Павел приезжает через несколько дней. В его руках висит потрепанный черный саквояж, шляпа застенчиво уползла на затылок. Он обычно тянет руку куда-то к моему правому плечу, выкручивает кисть под углом вниз. Как будто он хочет что-то отдать и в то же время с издевкой тянет руку выше головы. Павел носит перчатки. Они невероятно легко сливаются с его пальцами и ладонью, словно врастают в кожу. Даже мне сложно представить его с голыми руками. Перчатки эти больше дорогой машины и толстого кошелька отдаляют его от меня. Он, как штангист, надевает их, чтобы толкать вес - свое тело прочь от семьи.
Я люблю его. Мне нравится легкое пренебрежение в его голосе, мирно сосуществующее с некой застенчивость, даже робостью в общении с женщинами. Павел старше меня на четыре года - разница, которая уже не ощущается. Он настолько аккуратен со мной, так дотошен, что меня пробирает дрожь взаимопонимания. Чувство, сравнимое со сладким возбуждением перед праздником, где тебе достанется долгожданный подарок.
Павел плохо представляет себе мою работу. Он знает все лишь в общих чертах. Видит мозолистые руки, слышит запах гари из кухни и сладковатый привкус гниения оседает на его языке, когда он переступает порог моей каморки. Ему нелегко смириться с моим образом жизни, с этой вечно грохочущей тележкой и засаленным комбинезоном. Я это понимаю. Павел не из тех новомодных любителей грязи, что вечно смотрят на меня с какой-то нездоровой примесью сострадания. Эта неискренность, эта ущербность их мышления просто выводит меня из себя. Мои руки служат не им - они служат мне, верой и правдой, вот уже как тридцать лет. Не стоит говорить о моих мыслях Павлу. Он расстроится еще больше, начнет снова предлагать место и зарплату. Не для меня все это, тошно становится от одного вида всех этих галстуков, чемоданчиков, портмоне, папок, отчетов - тьфу, пропасть!
Нужно успокоиться. Павел приедет только завтра, а я уже с ним ссорюсь. Нечего нем делить. Угнетен я, сижу сейчас, как пес побитый, как черствый кусок хлеба на полу. Ничего же не смогу ему предложить, ни чаю, ни колбасы, ни новость какую рассказать. Знаю, что посидим в прихожей, будем молчать час, два, а то и все три. Я его про работу спрошу, ему отшутиться легче, чем мне что-то объяснить. Поссоримся снова. Из-за ерунды какой-нибудь. Да хоть из-за перчаток его! Начнет мне снова пихать вязанку новых, этого китайского ширпотреба, будет объяснять, что на моих уже пальцы пообтрепались, что мерзнуть буду, пачкаться. Пачкаться! На себя бы посмотрел, белоручка. Небось, снова поедет в этот свой ресторан, сам отмываться там будет. Да только я деньги свои горбом зарабатываю, а не махинациями какими!
Эх, Павел! Что ж ты едешь ко мне, горемычному? Что же ты не останешься у себя в Питере, не сводишь жену в театр, Павлуша! Что же ты мне такие испытания, за что, дорогой ты мой?!...
Ой, сил моих не хватит, ой, не хватит. Ладно. Едет, так едет. Пусть расскажет мне о столице, выслушаю его с максимальным вниманием, сосредоточусь на разговоре. Помогу ему, помогу себе. А потом мать сходим проведать.
