так уж часто приходится общаться с людьми подполья. Все больше мельком, а часто и вовсе безлично, через тайную переписку. Я бы предпочел говорить о вас, а не о себе.
       - Что ж, взаимный интерес - лучшая почва для диалога. Хотя я понимаю несоизмеримость масштабов. - улыбнулся Рэд - Вы признанный талант, с мировым именем.. А я - лишь безвестный оперативник.
       - Это-то и интересно! Вы типичны, по вашим словам я могу понять общий настрой кадровых подпольщиков. Понять, за что вы боретесь, как вы себе мыслите эту борьбу, как относитесь к разным сторонам жизни. Может быть, у меня было до сих пор неверное представление о вас? Беседа обещает быть увлекательной...
       - Но я ведь тоже сгораю от любопытства... Каковы ваши планы, что вы сейчас пишете?
       - А что интеллигент обязан писать в такое время, как наше? - Николай разгладил седеющую бороду. - Конечно, обличать власти и подымать людей на борьбу с царящим злом.
       - Но такую книгу нигде не опубликуют. Даже и ваши детективы теперь не берут издательства...
       - Я надеюсь, что повстанцы отпечатают ее тираж в тайных типографиях. Естественно, я спрячусь за псевдонимом. А с детективным жанром покончено. Теперь взялся писать сложный роман, где сочетаются антиутопия, научная фантастика, социальный боевик и детектив. Конечно, в нем сыщики и власти представлены в подлинном виде. Как преступные мерзавцы. А подпольщиков я хочу показать людьми смелыми и благородными. Для этого мне нужно узнать вас получше. Так что ваш визит как нельзя кстати.
       - Фантастика - новый для вас жанр. В нем вы раньше не писали. - заметил Рэд, наклонив голову чуть вбок.
       - Честно говоря, это жанр навязан условиями. - тяжко вздохнул Николай - Я и читателю хочу это показать, допуская иной раз сознательную неряшливость. Но это все-таки ничего - как говаривал мой тезка и почти однофамилец.* Читай, добрейшая публика! Истина - хорошая вещь: она вознаграждает недостатки писателя, который служит ей. Наш мир я хочу закамуфлировать под инопланетный, но очень неискусно. Так, чтобы уши реальности торчали наружу из-под фантастической маски.
       - О! Недавно я стоял, смотрел на звезды, - живо откликнулся Рэд - и мне пришла в голову мысль: у вселенной ведь бесконечны запасы пространства и времени.. Поэтому в ней вероятно любое событие.
       - Так, и что же?
       - Ну, выходит, вдали от нашей Мезли может возникнуть мир почти такой же. Скажем, не Мезля, а планета Земля.
       - Оригинальная мысль! Я обязательно воспользуюсь ей в будущей книге! - увлеченно вскричал Чершевский - Тем более, что в ряде местных говоров Рабсии такая оговорка встречается... Скажем, помещение под почвой называют в деревнях "землянка", потому что слово "мезлянка" означает жительницу нашей планеты... Спасибо за свежую идею! Но сейчас мне бы хотелось поговорить не о фантастике, не о других планетах, а просто о жизни.
       - Что ж, такая беседа будет плодотворной. - ответил Рэд, и взглянул на часы - Для нее время найдется.
       - Если уж мы решили обсуждать противоречия нашей жизни - дружелюбно произнес Чершевский -то надо бы сразу определиться: какое из них важнее всего? Я понимаю, что не расовое, не национальное - мы же не фашисты. Ясно, что математика не бывает рабсийской, честность армариканской, а добро азирийским. Мораль и научная истина универсальна для всех стран и народов. Но в чем же тогда основное различие между людьми? Как вы думаете?
       - До сих пор считалось, в экономике - по тону Рэда чувствовалось, что сам он не разделяет этого взгляда, но хочет лучше понять собеседника - Между работником и работодателем, богатыми и бедными. Вы, наверное, так считаете?
       - Не думаю... - отозвался Чершевский. - Вы посвятили борьбе многие годы, и сами видели: по обе стороны баррикады есть и богатые и бедные, люди разного происхождения и достатка, разных классов.
       - Тогда, быть может, это линия фронта между властью и повстанцами? - более убежденно произнес Рэд.
       - Для политика - да. Если бы я, как вы, воевал с правительством, то мне бы тоже так показалось - мудро усмехнулся Чершевский - Но я многие годы был над схваткой, хотя горячо вам сочувствовал. Большое видится на расстоянии. Для философа различие между властью и повстанцами тоже не основное. Хотя оно, конечно, вполне реально. Настолько реально, что обе стороны проливают кровь. Но сколько рабсиян в этой войне участвует?
       Николай хитро улыбнулся, и Рэд наконец понял, к чему он клонит.
       - Вы правы, мало... Процентов пять на нашей стороне, и столько же на вражеской. Выходит, активных людей в стране процентов десять. А девяносто процентов - это апатичные обыватели, которые не ищут смысла жизни, не желают ничего читать и ни в чем разбираться. В политике не участвуют, мировоззрения не имеют. В общем-то, они живут как животные, биологическим круговоротом рождения и смерти.. Пожрать, поспать, выпить...
       - Я думаю, именно здесь главный рубеж. - убежденно заключил писатель. - На одной стороне люди активные, способные думать и действовать. Не важно, за вас они или против. Они сделали свой выбор, их жизнь осмысленна. Вот оно, главное различие: между личностью и обывателем.
       - Ну- вздохнул Рэд - если глубже копнуть, различие неустойчиво. Мещанство - не врожденный порок, оно исправимо. Любой пассивный человек может стать активным, если изменятся условия жизни. Обыватели из того же теста, что и мы: две руки, две ноги... Такая же голова... Просто наполнение иное, но оно ведь меняется со временем. Наша задача - пробудить пассивных людей к мысли, к действию. А правительство, наоборот, желает их сделать их бездумными, пассивными, легко управляемыми. Вся пропаганда властей служит этому: манера подачи новостей, вкусы, моды, расхожие взгляды, попсовые песенки наконец...
       - Вы правы... Телевизор - это пульт дистанционного управления телезрителем.** Людей целенаправленно оглупляют, превращают в обывателей. Вы, наверное, задумывались о психологии подобных людей?*** Мне интересны ваши наблюдения.
       - Да, частенько размышлял об этом... - тема волновала Рэда, он говорил с увлечением. - Обыватель пассивен. Но почему? Потому, что не имеет цели в жизни. А личность всегда имеет стратегическую цель. У нее есть основная идея, стержень. Личность способна мыслить, обобщать. Личность целеустремленна и потому бессмертна: она оставит после себя мысли, книги, открытия, поступки. А обыватель, как я уже говорил, цели не имеет. Поэтому смерть обывателя - просто возврат в глину, из которой он вышел. ..
       - Именно. У него ведь нет дел и мыслей, которые бы пережили его тело...
       - Верно. Он думает только о своей семье, доме, даче, машине. Его в принципе не волнует, что происходит на планете, в стране. Мозг его не мучается в поисках неизведанного. Он будет с удовольствием годами чего-то достраивать и улучшать в своей квартире, на даче. И находить в этих мелочах громадное удовольствие. Не станет он участвовать в политике, что-то читать, в чем-то разбираться, куда-то ходить, против кого-то выступать. Все это хлопотно и небезопасно. Безопаснее бездумно проголосовать за власть. Ему даже может не нравится эта власть, но он не будет с ней бороться. Его хата с краю.
       - Меня в них более всего раздражает глупость. - заметил Чершевский -Они же неспособны думать! Такое впечатление, что у них отмерли мозги. Обыватели заглатывают телевизионное вранье без всякой критики. Чаще всего они необразованны. Я не диплом имею в виду. Болван может быть и профессором. Неважно. Он ничего не читает, не занят самообразованием, не пополняет мозг новыми знаниями. Мыслит узко и конкретно, к обобщению не способен, логики не имеет.
       - Хм... А в быту у них тоже много противных черт. - скривил губы Рэд - Они не умеют рассчитывать время, их поступки неорганизованны, хаотичны. Это тоже потому, что цели в жизни у них нет. Им на все наплевать. Такие люди повсюду опаздывают, но им всегда некогда. Они не отвечают вовремя на письма и никогда не выполняют обещанное в срок...
       - Итак - заключил Николай - обыватель не имеет в жизни цели, пассивен, аполитичен, безграмотен и бескультурен, не ценит свое и чужое время...
       -- Чуть не забыл еще об одном его качестве - спохватился Рэд, любивший полноту и законченность в доводах - обыватель это чаще всего верующий человек. Отсюда его неприятие науки, при постоянном пользовании ее плодами. Отсюда же рабская покорность власти - 'вся власть от бога'. Если в развитых странах роль религии уменьшается, то в Рабсии она растет. Это очень опасно для общества!
       - А кроме религии - заметил Чершевский - мещане любят дешевые телесериалы, тупые массовые зрелища. Обожают пикантности из жизни артистов или политиков. С кем была певица Шугачева, сколько у нее было любовников, беременна ли она - это им интересно..
       - Уфф... - Рэд утер пот со лба. - Противно и говорить. А все-таки каждый обыватель, если захочет, может стать всесторонне развитым человеком. Это преступление общественного строя, что миллионы людей, потенциально ничем не худших нас с вами, низведены до скотского уровня... Прозябая в таком положении, народ не может себя спасти. Но мы, меньшинство интеллигенции, постараемся людей разбудить, поднять. Превратить холопов и обывателей в граждан. В личностей!
       - Я вижу, - улыбнулся Чершевский - Мы с вами беседуем на одном языке, в одной системе координат. Во всяком случае, оба ищем истину...
       - Вы и читателям помогаете в этом - заметил Рэд - Повторюсь, я на ваших романах воспитывался. Через все книги вы проводили единое мировоззрение. Вы-то уж точно личность, а не обыватель. Ваши знания не просто свалены в кучу, а построены вокруг одного стрежня, по строгой системе. Огромны ваши познания в области истории, о ней мы тоже побеседуем. Ведь не зная истории, нельзя разобраться в современности. Прежде всего, надо понять: как страна дошла до жизни такой? Кроме того, побеседуем о философии. Ведь устойчивые взгляды есть и у нас, и у наших врагов - но эти взгляды непримиримо различны.
       - О, да... Если первый рубеж отсекает личность от обывателя, то второй разделяет уже самих личностей. - кивнул писатель - На тех, кто сочувствует революции, и тех кто борется против нее.
       - Вы точно провели вторую линию раздела. - одобрительно кивнул Рэд - Думаю, главное различие - в идеях. Не в уровне богатства, не в социальном положении - а в том, как человек относится к жизни, в чем он видит свою цель. Человек есть то, во что он верит! Но об этом мы поговорим в следующий раз... А сейчас мне нужна ваша помощь.
       - Я весь внимание. - доброжелательно откликнулся писатель, вскинув голову и придвинувшись на край стула. За время из беседы он проникся к Рэду симпатией, видя его искренне уважение и неподдельный интерес к своим книгам.
       - Я бы вас попросил отправиться в городской парк...
       - Вообще-то, я там дважды в неделю гуляю. Перед обедом. Меня попросили об этом товарищ, тоже связанный с подпольем. Странная просьба, но я ее выполнил... Гуляю там уже второй месяц, всегда в одно и то же время.
       - Вот и сегодня я просил бы вас отправиться туда. Но на этот раз взять с собой большую оранжевую сумку... У вас ведь есть такая?
       - Да, мне ее подарил тот же товарищ... Огромная сумка. Помню, ее цвет мне показался чересчур броским.
       - У вас часы точно идут?
       - Не жалуюсь. Впрочем, я проверю. Так вот, я пойду в парк. - писатель протянул вверх открытую ладонь - А дальше что?
       - Гуляйте, наслаждайтесь ландшафтом. Поглядывайте на часы. - губы Рэда улыбались, но взгляд его серых глаз сделался цепким, а в голосе зазвучали командирские ноты - Ровно в 14 часов 15 минут, встав на набережной около беседки, лицом к гуляющим, уроните эту сумку на асфальт. С таким расчетом, чтобы из парка это увидели.
       - О, понял. Так я подам сигнал товарищам о вашем приезде При всем честном народе, на глазах гуляющей толпы. - писатель кивнул и улыбнулся.
       - Не мной замечено, что умный человек прячет лист в лесу - усмехнулся Рэд в ответ, обретая прежнюю мягкость.
       - Хорошо, я сделаю. Это несложно. Правда, сумку я храню у себя дома. Сейчас я поеду туда, а днем отправлюсь в парк.
       - Спасибо. Вы нам очень поможете.
       - Увидимся завтра вечером - сказал Николай, покидая книгохранилище.

       ---------------------------------------
       *Имеется в виду, конечно, Н.Г. Чернышевский, тоже писавший завуалированно. - прим. авт.
       **Выражение В. Пелевина. - прим. авт.
       ***Диалог про обывателей построен на основе статьи Олега Арина. - прим. авт.

ПРИВЛЕЧЕНИЕ ЛЮДЕЙ – РОД ИСКУССТВА
(Предыстория: Дареславец, Клигин*)

       Аппетитный дымок струился над мангалом, стоявшим близ беседки. Валерий Дареславец, склонив над шашлыками смуглое лицо, раздувал угли. В его прямоугольной черной бороде запутались хлопья золы. Наконец, поднявшись и отряхнувшись, он снял с огня шипевшее мясо, и направился к деревянной беседке, где его ждал сотрапезник. Полковник Дареславец, после увольнения из рядов вооруженных сил, работал в мэрии Урбограда, в комиссии по социальным вопросам. Его деревянная трехэтажная дача, где проходил сегодня пикник, была весьма скромной. Другие чиновники отгрохали себе шикарные коттеджи из красного кирпича, с бассейнами и чугунными оградами – но Дареславец не соблазнялся роскошью и дутым престижем. Свежий горный воздух, тишина, запах сосен, великолепная природа и умный собеседник – все, что требовалось бывшему полковнику для полноценного отдыха.
       Собеседником был журналист Клигин, личность в городе известная. Его блестящие краеведческие очерки прославили Урбоград на весь мир. В увлекательной форме он знакомил публику с историей города, родной природой. Но Дареславца привлекал в собеседнике не только талант, но и смелость, отзывчивость к чужой беде. Ведь не каждый, подобно Клигину, вызвался бы добровольцем и поехал на ликвидацию последствий тернобыльской атомной аварии! А было ему тогда двадцать четыре года... С тех пор прошло пятнадцать лет.
       - Готово! – сказал Дареславец укладывая шашлыки на блюдо –Вино прекрасно заменяет уксус. Даже вкуснее…
       - Великолепно! – звонко откликнулся коренастый, кареглазый и курносый Клигин.
       Чиновник ответил доброжелательной улыбкой. Он присел за деревянный стол беседки, напротив журналиста. Друзья принялись уплетать шашлыки. Знакомы они были с давних пор. Когда молодой журналист вернулся из Тернобыля, он бросился в бурную политическую жизнь своего времени. Обманувшись поначалу демагогией верховника Дельцина, впоследствии Клигин критиковал его. Впрочем, журналист остался либералом и вступил в партию "Груша", созданную экономистом Яковом Грушлинским. Клигин писал антивоенные репортажи, защищал мелкий бизнес от произвола монополий, призывал к честным выборам, отстаивал гражданские свободы. Его заметили в руководстве "Груши", выдвинули в лидеры областной организации. Демократия еще теплилась, хотя рабсийский парламент был уже расстрелян. Партия "Груша" участвовала в выборах, Клигин стал депутатом городского совета, членом нескольких комиссий. В ту пору он частенько заходил кабинет Дареславца. Именно тогда возникла дружба двух незаурядных людей. Совместно они разработали ряд социальных программ, часть из которых была утверждена и проведена в жизнь. В те годы такое было еще возможным…
       Покончив с шашлыком, Дареславец подождал, пока собеседник проглотит свою порцию.
       - Лук я не кладу – поделился Клигин - Помидоры, укроп, зелень петрушки, перец, соль. Вот и все….
       - Я тоже обошелся сегодня без него. Приправой мне послужила артемизия. Обыкновенная полынь. Только не путай с горькой полынью – заметил Дареславец, пересаживаясь за одну скамью с Клигиным, поближе к нему. – Обыкновенная полынь встречается чаще. Зимой на лугах остаются ее длинные, черные стебли. Впрочем, она и летом темная.
       - -А, как же – видел… Рослая такая, кусты до полутора метров высотой. Листья сверху темнозеленые, а снизу – белые с серебринкой… Но неужели из нее приправу можно делать?
       - Еще какую! Из листьев, из корня… Пальчики оближешь.
       - Удивительно. Честно говоря, не ожидал, что у тебя такие познания в ботанике.
       - Думаешь, оторванная от жизни наука? С тобой не согласились бы инструкторы тренировочного лагеря, где натаскивали наш батальон. Это было в дни моей молодости. Ну вот представь – диверсионное подразделение заброшено в лес, в глубокий тыл противника. Так? От баз мы отрезаны, обнаруживать себя нельзя, жратвы никакой. А без еды человек может прожить дней шесть, если движется. И дней двадцать, если остается неподвижен. Чем же ему питаться?
       - О, я понимаю. Недавно я писал в краеведческом очерке, что из двадцати тысяч видов наших растений ядовиты лишь четыреста, а сьедобны – около четырех тысяч.
       - Верно! Если недоступны охота и рыбная ловля, можно прожить на одних растениях. Крапива, сныть, сурепка, лопух, одуванчик, иван-чай, лебеда, клевер – все это можно есть. Так? А как вкусны поджаренные корни рогоза! Наверняка ты видел на озерах это растение… С коричневыми початками.
       – Рогоза? А все его называют камышом.
       - Нет, это не камыш. Но корни настоящего камыша тоже съедобны. Как и тростника, и кувшинки. Так? Даже молодые листья липы годятся в пищу…
       - Очень интересно… Наверное, и на цветочной клумбе можно чем-то поживиться? – улыбнулся Клигин
       - Не сомневайся. Календула, хризантема и вон тот разноцветный портулак – вполне съедобны. Настурция помогает при цинге и анемии. Так? Хотя от цинги лучше всего избавляет отвар из хвойных веток. Двести граммов веток на ведро воды и кипятить полчаса.
       - Любая хвоя годится?
       - Ель, пихта, сосна. По счастью, сегодня у нас еда получше…Так?
       - Отдаю должное твоему искусству – улыбнулся Клигин, и на его бледном лице появились ямочки – Такого изумительного блюда я не пробовал даже в буфете мэрии, когда еще был депутатом….
       При последних словах Клигин сдвинул широкие светлые брови, лицо его удлинилось, улыбка пропала. О минувшем депутатстве оставалось только вспоминать. Журналист лишился его давным-давно - после фарсовых "выборов", где была заранее предрешена победа "Единой Рабсии". В сущности, выборов теперь вообще не было - были разнарядки на депутатов, составляемые в органах РСБ.
       Видя, что собеседник помрачнел, Дареславец перевел разговор на приятные для Клигина темы – друзья заговорили о достоинствах джаз-оркестра, приехавшего в Урбоград, о сравнительных достоинствах джаза и электроной музыки, о театре. Приятели перекинулись парой слов и о литературе. Дареславец, чиновник и бывший офицер, страстно любил лирику. Стихи заполняли тот духовный вакуум, с которым ему приходилось сталкиваться на службе, в мэрии. Что касается журналиста – он отдавал предпочтение литературе классической.
       - Знаешь, - доверительно заметил Клигин – Я сейчас взялся писать повесть. Классические образцы – великолепное подспорье для этого. Не зря говорят: чтобы хорошо писать, надо в первую очередь много читать.
       - Повесть? – заинтересованно спросил Дареславец – И о чем же?
       - Да как тебе сказать… Нечто автобиографическое.
       - Мемуары, так? Воспоминания?
       - Ну, не совсем. Через свою жизнь, через призму личного взгляда я хочу дать размышления о жизни, о тех изменениях, что произошли за последние пятнадцать лет. Жаль, что текущая работа оставляет для повести мало времени. Я ведь все отпуска провожу в загородных походах. Ответственно подхожу к работе. Ведь краеведу надо изучить область вдоль и поперек. Но все же, повесть надеюсь завершить года за два.
       - Но если ты будешь писать в своей манере, то есть откровенно - ее вряд ли опубликуют… Так?
       - О, я пишу "в стол". Для далекого будущего, когда публикация станет возможной. Честно говоря, что мне еще остается? – Клигин вновь помрачнел, сдвинул брови – Когда меня вытеснили из политики, я мечтал отдаться своей подлинной страсти. Публицистике. Но ведь мне и здесь не дали развернуться. Ты же знаешь. Когда Медвежутин подмял прессу, то редактор "Вечернего Урбограда" мягко намекнул, что в моих статьях газета более не нуждается. Ну, что оставалось делать? Перешел я в журнал "Бланка-ривер", занялся краеведением. Красоты природы, факты из истории родного края…
       - О, эти репортажи восхищают читателей. В том числе и зарубежных. Ты настоящий мастер. Сразу видно – знаешь, о чем пишешь. Так?
       - Так-то оно так… Но я всегда чувствовал неудовлетворенность. Если говорить прямо, мне заткнули рот. Ну, сколько мне сейчас? Сорок два года. А сколько еще осталось? – Клигин отряхнул джинсовый костюм. Молодежный стиль одежды, звонкий голос и стремительная походка делали его моложе своих лет. Однако в больших карих глазах журналиста отражалась старческая мудрость и скорбь. - Я чувствую, что как публицист и политический сатирик мог бы сделать очень многое. Ведь сколько вокруг свинства! Я на все это гляжу иронически. Да что там – трагически! Сердце кровью обливается! И ничего не могу поделать. Я лишен газетной трибуны! Это творческая смерть… Чем дальше, тем больше чувствую себя униженным. Они заткнули мне рот! Но пусть хотя бы потомки узнают о нынешних безобразиях. Через двадцать лет, или хоть через пятьдесят… После моей смерти…
       Дареславец слушал Клигина внимательно, не перебивая. Он давно заметил, что если журналиста увлекала некая тема, тот разражался длинными речами. А встречались они не так уж часто, и потому Клигин спешил облегчить душу. После увольнения из газеты, он проклинал верховника на чем свет стоит. Однажды Дареславец написал ему на клочке бумаги, в мэрии: "Не здесь! Все кабинеты прослушивает РСБ!". С тех пор задушевные беседы велись только на загородной даче. Там приятели говорили о наболевшем резко и открыто.
       Дареславец подождал, пока Клигин закончит свой горестный монолог. Искоса глянув на журналиста, чиновник вздохнул, и произнес медленно, с тоской в голосе:
       - Как жаль, что с нами нет Альфата Валейцева…
       - Да, я часто вспоминаю о нем… - с печальным вздохом отозвался журналист, и на лбу его появились складки - Из нашей троицы он был самым горячим… И в спорах, и в жизни. Я считал тогда, что он излишне резок в оценках. Теперь-то понимаю, что Альфат превосходил нас интуицией. Он прекрасно видел, куда катится страна… Спустя шесть лет после его кончины я удивляюсь прозорливости покойного …
       - Хм.. Но ведь эта горячность его и погубила, так? Погубила. – откликнулся Дареславец, рубанув ладонью воздух. –А все-таки, будь таких людей побольше – мы сейчас по-другому бы жили…
       - Побольше… - вздохнул в ответ Валентин Клигин, обернувшись к собеседнику - Защищать радиостанцию Валейцева пришло две тысячи горожан. Две тысячи свободных людей на миллионный Урбоград – это уже много. Защита радио "Тантал"** – самое яркое воспоминание моей жизни.
       - О, ты был наверняка в первых рядах толпы. Так? Впереди всех. – бывший полковник говорил угловато и отрывисто, часто повторяя на разные лады одну и ту же мысль. Чуть не каждую фразу он завершал вопросом, проверяя – понял ли его собеседник.
       Клигин кивнул, погрузившись в воспоминания. Дареславец продолжил:
       - Ну, против ОПОНа вы ничего сделать не могли. А Валейцева погубила горячность. Когда начался штурм "Тантала", он в пылу, заслышав выстрелы с улицы, схватил охотничье ружье и начал из окна отстреливаться. Отбиваться. Охранники радиостанции тоже стреляли. В воздух. Так?
       - Да… Все так и было. – откликнулся Валентин, склонив голову - Этот штурм у меня и сейчас перед глазами стоит…
       - Ты смог тогда пойти на митинг… Но сам понимаешь, я - лицо официальное, так? Я лишен такого права.
       - Валера, я же не упрекаю. – быстро проговорил Клигин - Я прекрасно понимаю твое положение…
       - Ну вот… Альфат отстреливался, и меня не удивляет, что ОПОНовцы избили его до полусмерти. Я удивляюсь другому: как его вообще не убили там же. Ну, а потом он умер от инфаркта в тюремной камере. Так? Сердце не выдержало. – голос Дареславца выражал сдержанный гнев и скорбь - Да и передачи с лекарствами ему запретили получать. Уморили в камере. Часто вспоминаю об этой трагедии. Я с ним спорил, как и с тобой. Мы расходились в оценках. Но это был великолепный человек, талантливый журналист. Так? Умный собеседник.
       - Именно! Один из лучших. Исключительный талант. Это факт. – вздохнул Клигин. Отдавшись воспоминаниям, он увлеченно добавил: - Все ему удавалось: сообщение, комментарий, интервью, репортаж… Перед слушателем возникала панорама событий. Эффект присутствия! А главное, содержание передач волновало людей. Ведь речь велась о массовом жульничестве на выборах, о вбросе в урны готовых бюллетеней. О забраковке тысяч подписей за оппозицию. О том, как типографии Урбограда отказались печатать листовки оппозиционных кандидатов. Как завозили тираж из соседней губернии... А при ввозе этих листовок одному из шоферов подбросили патроны и пистолет…
       - Да! А помнишь его репортаж о том, как наемные бандиты разбили голову известному писателю? Так? Обличавшему эти безобразия…
       - Еще бы! Трагический случай… Сейчас-то все это стало бытом, а тогда возмущение публики не знало границ. Поэтому властям и пришлось, вопреки закону, закрыть радиостанцию. Альфат призвал по радио защитить свободу слова, собралась толпа. И вот финал – штурм станции… Его гибель…
       - Альфата очень жаль… – скорбно кивнул Дареславец – Его недостает, я это чувствую. Впрочем, если бы он увидел нынешнюю жизнь… Как знать, выдержало бы его сердце? Ведь от демократии осталась жалкая ширма. Так?
       - Так – хмуро откликнулся Клигин.
       - И вот в связи с этим я тебя хочу спросить… Ты всю жизнь боролся за демократию, с твоими друзьями-либералами. Как ты думаешь: вышел из этого толк?
       Ответом было тяжелое молчание – ничего утешительного Клигин сказать не мог. Он лишь задумчиво прикрыл глаза.
       - Я ведь не для того, чтобы тебя уколоть. Я не злорадствую. – продолжил Дареславец, ободряюще кивнув журналисту, и добавил с азартом спорщика: – Мы и раньше часто это обсуждали. Когда воры растаскивали промышленность, я возмущался. А ты меня утешал: из рынка, из экономической свободы вырастет свобода политическая. Ну и где она? Нет ее, так?
       Клигин тяжело вздохнул, выпрямил ладонь и яростно ответил:
       - Где уж там… Даже из их выступлений исчезло слово "демократия". Все больше говорят о патриотизме, о стабильности. На окраинах тлеет война, и всех недовольных объявили пособниками врага. В тюрьмах - пыточные условия. Бюрократы творят что хотят. Оставили парочку партий-марионеток. По новым законам, они должны быть верноподданными, большими по численности. Отменили референдумы. Судьи управляются верховником. Все оппозиционные телеканалы и газеты задушены, подчинены Медвежутину. Мне ли этого не знать?
       - О, я прекрасно помню твои репортажи для радио "Свободная волна"… Ты ведь поначалу туда устроился, когда погиб Валейцев и закрыли радио "Тантал"? Ты довольно лихо срывал с правителей фальшивые маски. Пока ты работал, им не удавалось втереть очки наивным иностранцам… Как же, помню.
       - Да, было дело... "Свободная волна" - радиостанция зарубежная, здесь был только корпункт. Одно время я совмещал работу в газете и на радио. Но и в "Свободной волне" я пробыл недолго, вскоре ее тоже закрыли. Да что там говорить… Везде негласная цензура. Все попытки рядовых людей повлиять на жизнь страны пресекаются на корню. Это уже не граждане, а холопы… Забастовки запрещены, митинги разгоняют. Выступления по телевидению на сто процентов лживы и бессодержательны. Безысходность, отчаяние… Демократия уничтожена.
       Дареславец кивнул, соглашаясь. Разговор переходил в нужное ему русло.
       - Валентин, я же тебе говорил: свободы будет все меньше. Болтая о свободе, власти сбросили с плеч заботу о нищих слоях. А потом, как я и предсказывал, капитал собрался в руках узкой группки. А где крупный капитал, там и диктатор. Так? Все это было очень легко предвидеть. Рынок ведет к монополизму. Монополии требуют диктатора. Это же прописано во всех старых учебниках. Ты мне возражал, что этот взгляд устарел. Ну, а сейчас ты разве не видишь – все это правда! Так?
       Клигин, замявшись, ответил:
       - Но ведь раньше было еще хуже. Сейчас есть хотя бы ширма, а пятнадцать лет назад не было и ее. Всем управляла партия. И ты защищал прежний строй, а в нем была уйма отвратительных черт. Да еще как защищал! С пеной у рта! Из-за этого мы ведь ссорились чуть не каждую неделю.
       - Признаю свои ошибки… - склонил голову Дареславец - Ты прав, тот строй разложился изнутри. На прошлой неделе ты здесь об этом целую лекцию прочел, а я все вздыхал и кивал. Как ты сейчас киваешь. Но, черт возьми, сколько можно ссылаться на пороки прежнего строя? Сколько можно оправдывать сегодняшнее свинство вчерашним свинством?! А между тем, ты прав - свинства все больше. Ну, сам посуди: обещали создать миллионы собственников, а на деле что? Обесценили сбережения, создали миллионы нищих. Обещали правовое государство, а создали полную бесконтрольность и безнаказанность. Уж я-то знаю, какое у нас воровство. Стоит взглянуть на моих коллег, чиновников! Это же сборище идиотов и негодяев! Какой-то паноптикум!
       - Да, я удивляюсь, как ты можешь работать в такой обстановке.
       - Приходится. – чиновник пригладил черную бороду - Если уж я решил в молодости сделать хоть что-то полезное для людей, то вынужден цепляться за всякую возможность…
       - Неужели ты веришь, что в одиночку сможешь противостоять этим безобразиям? Сам же говоришь, что все это - государственная политика…
       - Да как тебе сказать, Валентин…. Конечно, я не верю что один в поле воин. Но оставить эту работу я не могу. – по тону Дареславца было видно, что тема ему неприятна –В причины этого не стану углубляться… Считай, что корни этого в моей психологии. Ведь у каждого есть какие-то комплексы, преодолеть которые очень сложно.
       - И у тебя, видимо, комплекс борца-одиночки? – с симпатией улыбнулся Клигин
       - По крайней мере, мне лично себя не в чем упрекнуть. Взяток не брал, особняков за рубежом не строил на ворованные деньги. В "Единую Рабсию" тоже не вступил. Так? Отговорился равнодушием к политике. Не раскрывать же им свое отношение к этому режиму… Но сейчас речь-то не обо мне. Речь о том, к чему привели рыночные реформы. Появились миллионы нищих, бездомных и безработных. Нет денег на культуру, науку, образование. А вместо демократии воцарилась диктатура. Так?
       - Так. – угрюмо вздохнул Клигин.
       Друзья помолчали. Внизу, под горой, журчал минеральный источник. Верхушки сосен колыхались от ветра. Над горой, раскинув крылья, парил черный беркут. Небо хмурилось. Вслед за легкими перистыми облаками, из-за гор подступали клочковатые тучи. Собирался дождь.
       - Как ты считаешь, почему так происходит? – нарушил молчание Дареславец, из уголков глаз метнув быстрый взор на Клигина. Тон его был размышляющим, тихим, даже вкрадчивым. - Почему народ отсечен от управления страной? Почему исчезла свобода слова, собраний?
       Журналист насмешливо ответил :
       - Мои друзья из "Груши" уверены, что всему виной старая психология правителей.
       Не ясно, к кому более относилось ехидство Клигина - к друзьям-либералам или же к собеседнику, которого такой ответ рассердил не на шутку.
       - Глупо! – Дареславец резко выпрямился, оперся руками на столик - Валентин, ты же не так слеп и глуп, чтобы это повторять! В стране давно уж новые правители, с новой психологией, и служат они охране новых порядков. Худших, чем прежние. По сути, эти негодяи ведут против народа профилактическую гражданскую войну. Чего стоит недавний погром в Зловещенске!
       - Все же мы сделали об этом честный репортаж... У меня есть старые связи с иностранными журналистами, и я тайно передал им диктофонные записи.. Я ведь после этого погрома сразу рванул в городок, и по горячим следам собирал рассказы избитых и искалеченных людей... Мы искренне пытаемся защитить граждан, помешать полицейским тварям… Другое дело, что возможности у нас уже не те.
       - О, да! Признаю ваши лучшие намерения. Вы остаетесь демократами не только по названию. Но вот скажи мне, на кого вы опирались все эти годы? На какую группу в обществе?
       - Ну, на граждан… На народ… - ответил Клигин, все более замедляя речь - И на законы, конечно. А кроме того… на мораль.
       - И чем кончилось? – Дареславец подпер ладонью бороду, критически глядя на собеседника.
       - Ты прав… - Клигин покраснел и виновато склонил голову - Полным провалом.
       - Иначе и быть не могло! – резко, отчетливо принялся рубить Дареславец. В его голосе появились поучающие нотки, он поднял вверх указательный палец. – Народ состоит из разных групп, с разными интересами. Граждане? А кто это? Гражданин олигарх и гражданин землекоп "равны" перед судом и на выборах в парламент. Но! Равенство по закону не есть еще равенство в жизни. Роскошь на одном полюсе, бедность – на другом. Так? Чем больше богатство, тем меньше людей им владеют. То же самое происходит и с властью. А законы пишет кучка негодяев. Так? Поэтому нечего из них делать фетиш. Что до морали, то на нее никто не обращает внимания, если она не подкреплена силой. Лучше немного силы, чем много прав. Так?
       - Так… Но так не должно быть! – протестующе воскликнул журналист - И потом, кроме нищих и олигархов есть ведь средние классы.
       - Ты же видишь, что с ними происходит! Их разорил крупный капитал. Ларьки вытесняются огромными супермаркетами, а там работают наемные продавцы.
       - Надо заботиться о среднем классе! –Клигин взволнованно повторил: - Не должно быть расслоения!
       - Однако оно есть. Это факт. – тише и спокойнее ответил Дареславец - Я предлагаю тебе исходить из факта, не из мечтаний. О, я знаю, ты будешь ставить в пример богатые страны. Там эти противоречия сглажены. Часть населения просто подкуплена. Но в Рабсии для этого нет возможностей. Это бедная и зависимая страна, сырьевой придаток. У нас особые условия.
       - Но ведь от этого хуже самим властям! – волнуясь, Клигин воздел руки к потолку беседки - Если исчезает средний класс, пропадает и почва для умеренных партий. Партиям оставляют узкий выбор: либо опуститься до роли холопов, либо начать вооруженную борьбу…
       - Тут я соглашусь с тобой. – смуглое чернобородое лицо Дареславца приобрело разбойничье выражение - Плоды, что в богатых странах вырастают нежными, у нас покрываются шипами и колючками. Что поделаешь, суровый климат! Когда недовольным людям запрещают высказываться и действовать – это приглашение к заговорам, к партизанской войне. Таков язык невыслушаных. Если человеку зажимают рот, то этим ему развязывают руки! Разве судьба вашей партии не подтверждает этого?
       - Ты прав… - Клигин тяжко вздохнул и потер нос рукою - После того, как нашу "Грушу" отстранили от политики, часть людей рассеялась. Другая часть, молодежь, примкнула к Союзу Повстанцев… А ведь за рубежом ребята стали бы мирными социал-демократами…
       Клигин собрал со столика тарелки, отнес в дом. Вернулся назад, в беседку, мимо потухающего костра. Кругом потемнело. В потолок беседки ударили первые капли дождя. Однако журналист не обратил внимания на эту перемену, увлекшись беседой. Со стороны могло показаться, что спорщики беспорядочно прыгают с темы на тему. Однако Дареславец четко следовал плану, видел конечную цель разговора. "Пока что диалог идет в нужном русле" – думал он. Между тем Клигин вернулся в беседку, опустился на деревянную скамью и вновь обратился к Дареславцу:
       - Кстати… Зря ты называешь меня либералом. Тебе ли не знать, как я заботился о социальных нуждах избирателей. И не я один такой был – это ведь целое крыло в "Груше". Я же говорю: мирные, умеренные социал-демократы. А верховник их вынудил стать – Клигин понизил голос до шепота – социал-демократами с бомбой.
       - Хорошо сказано! – улыбнулся Дареславец - Молодежь из "Груши" начала с либерализма, а пришла к социал-демократии. Так? Это не случайно – им же надо иметь базу в народе. Средние классы исчезают, народ нищает. Так? А бедняку важнее бесплатное лечение, низкая квартплата, дешевый хлеб. Свобода торговли его мало волнует - у него начального капитала нет…
       - Верно. Не случайно "Груша" постоянно расширяла социальный раздел своей программы. Только так можно найти поддержку народа в нищей стране…
       - Ну вот… - откликнулся Дареславец - А такие люди как я, шли к тем же взглядам, но с другого конца. Я очень многое понял, беседуя с тобой. В первую очередь, ценность идеи личной свободы. Я понял, что прежний строй был искажен бюрократией. Восстановить его невозможно, да и не нужно. В будущее надо взять его хорошие черты, социальные гарантии. Диктат бюрократии только отталкивает. Так? От этого наследия надо избавляться. Уверен: личная свобода и социальная защищенность не исключают друг друга. Так?
       - Я очень рад, что наши споры взаимно обогатили каждого – улыбнулся в ответ Клигин – В конце концов, мы пришли к похожим выводам. Да, свобода предполагает социальную защищенность. Сейчас у людей нет ни первого, ни второго…
       - А главное, исчерпаны мирные способы исправить положение. Так? – во взгляде Дареславца появилась напряженность. Беседа близилась к развязке. - Ты ведь неоднократно убеждался в этом?
       - О да, примеров тому сотни. Публицистика - дело всей моей жизни, а меня перестали печатать! Пишу в стол. После увольнения из газеты вся моя жизнь стала бессмысленной! - ноты глубочайшего возмущения пронизали голос Клигина. Он продолжил, все более распаляясь: - Но речь-то не обо мне. Дело идет о принципе, о попранной человечности! Возьмем хоть прошлые выборы верховника. В избирательную комиссию пришел наблюдатель от оппозиции - пенсионер, по фамилии Хабибуллин. Его требования были абсолютно законны, он предьявил все необходимые документы. Чем же дело кончилось? Его смертью!! Полиция выбросила старика из окна, через стекло!*** Он умер в больнице от многочисленных порезов, от потери крови… О каких гражданских правах, вообще о каких выборах можно говорить в таких условиях? Твари! Фашисты! Да за одного этого старика - я бы верховника зубами разорвал! Ненавижу эту сволочь! Эх, будь я моложе…
       Журналист осекся. Собеседника он знал давно и доверял ему всецело - но за последние годы в него был вдавлен страх. Он потерял слишком многое, откровенно высказывая свои мысли. Дареславец искоса поглядел на него, ожидая продолжения. Наконец, Клигин собрался с духом.
       - Эх, будь я моложе, черт возьми! – с лихостью вскричал Клигин, преодолев боязнь - Если бы не возраст – я бы, честное слово, включился в ту войну, что ведет Союз Повстанцев… Хотя, с другой стороны, я не умею стрелять и бросать бомбы… Мое оружие - перо публициста.
       - О, да! Ты им владеешь в совершенстве… Ты мастерски смог бы обличать злодеев. Подымать народ на борьбу с ними… Так?
       - Как тебе сказать.. Я всегда был сторонником бескровной борьбы… Но после вот этого убийства на избирательном участке… Знаешь, хочется призвать людей к расправе с этой гнусной нечистью!
       Дареславец сосредоточенно вгляделся в лицо собеседника. Он видел, что журналист доведен до отчаяния, искренне возмущен произволом. Наконец, гнев на лице Клигина сменился беспомощностью.
       - Впрочем, все это пустые разговоры – он улыбнулся жалкой улыбкой - Где писать-то? Все нормальные газеты позакрывали! Их больше нет, они вне закона!
       На лице Дареславца отразилась ирония:
       - Здесь огромная разница! "Их нет" - это одно. "Они вне закона" – совсем другое. Стилист прекрасно видит этот оттенок… А ты всегда был тонким стилистом. - Дареславец помедлил – И талантливым публицистом. А кроме того, смелым человеком, имеющим твердые убеждения. Думаю, профессионал твоего уровня не только статьи писать мог бы, но и заведовать прессой в масштабах целой губернии. Так?
       - Так – грустно улыбнулся Клигин. Взрыв возмущения прошел, журналист был спокоен. – Смог бы, что скромничать. Но кто мне это предложит? Разве что за рубежом… А у нас такое просто невероятно.
       Дареславец устремил на Клигина цепкий взгляд, разгладил черную разбойничью бороду и улыбнулся журналисту – открыто, широко, многообещающе…

       ---------------------
       * Бунтарство либерального журналиста и "красного" чиновника мэрии (как впрочем и их дружба), выглядят фантастикой. Между тем, оба персонажа взяты из реальности, как и манера их разговора. Конечно, такие люди исключение. - прим. авт.
       ** Радиостанция называлась иначе, но история ее штурма списана с реальности. - прим. авт.
       ***Убийство наблюдателя на избирательном участке - не вымысел, а трагический факт. - прим. авт.

СИГНАЛ С НАБЕРЕЖНОЙ
(Чершевский, Зернов и другие)

       Городской парк Урбограда был прекрасен в любое время года. Жители асфальтовых джунглей, тоскующие по красотам природы, с удовольствием прогуливалась в выходные дни по его аллеям, любуясь на великолепные образчики мезлянской флоры. Светлые посадки стройных берез перемежались с темными полосами хвойных деревьев. Огромные кусты, аккуратно подстриженные на бараний манер, удивляли горожан красноватым отливом листьев. Ручные ярко-рыжие белочки подбегали к гуляющим в надежде получить угощение. Взметались струи круглых фонтанов, и в их водяной пыли играли радуги. Столики летних кафе в эту летнюю субботницу были полупусты. Центральная аллея, вдоль которой были расставлены желтые деревянные скамеечки, вела к памятнику героям минувшей войны.
       Правительство часто ставило в пример тех героев, чтобы в случае новой войны народ защитил бы и его. При этом скрывали, что минувшая война велась не просто между Рабсией и Алеманией. В первую очередь это была не война стран, а война идей. С одной стороны - Добро, революция, разум, антифашизм. С другой - Зло, реакция, темная мистика, диктатура монополий. Новые власти Рабсии сами исповедовали особый вариант олигархической диктатуры, полицейщины, религиозной мистики, и действовали в интересах корпораций. Даже их государственный флаг был таким же, как и штандарт пособников фашистской Алемании. Ясно, что эти правители избегали говорить об идейном содержании этой войны, представляя ее как "защиту Рабсии от врага". Как схватку двух империй. Но осознать эту подмену были способны лишь немногие интеллигенты, способные исторически мыслить.
       Николай Чершевский был исторически грамотен. Он знал, что погибшие солдаты той войны верили не в "национальную идею" Медвежутина, а наоборот - в идею интернационализма. Сражались не за "примирение", а за свержение зла, за революцию… Писатель вспомнил, как полицаи недавно лупили дубинками уцелевших ветеранов, лишенных льгот и собравшихся на митинг протеста. Литератору стало невыразимо грустно.
       - Эх, народ… Во что же тебя превратили… - думал он, оглядывая гуляющих - Где же твоя историческая память ? Где сострадание, лежащее в основе всей морали? Но и сегодня у ветеранов той войны есть продолжатели. Может быть, они вновь выйдут в бой с оружием в руках, сражаясь за те же цели, что их бабушки и дедушки: против монополистов и фашистов, за революцию! Ведь не случайно в Урбограде появился эмиссар подполья и поручил подать сигнал его товарищам… Как хорошо, что в городе есть такие люди. Однако до сих пор наш Урбоград считался вполне мирным, подполье никак себя не проявляло. Возможно, миссия приезжего в том, чтобы создать его? Или, быть может, он встретится с кем-то из иногородних, а к нам это не имеет никакого отношения? Остается только гадать… Но выполнить просьбу необходимо.
       Миновав памятник и пройдя три десятка шагов, Чершевский вышел на набережную. Центральный парк располагался на вершине холма, над полноводной рекой Бланкой. Сверкающей полосой она прорезала поле под холмом. Слева Чершевский мог видеть далекую панораму городского проспекта, а справа - промышленный пейзаж с дымящими трубами и коптящими факелами. Внизу, за рекой, расстилался широкий простор. Николай отвлекся от грустных мыслей, почти полностью растворившись в увиденной им прелестной картине… Автомобили, летящие по проспекту, казались маленькими, словно козявки…
       Вдалеке, за рекой, возвышалась "Башня света". День был ясным, небо - ярко-голубым. У горизонта виднелись клубочки розоватых облаков. Чершевский глянул на часы. Было 14 минут третьего… Писатель лениво, неспеша обернулся от реки к парку, и будто невзначай выронил из рук оранжевую сумку…
       В кафе "Тихая пристань" клиенты сидели за столиками, на открытом воздухе. Свежий ветерок, чарующий вид на набережную. Что еще нужно для расслабления? Разве что электронная музыка… Все взгляды были обращены в сторону летней эстрады. Музыкант Зернов, одетый по-богемному небрежно, прикасался нежно и точно к черно-белым клавишам синтезатора. Он исполнял киберсимфонию собственного сочинения. Мелодия звучала негромко, чуть печально. Публикой овладела грусть, тоска о несбыточном... Руки маэстро ласкали синтезатор. Публика глазела на него, он же устремил взгляд на набережную, поверх голов. Артем видел, как седобородый коротышка допустил неловкость в обращении с сумкой. Постояв несколько секунд, толстяк медленно нагнулся, подобрал ее, отряхнул и зашагал вразвалочку прочь от центральной аллеи. Музыканта это мелкое происшествие серьезно озаботило, но в игре он не допустил даже мгновенного замешательства.
       Зернов доиграл симфонию до конца и раскланялся под признательные аплодисменты публики. Однако выступать "на бис" он не стал - времени у него было в обрез. Работы впереди - непочатый край… Необходимо предупредить всех набранных людей, одного за другим: работа начинается! Каждому из новобранцев Зернов уже назначил время и место встречи: во дворе, в кафе, в клубе, на улице… Предстояло объехать все точки и дать людям дальнейшие инструкции. Для самого Зернова упавшая сумка означала резкие перемены - в течение месяца он должен был покинуть город. Предлог для этого был подобран заранее. Однако при всей мобильности Артема, такой слом жизненного ритма вызывал стресс. И все же музыкант не выказал ни восторга, ни сожаления. Он упаковал синтезатор в чехол, откланялся, сошел со сцены и направился к остановке. Купил и сжевал на ходу пару поджаристых пирожков. Поймал такси. Попросил отвезти в южную часть города, к зданию университета. Там на 18-00 было назначено заседание студенческого клуба "Социум".
       Оброненная Чершевским сумка привлекла внимание еще одного завсегдатая городского парка. Это был бравый старик лет шестидесяти, гладко выбритый, с короткими седыми волосами. На его морщинистом лице выделялся косой шрам. Широкий бугристый лоб и квадратная нижняя челюсть придавали ему неуступчивый, начальственный вид. Одет он был аккуратно, сложен атлетически. Старик снял роговые очки, сунул в карман "Урбоградские ведомости". Он бодро вскочил с лавочки, направился к чугунным воротам парка. Было заметно, что выправка у него военная…

В КЛУБЕ "СОЦИУМ"
(Зернов и другие)

       Университетский клуб "Социум" был не подпольной организацией, а скорее андерграундной. Официально клуб не запрещали, не был он и зарегистрирован. Преподаватели гуманитарных наук мыслили этот клуб как факультатив, где студенты могли бы выразить себя, пополнить знания философии, истории и социологии, научиться выступать публично. Все это, по мысли преподавателей-энтузиастов, должно было помочь студентам в дальнейшей научной и профессиональной карьере. Вскоре интересы и взгляды каждого завсегдатая стали известны всей аудитории - стало скучновато. Понадобилось внести свежую струю в работу клуба, избежать бесконечных повторов. Именно тогда его организаторы стали приглашать для выступлений ученых, писателей и деятелей искусства "со стороны".
       В этом была некая опасность для властей, и особый отдел ВУЗа отправил на его заседания трех студентов, бывших в "доверительном контакте" с РСБ. Тупые двоечники, спасенные от исключения за неуспеваемость, не были профессионалами сыска и тонкими психологами. Наскрести материал для доносов им было сложно. Тем более, что дискуссии в клубе не выходили из допустимых рамок - вольнодумство было вполне умеренным. В конце концов, не станут же молодые ученые ориентироваться в жизни на абсурдные догмы рабославной религии или "национальной идеи". Вся эта лапша предназначена для масс. Интеллектуалы, предназначенные властями для ответственной работы по их оболваниванию, должны мыслить более-менее четко. Поэтому на материалистические и либеральные выступления руководство университета смотрело сквозь пальцы…
       Зернов был завсегдатаем этого клуба, но выступил лишь однажды - прочел получасовую лекцию, посвященную истории электронной музыки, ее жанрам и стилям. Ничем не выделяясь, он играл роль скромного зрителя. Лишь иногда Артем задавал вопросы выступавшим. Тем не менее, в клубе Зернов обзавелся друзьями. Развитая интуиция позволила ему угадать трех студентов-провокаторов. Артем общался с ними весьма любезно, однако уклонился от близкого знакомства. Впрочем, с надежными друзьями Зернов тоже не вел бесед в пыльной аудитории. Артем приглашал их на загородные пикники, прогулки, собственные концерты. Туда, где можно говорить без помех…
       В эту субботу Артем опоздал к открытию заседания на двадцать минут. Охрана университета пропустила его, не спросив документов. Лицо музыканта успело здесь примелькаться за многие месяцы. Прыгая через ступеньки, музыкант поднялся на третий этаж, прошел по лабиринтам коридоров. Он осторожно приоткрыл дверь.
       Зал был полон - человек семьдесят. Среди молодежи попадались и люди постарше. Среди них был уже упоминавшийся художник Юрлов - обрюзгший, пестро одетый, с кольцом в ухе. Длинные пряди, обрамлявшие лицо живописца, были почти седыми. Он небрежно кивнул Артему.
       Поправив прическу, музыканту улыбнулась Юлия Истомина. Они познакомились именно здесь, когда Истомина читала доклад о феминизме.
       Зернов сухо кивнул знаменитому журналисту Клигину. Тот ответил на приветствие слабенькой полуулыбкой. Взгляд краеведа был устремлен к трибуне, музыканта он явно игнорировал.
       "Да, завербуешь такого" - c досадой подумал Артем. - "Сноб! Он слишком благополучен, чтобы пойти за нами. Вечно прячется за ширмой иронии. Вовлечь в подполье Клигина столь же несбыточно, как драматурга Касаимова… Поневоле усомнишься в своем таланте вербовщика! Впрочем, краеведу есть что терять: он обеспечен, известен… Да и старше меня на восемь лет. Подозреваю, он выводит мой радикализм из юного возраста. Себя считает умудренным стариком. Безнадежный случай… ".
       А Клигин в тот же момент размышлял: "Сегодня Дареславец даст окончательный ответ. Он обещал. Что ж, можно верить. Бывший офицер, человек серьезный. Будет верхом свинства, если я провалю все дело из-за неосторожной реплики, глупого анекдота или несерьезной выходки… Оставим их Зернову, этому шуту гороховому. Сколько уж раз этот молодчик подкатывался ко мне с подозрительными шутками и намеками. На агента РСБ вроде не похож, но что этот щенок может сделать реально? Языком трепать? Собрать пару собутыльников? Богема, одно слово! А мне предстоит серьезная работа. Быть может, я возглавлю подпольную пропаганду во всей области. И потому надо особенно чураться таких клоунов. За версту обходить!"
       В свою очередь, музыкант сказал себе: "К чертям Клигина, надутого индюка! Надо предупредить Юлю и Альберта, отправить их на явку. А после подойти к Новикову. Сколько еще продлится дискуссия по его докладу? "
       Действительно, на трибуне был Артур Новиков - тот студент, что советовал избитому на митинге Янеку читать книги об истории. На носу Артура сверкали очки, одет он был аккуратно, говорил звонко и отчетливо. Вьющиеся белокурые волосы он пытался привести в порядок, но непокорный вихор все же торчал вверх. Молодой оратор возбужденно жестикулировал, все более увлекаясь:
       - …Поэтому я совершенно не согласен со статьей Врустема Рахитова в журнале "Бланка-Ривер". Журнал это, кстати сказать, литературно-краеведческий, вовсе не философский. Я удивляюсь, как могла там появиться эта дремучая статья. Версия у меня одна - это зондаж, проверка реакции общества на попытку ввести в школах урок "закона божьего".
       - Да не "закона божьего", а "основ религиозной культуры"! - крикнул кто-то с места.
       - О нет, не с позиций культуры это будет изучаться! Не с позиций истории или филологии, как нас хотят уверить! - возразил Артур с юношеской горячностью - Да, учитель литературы может рассказывать сказку о ковре-самолете или золотой рыбке. Но он не пытается убедить учеников, что эти чудеса были на самом деле. И не пытается из них делать научные, философские, политические выводы. Он прекрасно знает сам, и передает слушателям, что предмет его рассказа - вымысел. Такое преподавание вполне честно.
       - Сказка тоже вещь полезная! - послышалось из зала
       - Я не спорю. Сказка полезна на своем месте. Она не только развлекает. Часто она и побуждает к мечте, способствуя прогрессу. Сказка о ковре-самолете побуждала изобретать настоящий самолет. Все этот так. Но ложь и подлость начинаются тогда, когда мифы и сказки выдают за истину! - голос Новикова зазвенел от негодования - В этом коренная разница между сказочником и жуликом! Кто выдает мифы за научную истину, кто на полном серьезе рассказывает детям о превращении воды в вино, оживлении мертвых, создании мира из ничего за пару дней - тот обманывает школьников, калечит их психику. Только мошенники наживаются, выдавая миф за правду. Только жулики и негодяи используют религиозные мифы для политического господства. А кто строит на явном абсурде философскую концепцию - тот лжеученый! Впрочем, это может быть и обманутый. Но если речь идет о преподавателе такого "предмета" - это чаще всего обманщик. Профессиональный лжец!
       - Извините - возразил голос из зала - Вы их так уверенно обвиняете в обмане… Можно подумать, вам известна абсолютная истина. Вы сначала докажите, что бога нет…
       - Вовсе не я должен что-то доказывать - азартно возразил Артур - Это ведь Рахитов пишет, что его предмет научный! Выходит, он утверждает правоту священных книг. Вот и пусть докажет ее! Бремя доказательства лежит на том, кто выдвинул тезис. Это вы прочтете в любом учебнике по логике.
       - Ну, Рахитова тут нет. Он избегает публичных дискуссий - с дальней скамьи подал голос Клигин. Готовясь примкнуть к повстанцам, журналист решил подстраховаться: гласно выступить против молодого атеиста. - Я, как член редколлегии журнала "Бланка-ривер", считаю своим долгом взять под защиту нашу редакционную политику.
       - Вашу реакционную политику - передразнил Артур.
       - О, нисколько… - откликнулся Клигин - Я сам скорее агностик. То есть я не отвечу ни "да" ни "нет" на вопрос о боге. Вы знаете мою позицию, я тут часто выступал. Но все же, за отсутствием Рахитова, возьму на себя смелость с вами поспорить. Вам это тоже будет полезно. Рахитов бы вам сказал: "у каждого здания, камушка, цветка, действия - есть какая-то причина. Так неужели у нашей Вселенной и у законов природы нет первопричины?"
       -Но ведь Вселенная, в отличие от камушка и цветка, бесконечна в пространстве и времени. - откликнулся Артур - "Причина" есть лишь у конечных, временных вещей: до них ведь что-то было. А вечная материя не имеет ни причины, ни конца, ни начала…
       - О, здесь вы уже сами начинаете утверждать. Значит вы должны и доказывать. - уверено произнес Клигин - Чем вы докажете, что у вселенной нет начала, что она не создана, что у нее нет первопричины?
       - Ладно, я не буду этого утверждать - улыбнулся Артур - Лучше я у вас спрошу: если причиной был бог, то кто создал бога и что было до него?
       - Хм… - в свою очередь задумался Клигин, и под общий смех произнес - Но ведь бог существует вечно и не имеет ни конца ни начала…
       - Вот видите! Теперь утверждаете опять вы. Причем голословно. Доказать этого вы не можете. И не логичнее ли предположить, что вечно существует материя, которую мы видим и ощущаем - а не бог, которого мы не видим?
       - Может быть… Но у меня есть другие доводы. Я вот краевед и большой любитель природы. Восхищаюсь ее красотой, слаженностью. Идеальной приспособленностью животных и растений. Хочу спросить вас: разве могла эта гармония возникнуть сама про себе, путем эволюции? А не создан ли мастером этот точный механизм, где все целесообразно и гармонично?
       Кое-кто из присутствующих одобрительно кивнул. Девушки на задних партах перестали шушукаться - их увлекло состязание спорщиков. Все ожидали, что ответит Новиков на неожиданный аргумент краеведа.
       - Точный механизм? - ухмыльнулся студент - Гармония? Да где же в природе гармония? Мы видим безумное расточительство жизней! Из миллионов икринок, личинок и семян вырастает лишь одна, остальные гибнут. Это что, экономно? Целесообразно? Я уж не говорю о войнах, фашизме, заразных болезнях… О страданиях миллиардов живых существ… Где здесь благодать и целесообразность? А разве бури, грозы и сейсмические катастрофы наказывают только грешников? Никакой избирательности в них нет. Ни тени логики и справедливости! А вы говорите о гармонии…
       - Ну, Рахитов бы ответил, что небесная справедливость выше нашего понимания.
       - Если она выше людского понимания, как она может быть моральным законом? И вообще, почему в разные эпохи мораль у людей разная? -Новиков перешел в атаку - Ведь заповеди-то всегда одинаковы. Ну а мораль? В первобытном обществе - одна, в рабовладельческом - другая, сейчас - третья. Разве есть у человека врожденное моральное чувство? Где была "врожденная мораль" у работорговцев и фашистов? История говорит об одном - нет морали вне общества и вне природы. Совесть воспитывают, а не получают в подарок от небесных сил. И в каждую эпоху ее воспитывают по-разному.
       - О, вы уже спорите о сознании, не о природе…
       - А как спорить о природе с теми, кто признает существование чудес, вопреки законам сохранения массы и энергии?! - возмущено воскликнул студент - Если бы что-то подобное написал инженер в проекте технологической установки, его бы поганой метлой выгнали с должности. Где эти чудеса, скажите мне? Почему они не происходят сейчас? А если происходят - где доказательства? Только не надо о самовозгорании свечей, пропитанных раствором фосфора в сероуглероде! Об этом я могу узнать из курса химии. Хватит морочить людям голову жалкими балаганными трюками!
       Часть публики зашикала - слова студента показались ей излишне резкими, непочтительными. Этим настроением воспользовался опытный Клигин.
       - Я попросил бы вас быть повежливее - ответил он с ледяной корректностью - Не забывайте, я взялся отвечать за отсутствующего Рахитова. Сам я законы природы признаю, и трюками никого не дурачу.
       - Извините, Валентин - склонил голову Новиков - Увлекся. Со мной такое бывает…
       - Нехорошо, молодой человек. Держите себя в руках. А то все подумают, что бог точно есть - больно горячо вы на него обрушились …
       Замечание Клигина вызвало смех в зале. Новиков почувствовал, что мнение собравшихся оборачивается не в его пользу, и бойко возразил:
       - Да я не на него обрушился, а на выдумки о нем! Потому что считаю их ложными и вредными. Мало ли какие выдумки могут быть в сознании? Это еще не значит, что их предмет существует в жизни. Допустим, дикари верят в Великого Зайца - может, мне и его признать существующим? Или вот в сказке козленок превращается в человека… Почему я должен этому верить? А ведь сказки в священных книгах - столь же нелепы. Этим сказкам уже тысячи лет. У других народов были другие сказки - почему бы в них не верить? И вообще, сто таллеров "в сознании" - это одно, а в кармане - совсем другое!
       Последняя реплика вызвала смех в зале.
       - Хм.. - откликнулся Валентин Клигин - В сознании тоже есть какая-то… энергетика, как сейчас говорят.
       - Разве мысль это энергия? - возразил Новиков - Разве вы заряжаете бумагу энергией, когда на нее что-то записываете? Вы лишь меняете ее оптическую структуру. Мысль - это информация, а вовсе не энергия. Надо быть точным в терминах. И вообще, вы уклонились от религии в какой-то темный оккультизм. Биоэнергетика уже в ход пошла… Вы еще про колдунов и экстрасенсов расскажите…
       Вновь раздались смешки - Новиков почувствовал, что ему удалось вернуть симпатию аудитории.
       - Впрочем - продолжил Новиков - это неудивительно. Сам предмет разговора очень темный, он вне науки. Вот попробуйте дать определение: что такое "бог" ?
       - Ну… - замялся Клигин - Это… это высшее существо… всесильное и доброе… Оно правит историей и природой.
       - Если оно всесильное и доброе - хитро улыбнулся Новиков - то почему вокруг творится столько зла? Мы же видим его повсюду! Одно из двух: либо со злом бог справиться не способен, значит он не всесилен. Либо он не желает покончить со злом, а значит - он не благ.
       Воцарилось молчание. Существование зла как-то не вписывалось в версию о всемогущем и добром правителе Вселенной…
       Чеpез полминуты Клигин, поняв что терпит провал, бросился в контратаку:
       - И все же, молодой человек, вы не доказали правоту атеистов. Из ваших реплик следует одно - претензии церковников на истину имеют шаткие основания. Но это еще не значит, что у вас основа прочнее. Вы не доказали, что бога нет - и даже не брались это доказывать. Так что сойдемся на моей нынешней точке зрения: ни "да" ни "нет". - примирительно заметил Клигин. Однако в его умиротворенном тоне Новиков расслышал самоиронию. Студенту вдруг показалось, что Клигин лишь надел на себя маску, а сам на его стороне. Между тем, краевед продолжил: - Ведь нет никакой научной причины верить в атеизм …
       "…Научная причина - в том, чтобы не выдумывать лишних гипотез. Ведь религия утверждает, что дважды два - не всегда четыре, а надо умножить результат еще на "божью волю". Но главная причина быть атеистом - политическая! Ведь "божья воля" всегда совпадает с волей властей" - подумал Новиков, и оцепенел от ярости при одной мысли об угрозе духовного порабощения. Зрачки его расширились, лицо побелело, однако внешне он казался невозмутимым. - " Лучше умереть, чем позволить им решать, сколько будет дважды два! Потому что их поправки - всегда во вред народу, на пользу только грабителям и мучителям. Религия неразрывна со всем, что мы ненавидим и против чего мы боремся. Поэтому ни о какой терпимости к ней, ни о каком тепловатом агностицизме - речи быть не может! Воинствующий атеизм - вот что порвет духовные оковы, в которые нас хотят заковать!"
       Размышляя так, Новиков сдержался и не произнес ни слова. Публика же, получив немалое удовльствие от диспута, громко аплодировала обоим участникам. Студент очнулся от минутного оцепенения, признательно кивнул залу и легким шагом сошел с трибуны.
       Пока Новиков дискутировал с Клигиным, музыкант Зернов успел пошептаться с очень многими из присутствующих. Он снисходительно приветствовал даже прыщавого Тумачева - студента с репутацией доносчика, а его соседу шепотом рассказал о выходе своего нового диска. Перебрался в другой ряд, перекинулся парой фраз с Истоминой. Раздал контрамарки четырем поклонницам…
       Уделяя равное время каждому из членов клуба "Социум", Зернов создавал впечатление, что одинаково дружен со всеми. Так, "пряча лист в лесу", он скрывал своих кандидатов средь толпы случайных знакомых. Согласившись помогать подполью, все они становились осторожны и сдержаны. Художник Юрлов знал Юлию Истомину и по клубу "Социум", и по салону "Кентавр", не подозревая о ее согласии работать на подполье. Ему и в голову бы не пришло заговорить с ней о политике, выдать себя. По тем же причинам, не желая раскрыться, избегала таких разговоров и сама Истомина. Она знала Юрлова лишь как художника, но не как революционера. Прийти на явку им тоже предстояло поодиночке, в разное время.
       Подсев к художнику, Зернов прошептал:
       - Ну, все по плану. Добро. Завтра в десять утра пойдешь к реке… У заброшенного мола сидит старик в соломенной шляпе, ловит рыбу. Ты ему скажешь: "Что, отец, много ли окуньков поймал? ", он тебе - "Да разве это клев. На три окунька семь лягушек". После этого он тебе даст адрес, и пойдешь туда на собеседование…
       - А ты разве адреса не знаешь? - меланхолично шепнул Юрлов - А что за старик?
       - Ни адреса, ни старика не знаю - искренне ответил Зернов. Действительно, музыкант не знал адреса квартиры Чершевского. Не знал он и фамилии старика-рыболова, отправленного на берег Арсением Рытиком.
       "Что ж" - подумал музыкант - "Истомина и Юрлов предупреждены. Первую я отправил на берег к двенадцати, второй придет туда на два часа раньше. Встреча со стариком займет пару минут, после чего каждый из них немедленно уйдет оттуда. Так что столкнуться друг с другом им не придется... Чудесно. Теперь на очереди Новиков. Ему я назначу на 14-00. Кажется, он уже закончил доклад… ".
       Аплодисменты публики смолкли, Новиков спустился с трибуны в зал. Однако Зернов не пытался подойти к нему. Лишь после прений, когда собравшиеся стали расходиться, Зернов и Новиков несколько замешкались. Они встретились в пустом коридоре первого этажа. Новиков, как и все кандидаты на роль подпольщиков, стал сдержан и осторожен в контактах. Он затаился, прекратил с приятелями разговоры по душам, и ждал сигнала к действию. Однако избиение на митинге его соседа, студента Батурониса, не оставило Новикова равнодушным - он горел желанием рассказать об этом Зернову, чтобы тот попытался установить с избитым парнем контакт, привлечь к революционной работе. Сам же Артур не имел права посвящать в тайну подполья своих знакомых.
       - Привет, Артур - негромко сказал Зернов - Хороший доклад. Ты замечательно подготовился.
       - Спасибо, Артем - столь же тихо ответил Новиков.
       Они перешли в темную нишу, где стояла кадка с пальмой. Тут Зернов поощрительно улыбнулся студенту и произнес:
       - Мне кажется, доклад звучал весьма радикально. Не рискованно ли это?
       - Ну, не могу же я из всем известного атеиста в одночасье стать верующим - улыбнулся в ответ Новиков - Такой перелом никого бы не убедил, и привлек бы внимание РСБ к моей персоне. До знакомства с вами я частенько говорил ребятам о своих атеистических взглядах. Пока все вписывается в привычный имидж.
       - Верно, резких переломов в поведении не надо. Оставайся самим собой, раскрывайся с привычной им стороны. Здесь ты прав. Оплошность я вижу в другом - Зернов прикусил губу - Ты сказал одну фразу… "те, кто использует религиозный миф для политического господства - жулики и негодяи", так кажется? Эта фраза могла бы насторожить стукачей, будь они внимательнее и чуть умнее.
       - Ну, мы ведь их вычислили. Мы с вами их обсуждали… Это двоечники, дубы. Ничего не читают, политически безграмотны.
       - Так-то оно так… Все же не стоит недооценивать противника. В следующий раз на философских дискуссиях - ни слова о политике. Категорически. И еще совет: не стоит спорить так эмоционально…. На полтона ниже. Впрочем, совет пропадет зря. Уж такой у тебя характер. Горячий, ничего не попишешь.
       - Сам не рад - улыбнулся Новиков - А насчет политических реплик в докладах… Тут вы правы. Буду избегать их. Конечно, от этого пострадает моя аргументация…
       - Но зато выиграет наша безопасность! - негромко рассмеялся Зернов.
       - Артем, я хотел вам рассказать… Это важно… Про одного парня с нашего двора.
       - Что за парень?
       - Студент юридического. Зовут его Янек Батуронис. Он отправился на недавний митинг, и там его избили полицаи. Об этом он в подробностях рассказывал, сидя во дворе и охая от боли. У парня были иллюзии… Но, похоже, это избиение пошатнуло его пацифизм. Неплохо бы проверить, что он собой представляет. Может быть, вам стоит привлечь его?
       - А ты его не пытался агитировать?
       - О, нет… Ну, посочувствовал. Обратил его внимание на исторические параллели… Но о подполье, конечно, ни слова.
       - Будь осторожен. Кто еще слушал его рассказ?
       - Дворовая компания. Хулиган Ловкачин, еще группа пацанов… Они потом разошлись, и не слышали как я говорил с пострадавшим.
       - Хм… Янек Батуронис, студент юридического… С вашего двора, значит? Ну, запомню… Сейчас за ним могут следить, а после задержания у него начнутся неприятности. Это уж как пить дать. Выдержит ли он такое давление? В любом случае, надо повременить. Сейчас РСБ за ним наблюдает плотно. Я подумаю. Ты, главное, молчи. Его привлечение - это теперь моя забота. Может ничего и не выйдет.
       - А если выйдет, мне об этом знать ни к чему, да? - на лице студента отразилось понимание.
       - Молодец, Артур. - Зернов ободряюще кивнул - Ты понял саму суть конспирации. Каждый знает лишь свой участок и говорит лишь о том, что нужно для дела… Ну, а теперь о главном. Завтра, в два часа дня…
       Указав Новикову явку на берегу реки и назвав ему пароль, Зернов попрощался с Артуром. В темный и пустой вестибюль он спустился уже после того, как студент покинул здание университета. Музыкант вышел на вечерние улицы и зашагал к остановке. "Надо вернуться домой вовремя, лечь пораньше." - подумал он - "Завтра ведь придется колесить по городу. С утра до вечера, из конца в конец."

ЧЕРТОВА ШУТКА
(Продолжение: Доброумов, Абашкин)

       В этот вечер подполковник Доброумов, как всегда, задержался на работе - в закрытом НИИ компьютерных исследований. Он чувствовал раздражение, мешавшее сосредоточиться. В таких случаях Никита старался понять причины досады. Предстояло вытащить их из подсознания, чтобы устранить. Вроде бы день прошел удачно - кибернетики-монтажники в белых пылезащитных скафандрах корпели над микросхемами, а перед обедом даже ознакомили Никиту с очередной своей удачей. Правда, их успех относился не к проекту "Нанотех-Анпасс ", а был куда прозаичнее: завершена работа над новой миниатюрной системой подслушки. Вообще-то, тема подслушивающих устройств была разработана досконально. Казалось, что изобрести здесь нечто новое уже невозможно. РСБ располагала приборами, способными подслушать разговор в помещении, используя как мембрану его оконное стекло - для этого было достаточно направить на стекло маломощный лазерный луч. Также можно было принимать сигналы от "жучка", вмонтированного в окно, встроенного в телефонную сеть или выключатель освещения. Существовали системы считывания данных с экранов работающих компьютеров, использовались микрофоны узконаправленного действия, и так далее, в тысячах вариаций. Особенность нового "жучка" была в лишь том, что все его детали состояли из токопроводящей керамики. Поэтому данный "жучок" не определялся металлодетектором. Это усложняло его поиск и обнаружение контрразведкой противника. Способ передачи подслушанной информации тоже был таким, что обнаружить ее источник было крайне сложно. Это достигалось накоплением информации в подслушке, с последующим ее шифрованием и моментальной выдачей в эфир.
       Сейчас Доброумов вертел в руках сигнальный образец нового "жучка", закамуфлированный под авторучку. Рядом лежали миниатюрные наушники для приема данных, со встроенным блоком расшифровки.
       "Нет" - подумал Никита - "В профессиональной сфере у нас все идет нормально. Но что же так раздражает меня? Что?" Наконец, он вспомнил. Перед глазами встало объявление, виденное в центральном офисе РСБ:

17 АВГУТСА В 18-00 В АКТОВОМ ЗАЛЕ СОСТОИТСЯ ЛЕКЦИЯ:
"ПОЛИТИЧЕСКИЙ КРАЙНИЗМ И МЕЖДУГОРОДНЫЙ УЖАСИЗМ -
ГЛАВНЫЕ УГРОЗЫ БЕЗОПАСНОСТИ РАБСИИ."
ЯВКА ВСЕХ СОТРУДНИКОВ СТРОГО ОБЯЗАТЕЛЬНА".

       Поняв причину досады, Никита Доброумов хмыкнул.
       "Вот черт!" - подумал он - "Делать мне нечего, как транжирить время на этом бессмысленном сборище. Я еще понимаю, когда пропагандистскую лапшу вешают на уши населению… Нас-то зачем агитировать? Очевидно, политотдел хочет показать, что не зря проедает свой хлеб." Доброумов по старой привычке назвал "политотделом" службу, занимавшуюся агитацией, хотя сейчас она звалась иначе. Официально считалось, что РСБ свободна от какой-либо идеологии.
       "Хорошенькое дело" - улыбнулся Доброумов - " Разве патриотизм - это не идеология? И разве от нас его не требуют? А в последнее время и рабославная религиозность тоже стала хорошим тоном. Можно подумать, религия - это не идеология, не мировоззрение… Да о какой "деидеологизации" речь? Фактически ее никогда и не было, а сейчас Медвежутин уже заявляет открыто о том, что его "национальная идея" должна господствовать в государстве. Что ж это - снова к тоталитаризму? Опять нас отвлекают от работы эти болтуны! Ладно, пойду - попробуй не пойди… А вот пусть бы они заняли мое место в лаборатории по расшифровке "Нанотеха" - посмотрел бы я на них… Да и тема лекции меня достала! Словечки "КРАЙНИЗМ" и "УЖАСИЗМ" не сходят с телеэкранов. Еще и на работе об этом слушай! А ведь это, если вдуматься, фантомы. Какие-то химеры, смесь бульдога с носорогом. Ну, что такое "крайнизм"? Кто определяет, где середина, а где край? Государство? Так бы и сказали: все, что не нравится Медвежутину, и есть крайнизм! Ведь фактически это так. А когда Медвежутин бомбит Картвелию - это крайнизм, интересно? По-моему, это не только "крайнизм", но и самый настоящий "ужасизм". Глупые словечки…"
       Доброумов почему-то вспомнил, как один из монтажников рассказывал ему об изобретении новой амальгамы - сплава разнородных металлов.
       "- Амальгама! Именно так. Cлова "крайнизм" и "ужасизм" - это пример амальгамы в политике. Такие политические сплавы обожал диктатор Юзеф Слатин. Он мешал в одну кучу всех своих противников - и революционеров во главе с Доброцким, и контрреволюционеров, и просто уголовников. И левых, и правых… Также и тут." - с неудовольствием подумал Никита - "Смешали в одну кучу и вахасламских боевиков, которые убивают детей - и Союз Повстанцев, который мстит чиновникам. Среди убитых повстанцами попадались исключительные негодяи, которым я руки бы не подал… Повстанцы мстят за дело, что скрывать! А их приравняли и к вахасламским боевикам, и к фашистам. Бред! Фашисты борются за ту же же "национальную идею", что и верховник. Просто они чуть решительнее. Если такие разные группы обозначают одним словом "крайнизм" - значит это слово бессмысленно. Обвинения в "ужасизме" и того лицемерней. Любой политик использует методы устрашения и убийства, а верховник Медвежутин куда чаще остальных. У него возможностей больше. Я догадываюсь, по чьему приказу делались поджоги в Моксве...И такие вот люди "осуждают" ужасизм!
       Никита включил электрическую кофеварку, и вновь погрузился в раздумье.
       "- А разве полиция на улицах не устроила "ужасизм", не запугала население? Будь это не полицаи, а обычные грабители - удалось бы им так легко шарить по чужим карманам? Но им помогает полицейская форма, всеобщий страх перед государством. Разве это не "ужасизм"? А недавнее убийство старика на выборах - не "ужасизм"? Выходит, не в том дело, что верховник против насилия. Он хочет сделать насилие своей монополией, вот и все. Устрашая и убивая врагов, он любые попытки сопротивления объявляет "ужасизмом". Но какое моральное право он имеет на монополию насилия? Разве он избран народом? Нет, всем известно, что выборы - это фарс. Разве его идея верна? Нет, она бредова! Опираетеся, видишь ли, на "рабсийские традиции"… Традиции бывают разными! От некоторых надо избавляться. А он взял худшие из них - традиции бессловесного рабства, бесправия, нищеты и невежества. Средневековье какое-то. И они еще будут меня учить…"
       Если бы коллеги Доброумова узнали, о чем думает подполковник, его моментально выгнали бы из РСБ, лишили всех званий и установили бы за ним постоянную слежку. Но живя в атмосфере проверок и провокаций, Доброумов научился скрывать свои мысли. Он пришел в РСБ еще в те годы, когда революционные и гуманистические ценности были в почете, хоть их часто и подавали в упрощенном, искаженном виде. Впрочем, обществознание не было стихией Доброумова. Все эти годы он был занят чистой наукой. К политическому сыску Никита имел косвенное отношение. Вертя в руках новую подслушку, он предпочитал не задумываться о том, против кого ее будут использовать. Решение инженерных задач увлекало его всецело. Ради этой работы он пожертвал даже семьей - жена Катя оставила его, не стерпев ночных отлучек. Формально Доброумов с нею не развелся - в РСБ это не поощрялось. Однако жили они раздельно, квартиру разменяли.
       Размышления подполковника, предельно честные и горькие, не вели его к политической борьбе. Доброумов просто выуживал причину недовольства из тьмы подсознания, чтобы таким образом покончить с ней. Когда Никите стало ясно, что его дискомфорт вызван глупым объявлением, подполковник успокоился и даже повеселел. Мысли о нелепых словах "крайнизм" и "ужасизм" он сразу выкинул из головы. Взглянув на разбросанные по столу спецификации, Никита выключил кофеварку, заварил крепкий кофе и углубился в документы проекта "Нанотех-Анпасс". Но лишь стоило ему склониться над бумагами, как в дверь постучали. "Вот черт, не дают работать! Ну, что там еще?" - подумал Доброумов, и произнес недовольным тоном:
       - Войдите!
       В дверях показался низкорослый щупленький человечек в очках, с растрепанными черными волосами, напоминавшими воронье гнездо. Это был Абашкин, кандидат технических наук. Доброумов считал его самым перспективным и нестандартно мыслящим ученым из всей команды. Работал он именно по проекту "Нанотех", его появление обещало интересный разговор. Сменив гнев на милость, Доброумов встал из-за стола и пожал узкую ладонь Абашкина.
       - Рад вас видеть? Есть какие-то новости?
       - О! Как вам сказать… - человечек переминался на линолиуме - Ну, в общем, я обнаружил одну закономерность…
       - Ну, говорите, не томите!
       - Мы пытаемся раскрыть код управляющей программы уже много лет - скучным голосом начал Абашкин - но не продвинулись в разгадке, поскольку этот код состоит из миллионов цифр, судя по всему… Но вот сегодня мне пришла в голову одна шальная аналогия..
       - Ну, ну… - затаив дыхание, поощрил Доброумов и наклонился к собеседнику
       - Цифр миллионы. Однако в них повторяются… Как бы это сказать… Всего четыре элемента. - человечек смущенно улыбнулся и поправил очки - На разные лады, в мириадах комбинаций, сгруппированы всего четыре цифры. И образуют они всякий раз триплеты. Посмотрите на эти пики - так откликается система на электрический импульс. Вам это ничего не напоминает? Вот: один - три - два. Следующий: четыре - три - один Дальше: три - два -четыре… Что скажете?
       - Да ведь это похоже на… - руки Доброумова задрожали
       -Совершенно верно! Это похоже на молекулу ДНК! Она тоже состоит всего из четырех элементов, азотистых оснований - урацил, гуанин, цитозин, тимин… И сгруппированы они в тройки, в триплеты!
       - Выходит - пересохшим ртом прошептал Никита - Выходит, система настроена на биометрические параметры владельца! Причем не на отпечатки пальцев, не на сетчатку глаза, а на его уникальную ДНК!
       - Да, это можно считать почти доказанной гипотезой. -кивнул Абашкин, протягивая подполковнику лазерный диск с результатами исследований. - Обоснование в цифрах посмотрите здесь…
       - Но ведь такой вариант уже выдвигался, как черновая гипотеза - вспомнив что-то, помрачнел Доброумов - Пытались даже использовать органы и кровь уби… хм… погибшего изобретателя. Именно для получения его ДНК. Вы просто не в курсе дела, эти работы велись в Моксве и зашли в тупик.
       - О, не все так просто! Теперь взгляните вот на эти пики…. Они совершенно иные, тут не наблюдается такой закономерности.
       - Да, здесь полный хаос! - откликнулся Доброумов, поглядев на график
       - Не спешите с выводами - Абашкин воздел к потолку тонкий указательный палец - Продолжая аналогию, я исходил из того, что эти пики тоже можно соотнести с каким-то веществом, которое вырабатывает человеческий огранизм. Причем с веществом сложным, биополимером. Вот статистическая развертка… Вы видите, здесь повторяются уже не четыре, а двадцать элементов…
       - О! Да ведь это "алфавит" белковой структуры! - вскричал Доброумов, озаренный внезапным пониманием - Двадцать аминокислот, из которых состоят белки!
       - Совершенно верно - улыбнулся Абашкин - мне просто приятно с вами работать. Никита, вы меня поняли с полуслова. Вторым ключом является белок. Но какой? Я сверил эти пики с ядерно-магнитными спектрами различных белков, провел компьютерный скрининг данных…
       - И каков же ваш вывод? - с азартом гончего пса, задыхаясь, спросил Доброумов
       - Думаю, это один из тех короткоживущих белков, что синтезируются лишь в живой клетке. Именно в живущей - в мертвой их уже нет. Как вы знаете, именно белковые ферменты управляют реакциями в организме, ускоряя или замедляя из течение. Многие из этих ферментов весьма нестойки. Спустя десять минут после гибели изобретателя их количество в его крови и теле уже приближалось к нулю… А сейчас и подавно.
       - А можно ли воссоздать этот белок искусственно? - упавшим голосом спросил Доброумов. Его надежда стремительно угасала.
       - Искусственно повторить белковую структуру? Расставить по местам десятки тысяч аминокислот? О чем вы??
       - Ну, обойдемся без синтеза белка… Имитируем его наличие, давая импульсы в нужной последовательности через компьютер. Пусть их генерирует программа.
       - Тут не хватит мощности всех компьютеров мира. Разгадать код из десятков тысяч неповторяющихся звеньев? -Абашкин рассмеялся и почесал затылок, растрепав и без того лохматую шевелюру - Такое человечеству пока недоступно. А что до синтеза… Вы же знаете, как в организме синтезируется белок?
       - Смутно помню кое-что… - усмехнулся Доброумов - Аминокислоты подбегают к матричной рибонуклеиновой кислоте, выстраиваются вдоль нее в определенном порядке…
       - В общем, верно помните, хотя и упрощенно. - кивнул Абашкин - Каждая аминокислота встает перед отвечающим за нее триплетом РНК. Затем аминокислоты присоединяются к длинной белковой цепи. Наращивается она до тех пор, пока не достигнет стоп-кодона. Все это невозможно воссоздать в лабораторных условиях!
       - В общем, глухо… - подвел черту Доброумов.
       - Ну, только один вариант - безнадежно махнул рукой Абашкин - Если бы у этого изобретателя был близкий родственник, скажем брат-близнец, с такой же РНК-структурой… Тогда его ДНК и белки-ферменты вполне подошли бы в качестве пароля.
       Никита Доброумов на миг вытаращил глаза, застыл в кресле и умолк. Потом принужденно рассмеялся:
       - Как в латино-армариканских мелодрамах, не находите? Ладно, я вам благодарен. Если я доложу результаты ваших изысканий в Моксву, с нас обузу эту снимут. Проект похоронят в архивах, как безнадежный. Конечно, я постараюсь покопать родословную нашего изобретателя, но это чистой воды формальность, так что можете мысленно переключаться на другие задачи. Я вам дам внеочередной месячный отпуск. Оплачиваемый. Вы его вполне заслужили. Отдыхайте, можете съездить на курорт…
       - Огромное спасибо. Отрицательный результат это тоже результат. - Абашкин погрустнел, несмотря на отпуск и окончание тяжкой работы. Фанатик науки, он искренне опечалился неудаче. -А все же, как было бы интересно, найдись у изобретателя братец. Или сестра.
       - Ну, мы не можем требовать от природы таких милостей - Доброумов сжал губы, на лбу его возникли вертикальные складки. Дрожащей рукой подполковник взял со стола чашку остывшего кофе, и через силу улыбнулся Абашкину -До свидания!
       - До свидания! - кивнул Абашкин, и покинул кабинет начальника.
       Лишь только научный сотрудник закрыл за собою дверь, Доброумов резко вскочил с кресла, опрокинув на пол кружку с остатками кофе. Вне себя от волнения, он пробежал по комнате, от стенки к стенке. Затем вновь рухнул в кресло, закрыл глаза и захватил в щепоть нос, погрузившись в напряженное размышление. Перед мысленным взором подполковника стояла одна малозначительная бумага из досье погибшего Алексея Левшова. Из документа явствовало, что у изобретателя действительно был брат-близнец. Перед распадом Савейского Союза дядя увез ребенка на каникулы в гости - его семья жила на благодатных южных окраинах. Но в то роковое лето на юге внезапно вспыхнула межнациональная резня. Дядя был убит погромщиками, а восьмилетний мальчик пропал без вести. Даже всеведущая РСБ не знала, что сталось с ребенком в разрушительном вихре войн и катастроф того времени… Однако Доброумов твердо решил найти исчезнувшего Александра Левшова.

продолжение следует...