Шел снег, бесшумно исчезая на бесконечной равнине. Очередной снегопад августа. Так странно, но я до сих пор не мог привыкнуть к этой атомной зиме. Это была уже три тысячи девятьсот пятьдесят вторая атомная зима. Она отодвигала меня все дальше от страха, укутывая в белую, седую пустоту.
Я умер семьдесят две тысячи семьсот тридцать два года назад. В августе. Точной даты я, конечно, не знаю, просто каждый новый день, который никогда не наступает, я придумываю новую. Сегодня моей смерти семьдесят две тысячи семьсот тридцать два года. Завтра будет меньше или больше, хотя завтра не будет.
Этой равнине явно больше лет, чем возможно вообразить. Она настолько огромна, что мне все равно становится страшно, хотя страх уже запутался в кругах бесконечно-несуществующего времени. Я пробовал добраться до края, но ничего не выходило. Самым долгим был последний поход, он продолжался два месяца и тринадцать дней, которых не было. На равнине нет ветра и поэтому тепло и можно спать на снегу. Я так и не добрался до края.
Еще здесь есть гора. Она ровным цилиндром уходит в небо. Сложно сказать, где здесь небо, я просто назвал небом то, что пластается над моей головой. Почти наверняка я ошибаюсь, ну что уж тут сделаешь…
Я сижу на белоснежной равнине, скрестив ноги. Меня видно отовсюду. Причиной тому мои волосы, пальто, джинсы – они черного цвета и меня невозможно не заметить, но, похоже, этого мало. Я пересыпаю седой снег из ладони в ладонь. Я мерею пространство временем, ожидания – сном, любовь – песчинками слез.
Мягкий свет умирает на черных столах. Я сижу в кафе, за одним из столиков.
- Кто придумал черный цвет? – говорю я. – Я не против него, он мне нравится, просто хочется знать. Он даже мой любимый цвет, поэтому мне хочется узнать. Понимаешь? – я провожу пальцем по столу. – И если бы не было белого цвета, любил бы я так сильно черный?
- Будете, что-нибудь заказывать? – это официантка. Она стоит рядом со столом. Она внимательно смотрит на меня бессмысленным взглядом. Воротник белой рубашки немного оттопырен, его украшает темная полоска. Фартук помят, а в глазах заметна краснота. Она плакала, комкала фартук, она даже не может постирать рубашку. Ее наверняка бросил очередной парень. Мне ее жалко.
Я наклоняюсь чуть вперед, к столу и говорю: я ведь ничем не могу ей помочь, зачем тогда я вижу, что ей плохо?
- Что? – официантка морщится, пытаясь разобрать мои слова.
- Все это ее так достало, все эти клиенты, эта сраная работа – говорю я шепотом. – Она готова сдохнуть прямо сейчас, но вместо этого придет домой и зароется в ворох фантиков из-под шоколадных конфет, заплаканных платков, и отгрызанных ногтей.
Она стоит рядом, не зная, что сказать.
- Один кофе и блюдце смолы. – говорю я официантке.
- Блюдце чего?
Я снова наклоняюсь к столу, глядя на соседнее место: вот она уже готова разрыдаться. И кто в этом виноват? Я? – говорю я. – Разве так?
- Смолы. – я смотрю на нее.
Нижняя губа официантки вздрагивает, а глаза блестят стеклянной пленкой слез: У нас нет смолы. – срывающимся голосом произносит она.
- Тогда только кофе.
Она уходит, сверкая бессмысленным стеклянным взглядом.
- Не понимаю, почему у них нет смолы. – говорю я.
- Ты же знаешь, в кафе не продают смолу.
Я встаю и иду к горе. Я принял решение. Сегодня я пойду к вершине. Тропинка опоясывает гору, утопая в сугробах. Она движется по спирали наверх. Я уже не раз пробовал подняться, но там сильный ветер, а ночью холодно, так что кожа чернеет даже под одеждой. Но я устал, я хочу посмотреть на звезды. С равнины их невидно, может, будет видно с неба? Снег кружится, исчезая на поверхности, словно он никогда и не рождался.
Здесь нет ни дня, ни ночи, ни завтра, ни вчера, ни даже сегодня. Но ночами на равнине пустота трет меня несуществующим временем, а на горе ветер грызет постаревшими снами. И все-таки лучше быть там, где я еще хоть что-то помню о своих мечтах.
Я делаю шаг за шагом, укутываясь в пальто, я уже чувствую холод приближающегося разочарования.
Кофе дымится на столике рядом со мной. Я чувствую его запах, он пахнет прошлым, воспоминаниями. Он пахнет временем, причем только прошедшим.
- Пей свой кофе. – звучит скрипучий голос. – Тебе это нужно.
Я смотрю на черную жидкость в белой чашке. Я неуверен, что мне это нужно.
- Посмотри вокруг. – продолжает голос. – Посмотри на людей. Посмотри.
Я обвожу кафе взглядом.
- Видишь их. Они уже все поняли, они живут дальше. И ты тоже должен. – звучит голос. – Тебе уже давно не четырнадцать лет. Пора повзрослеть и оставить свои страхи в прошлом.
Я снова смотрю на чашку. Я уже точно знаю, что не буду пить этот кофе.
- Я слишком хорошо помню свои мечты. – говорю я.
Голос оставляет мне молчание. Он тоже устал.
Тропинка неспешно бежит вперед, скрываясь за горой. Я иду за ней. С каждым шагом я отстаю от нее, не в силах поверить, что приближаюсь. Вокруг уже темно и холод пробирается по телу, пересчитывая кости. На равнине все так же светло, я это прекрасно знаю. Но сегодня я не остановлюсь, я так решил. Где-то рядом как всегда кружится седой снег. Я продолжаю идти, чувствуя, как трещит по швам память, истекая воспоминаниями о мечтах. Она кровоточит сказками давних снов. Теперь мне легче сделать новый шаг, теперь я слышу ускользающие строчки мертвых писем. Идти больнее, но проще. Так уже было. Когда-то.
Я наклоняюсь к столу и шепчу: Они все меня здесь предали. Я не могу дышать этим воздухом, он царапает мои истерзанные легкие. Я беззащитен против их непоколебимой уверенности. – шепчу я. – Я не боюсь одиночества, оно боится меня. Оно так любит всех их, а меня боится. Я еще помню те деревья, что подпирали небо, я еще помню то солнце, помню воду, в которой отражалась жизнь. Я еще помню любовь, я еще помню счастье, то самое.
- Думаешь, они его забыли? – скрепит голос.
Кофе уже остыл, я так к нему и не притронулся.
- Конечно, забыли. Посмотри на них, ты же сама мне говорила. Посмотри. – шепчу я, наклоняясь над столом. – Они строят новое, их счастье.
- Это плохо? – еще один скрип.
- Оно не настоящее. Это обман. – шепчу я. - Оно резиновое, из пластика, из бетона, из кафеля, из золота. Оно мертвое.
- Но так же нельзя… - жалобно скрипит голос.
- Всегда может быть по-другому. – шепчу я.
- Посмотри на меня. Ну, посмотри же. – требует голос.
Я поднимаю глаза.
- Это твое счастье? – кукла внимательно смотрит на меня черными нарисованными глазами. Она разводит деревянные руки в стороны. – Это твое настоящее? – на ней яркий покрытый разноцветными ромбиками комбинезон, а на голове желтые соломенные волосы, торчащие во все стороны.
Я ничего не отвечаю.
- Ты посмотри на меня внимательнее. – продолжает кукла. – Посмотри. Я старею, время перетирает меня. – она показывает деревянным пальцем на свой лоб. На нем нарисованные карандашом морщины. – Видишь? Ты теряешь время, а оно теряет тебя. Так нельзя, ты проваливаешься в пустоту своих сказок. – скрипит кукла. – Ты давно смотрелся в зеркало? Посмотрись. Там тебя давно ждет взрослый человек. Тот мальчик уже мертв, уже давно мертв, теперь есть он, взрослый. Ты понимаешь? Ты повзрослел…
- Он не мертв. – шепчу я, глядя на остывший кофе.
- Конечно, он остался в твоем сердце, но ты должен жить дальше. – кукла скребет голову укрытую соломенными волосами. – Я думаю, она тебе поможет.
- Кто? – я смотрю на куклу.
Она не отвечает.
- Ты опять за старое? – говорю я, все так же наклоняясь над столом. – Я не верю им. Их мир – ложь.
- Должен поверить. – скрипит голос напротив.
К столику движется высокая стройная девушка. Вот она уже рядом.
- Привет. – говорит она и, скидывая со стула куклу, садится напротив. – Я так голодна. Давай закажем что-нибудь! – она потирает руки и тянется к чашке. – Твой кофе совсем остыл! Какая гадость. – она отставляет чашку.
Здесь я с ней согласен. Кукла устало ковыляет прочь от столика, прихрамывая на одну ногу.
- Здорово, что ты позвонил. – говорит она.
Я не звонил, это кукла.
- Девушка, можно нам пиццу и парочку салатов. – командует она официантке, той самой, что принесла мне кофе.
Официантка записывает заказ и уходит. Наверное, ей так проще. Когда ее никто не замечает. Наверное, проще.
- Почему ты такой грустный? – весело интересуется она.
Я пожимаю плечами: у них нет смолы – тихо говорю я.
- Чего нет? Смолы? – она непонимающе смотрит на меня.
Я смотрю вслед кукле. Она уже у двери.
- Зачем тебе смола?
- Не мне. – говорю. – Кукле.
- Какой еще кукле? – она смотрит на меня, ее взгляд обеспокоен. – С тобой все в порядке?
- Со мной да. – я встаю, набрасываю на плечи пальто и ухожу.
- Ты куда? – звучит ее голос.
Если б я знал.
Я подхватываю куклу на руки и закрываю за нами дверь. Кукла бьет меня деревянными ручками, но быстро успокаивается, обессилив. Похоже, она действительно постарела. Я иду по тротуару, огибая прохожих. Кукла уткнулась головой мне в плечо. Я чувствую, как из ее нарисованный глаз текут янтарные слезки.
Я шагаю по снежной мягкой тропе. Холод разгрыз меня надвое. И теперь вторая половина тянет меня за край пальто назад. Кожа почернела как сажа и треснула. Из трещин льется желтый свет. Пускай здесь будет хотя бы немного солнца, хотя бы чуть-чуть. Я иду вперед, боясь свернуть, ничего невидно в бесконечной темноте, только еле живой свет из трещин на моем теле. Он пробивается из-под одежды. Я вижу только его. Пространство вздрагивает и плывет волнами. Начинает светлеть. Наступает новый день, которого не будет. Я уже вижу тропинку. Вторая половина тянет меня назад. А вокруг лишь снежные сугробы.
Я замечаю за поворотом, за очередным сугробом, кусочек ткани с разноцветными ромбиками. Следующий шаг делается уже на автомате. Я молюсь только об одном: мне не показалось. Мне не показалось. Мне не показалось.
И снова всполох разноцветной ткани. Он собирает меня. Теперь я снова целый. Мне не легче идти, но я не оставлю ее.
Не знаю, доберусь ли я до вершины, не знаю, увижу ли звезды, не знаю, есть ли там хоть что-то. Но единственное, что у меня есть - это кусочек ткани мелькающий впереди. И этого уже достаточно.
Семнадцать тысяч девятьсот сорок две атомные зимы поднимались за мной в гору, ведомые мои страхом.
Я умер восемьдесят три тысячи триста тридцать три года назад. В августе. Точной даты я, конечно, не знаю, просто каждый новый день, который никогда не наступает, я придумываю новую. Сегодня моей смерти восемьдесят три тысячи триста тридцать три года. Завтра будет меньше или больше, хотя завтра не будет.
Веди меня
Дорогой мягких снежных троп.
А цвет седой, такой же белый,
Только уставший.
Держи меня...
Хотя я вряд ли уже побегу.
Нас время трёт песком,
И даже куклы становятся старше.
7раса
