Второй вагон

Он все-таки успел!
Он вскочил, когда дверь уже почти закрылась, и чуть не порвал свой новый плащ.
Это был последний трамвай из Лесных полян, и он успел на него!
Стрелка часов показывала без пяти минут двенадцать - скверное время для городского транспорта, тем более из такой дыры, как Лесные поляны.
Однако он успел! Хотя...
Это был второй вагон...
Второй вагон!
Никто, никогда не садился во второй вагон после захода солнца. Не садился чисто инстинктивно. Трамвай всегда тащил его за собой обиженно пустым: такова природа людей - они чувствуют плохое место, даже не подозревая об этом.
Второй вагон, второй вагон...
… у вас никогда не было ощущения, в довольно вместительном, плохо освещенном помещении со свободно открывающейся дверью, что кроме вас в нем уже кто-то есть? Кто-то уже вошел незаметно для вас и предпочел за лучшее пока что не попадаться вам на глаза... пока что вообще не подавать признаков своего присутствия? Он отлично вас видит, он контролирует ваши движения, он практически читает ваши мысли и может предугадать ваши дальнейшие действия! Он, по сути, охотиться на вас! Но вы этого еще не знаете, это для вас все еще не очевидно, оставаясь на уровне самостоятельно работающего подсознания. И страх пока что не заявил своего права на владение вашим рассудком. Адреналин, как застывший у открытого люка самолета десантник, терпеливо дожидается команды к прыжку, а сигнальная лампа инстинкта выживания обесточена и отрезана от эмоций. Что-то уже происходит, но вы еще спокойны, вы еще способны все свои предрассудки списать на совесть разыгравшегося воображения.
Но вот раздается отчетливый скрип!
Да, да тот самый скрип, который никогда и ни за что не издаст ни один из окружающих вас предметов по своему собственному желанию и хотению!
Вас обжигает словно кипятком. Вы вскакиваете со своего места и начинаете озираться вокруг и очень пристально смотрите туда, откуда, как вам показалось, донесся этот осторожный неприятный звук. Адреналин уже пошел в действие, сердце ускоряет свое биение и тотальный контроль над здравым рассудком постепенно растворяется, Вы еще можете держать себя в руках, но приятельница страха - паника, уже тут как тут. Вы начинаете терять самообладание, вы не видите источник шума, хотя уже четко себе представили нечто бесформенное и агрессивное, наблюдающее за вами немигающим взглядом из темного угла. Взглядом охотника. И понимание того, что охотятся на вас, что вы жертва, подавляет все ваши самые бодрые мысли.
Где, то существо, что вошло в помещение, пока ваше внимание было отвлечено?
Почему оно прячется от вас?
Что оно задумало!?
Холодный пот начинает выделяться по всему телу, когда вы слышите еще один отвратительный скрип, еще одно свидетельство чьего-то незримого, необъяснимого присутствия, неотвратимого приближения. Теперь вы уже уверены полностью и окончательно: рядом с вами находиться кто-то, кто хочет, что бы вы о нем пока что ничего не знали, чтобы вы были застигнуты врасплох, чтобы вы до самого конца безупречно сыграли отведенную вам роль жертвы.
Нож!
Вы вдруг представляете, как тускло поблескивающий во мраке нож молниеносно приближается к вашему телу и с тошнотворной обжигающей болью впивается в живот. И вот показывается тот, кто оставался все это время в тени, но вы, захлебываясь обладающей невыносимо гадким металлическим привкусом кровью, все равно не видите ничего кроме бесформенной тени и...
... и безумных горящих глаз торжествующего охотника.
Клыки, иглообразные грязно-желтые клыки!
Вы еще чувствуете пульсацию головокружительной боли в животе, когда в нескольких сантиметрах от вашего горла раскрывается ужасная пасть, сплошь усеянная несимметрично расположенными клыками. Вас обдает смрадом гниющего мяса, а через мгновение, новая страшная боль пронзает судорожно вздрагивающее горло. Эта боль еще не сконцентрирована в одной точке, она обширна, она обхватывает мышечные ткани и по мере смыкания челюстей сливается в одно горящее пятно. Потом рывок, секундное ощущение пустоты на месте железы и толчки фонтанами покидающей вас жизни. Уже тускнеющим сознанием вы еще сможете отметить, что ваше тело не оставлено охотником в покое и кровавый пир продолжается.
Вот и все! Финал!
Вы родились только для того, чтобы стать минутным утолением голода и страсти кровожадного обезумившего существа, чье лицо даже перед смертью вам не дано было увидеть!
Все это проноситься перед вашими глазами очень отчетливо и в довольно ярких красках и вы понимая, что кричать самое время, но ваше горло настолько пересохло, что даже простое глотательное движение вызовет боль, начинаете на подкашивающихся ногах пробираться к выходу, к спасительной двери, стараясь не выпускать из вида все помещение. А когда до выхода остаются считанные метры, вы не сдерживаетесь и бежите, каждое мгновение, ожидая удара в спину.
Но вас никто не преследует. Вы спасены! Вы оставляете целым и невредимым это плохое место и через некоторое время уже готовы посмеяться над своими страхами и предрассудками. Теперь-то вам хорошо и спокойно. У вас даже появляется аппетит. Но ведь всего лишь десять минут назад вы были в полуобморочном состоянии... Ах да, это уже забыто!
Забыто!?
Или может, случилось так, что Ангел-хранитель до сих пор берег вас и вы не разу в жизни не испытывали подобного ужаса? Не успели!
Ну, так еще не все потеряно! Рано или поздно, это случается практически с каждым!
       Только теперь он осознал, что сел во второй вагон: тусклый свет, заколоченная кабина вагоновожатого и ни единой души. Конечно, остальные имели выбор, они садились медленно и не торопливо. Его же выбор был ничтожен: либо ночевать в Лесных полянах, либо как-то добираться домой.
“Ладно, какая к черту разница, в какой вагон я сел! Десять минут в одиночестве никому не помешают. Есть что вспомнить, все-таки сегодня она позволила мне ЭТО! По-моему, даже хорошо, что я тут один, можно будет, не отвлекаясь прокрутить события сегодняшнего вечера в уме, останавливаясь на особо приятных деталях и помечтать о возможных будущих успехах. Все же десять минут не десять лет!”
Да-да, десять минут не десять лет, однако это был все-таки второй вагон! Пустой второй вагон на десять минут ночного леса; на одну остановку в самом центре этой тьмы, когда неизвестно что может сунуться в раскрывшиеся двери из-за проснувшихся деревьев, увидев за освещенными болезненным мерцающим светом окнами одинокую человеческую фигуру.
Лесные поляны принадлежали Пустошенскому району города, хотя находились за его официальной чертой. Лет двести назад, кто-то связанный с медициной, обнаружил в этих местах целебные ключи, на базе чего стали создаваться первые оздоровительные комплексы. Лесные поляны, расположенные на родниковых озерах превратились в место паломничества многочисленных, заботящихся о своем здоровье горожан. Однако не суждено было получить этому месту надлежащего развития ввиду не совсем удобного своего расположения по отношению к городу. Муниципалитет, вечно нуждающийся в деньгах, не смог обеспечить бесперебойное транспортное сообщение. По выходным дням немногочисленные трамваи то и дело выходили из строя посреди леса из-за своей ветхости, а иногда и при помощи набившихся в них толп людей, желающих к ужину быть дома, и уже не контролирующих в духоте и давке свои эмоции. Но если трамвай ломался окончательно и колея Лесные поляны - город перекрывалась, не оставалось ничего другого, как топать через лес по шпалам около получаса. Но одно дело, когда случалось это днем, при солнечном свете и большом скоплении людей. Как же мог чувствовать себя запоздалый путник, когда оказывался он в таком затруднительном положении ночью? Ночью, когда лес превращается в непроходимую стену таинственных звуков и шорохов. Когда единственное Дальнее кладбище в Лесных полянах, находящееся недалеко от трамвайной колеи, окутано туманом и тихим шепотом увядших цветов и когда дорога становиться длиннее раз в десять, на ней появляются неизвестные изгибы и повороты, а все старые и знакомые исчезают!..
Ему не довелось этого испытать. Он всегда успевал на трамваи и никогда не досиживал здесь до последнего. Но сегодня… ведь сегодня был особый день. Он просто не заметил, как пролетело время, потому, что сегодня она не сдерживала его руки, и хотела того, что делал он. Она внимательно наблюдала за тем как его неуверенные движения становились все более целенаправленны, и получала только от одного этого удовольствие, оттого, что она вот так вот, просто не сказав “нет”, сводит с ума человека. Однако сумасшествие захлестнуло и ее, потому что он не остановился. И хоть все это было старо, как мир, для них это было совершенно новое, необычайно сильное по впечатлениям приключение. А когда они опомнились, времени уже почти не оставалось. Он даже не думал о том, что может остаться у нее, в тесной однокомнатной квартире, где к тому же жили ее родители. Нет, исключено! Да и дома будут волноваться, ведь позвонить не откуда: в Лесных полянах телефон был большой редкостью. Работающий телефон.
И вот теперь он сидел здесь, во втором вагоне, у передней двери, потому что задние двери в этих вагонах, как правило, не работали, и это не было исключением для данного трамвая.
“Как бы там ни было, а сидеть, оставляя за спиной весь салон, опасно! Лучше сесть сзади, а когда трамвай остановиться на Пожарной каланче, быстро перебежать в первый вагон!”
Он встал и, держась за поручни, пошел по метающемуся из стороны в сторону вагону, внимательно заглядывая под все сидения.
Вагон был пуст. Единственными пассажирами, которые составляли ему компанию, оказались ночные насекомые, ползающие и летающие вокруг ламп дневного света и перекатывающиеся пустые банки из-под пива.
Итак, он - один!
Он глубоко сел в среднее кресло торцевого ряда сидений и вытянул ноги. Весь вагон был перед глазами.
Нет, не весь: кабинка вагоновожатого абсолютно не просматривалась. На месте оргстекла красовалась обклеенная обрывками объявлений заплеванная и исцарапанная фанера. Когда трамвай поворачивал, в кабинке раздавались резкие лязгающие звуки, и что-то глухо билось об эту самую фанеру. Билось настолько настойчиво, как будто хотело открыть запертые двери и выйти в салон... или выползти.
Щелк, щелк, бух! Щелк, щелк, бух!
Бесспорно, эта заколоченная кабина была поводом поразмыслить о том, так ли пуст трамвай, как кажется на первый взгляд.
“Нет, это абсурд - думать, что в кабине может что-то скрываться! Ведь совсем близко первый вагон, в котором светло и уютно и довольно много народу. К тому же в первом вагоне есть вагоновожатый, и он довольно часто заходит сюда и отпирает эти двери, что бы что-то переключить в этой самой кабинке...
Это все так, но не надо себя обманывать: обычно так и происходит убийство - за стеной веселятся люди, а тебе перерезают горло и никто, никто не слышит твоего обезумевшего булькающего хрипа. А когда к тебе наконец-то все же заглядывают соседи, чтобы одолжить немного спичек, их встречает приоткрытая дверь, напряженная тишина в темной прихожей, забрызганные артериальной кровью обои и твой уже начинающий вонять труп!”
Щелк, щелк, бух! Щелк, щелк, бух!
“Этот звук начинает раздражать! Или... пугать?! Пугать!
Тогда отвлекись, перестань его слушать!
Но как, он же преследует мое внимание, как надоедливая муха. Он уже поселился в моей голове! Он уже начинает рисовать какие-то нелепые образы!”
Щелк, щелк, бух! Щелк, щелк, бух!
“Никто не услышал, как это произошло... Он был первым из тех, кто сегодня случайно сел в этот вагон... Он был первым, я буду вторым и последним!
Они оставили его там, посадили на ободранное кресло и даже не привязали. Он весь окровавлен, его лицо изуродовано: нос и губы отрезаны, зубы выбиты!”
Щелк, щелк, бух! Щелк, щелк, бух!
“При каждом повороте трамвая он падает вперед, на лобовое стекло и слой за слоем размазывает по нему кровавую кашу с белыми фрагментами раздробленных лицевых костей, а его перерезанное горло раскрывается в мокрой кривой ухмылке. Потом он бьется затылком о заднюю часть кабины, об эту грязную фанеру, замирает и все начинается заново... Он методически бьется о фанеру, как будто это должно чему-то поспособствовать...
Он откроет глаза!.. Он удариться в очередной раз затылком и его глаза откроются... если уже не открылись!
Ведь он и оставлен здесь для того, что бы сделать меня вторым!
Его тело еще подвержено силам инерции, но глаза уже открылись и белая, обескровленная рука тянется к дверной ручке...”
Ему стало душно, когда, скосив свой взгляд на дверную ручку, он обнаружил, что из горизонтального положения она повернулась в вертикальное и дергалась из стороны в сторону, как сумасшедшая. Он мгновенно выпрямился в кресле и напрягся, что бы вскочить в тот момент, когда откроется дверь и, не оглядываясь в сторону появляющегося из нее существа, выбить ногой боковое стекло и звать на помощь... или выпрыгнуть... или... или...
“Или что? Твой второй вагон - твой необитаемый остров! Тебе никуда отсюда не деться до его полной остановки, до истечения, отведенного на этот жуткий круиз времени!”
Щелк, щелк, бух! Щелк, щелк, бух!
Ручка продолжала бешено крутиться.
Но, судя по звукам, то, что было в кабинке, оставалось на месте.
Он почувствовал струйку пота, текущую по виску и машинально вытер ее рукавом нового плаща. Он совсем не подумал, что может его запачкать.
“Вот так вот и сходят с ума люди, оставленные в одиночных камерах, брошенные на произвол своим фантазиям и предубеждениям. Несколько секунд назад ты чуть не наделал глупостей из-за разыгравшегося воображения”.
За окнами, за нечетким отражением салона на пыльном стекле, стояла стена дремлющего леса. И оттуда, из тьмы, что-то излучало извечное неприятие и агрессивность. То ли сам необъяснимый непознанный мрак, то ли те ночные существа, о которых никто не догадывается, пока не окажется один на один с просыпающейся вековой тайной; те существа, горящие голодные глаза которых долго сопровождают осмысленным злым взглядом любое транспортное средство, проносящееся по самым темным уголкам земли. А может, это неприятие всего живого исходило от тех, кого по прихоти лишили жизни и спрятали в наспех вырытой неглубокой могиле - от тех, кто не может найти покой...
Он медленно встал и, держась за спинки сидений, осторожно приблизился к кабинке вагоновожатого. Да, в ней что-то стучало, но для человеческого тела оно было слишком мало! Он взялся за ручку двери - та свободно пошла вверх и, совершив полный оборот вокруг оси, безвольно упала вниз, продолжая болтаться из стороны в сторону. Дверь была закрыта.
“Ну вот, ты обманул сам себя! Ты напугал сам себя до чертиков и это могло плохо кончиться!”
Он постоял некоторое время, тупо глядя на вертящуюся ручку, а потом, не сводя с нее взгляда, пошел на свое место, в конец вагона.
“Все-таки этот второй вагон - нехорошее место, если здесь лезет в голову такая гадость!
Надо думать только о хорошем. О хорошем и приятном”.
Банки, катающиеся вдоль салона, стали совершать свое турне от стены к стене еще быстрее. Это говорило о том, что трамвай ускоряет движение и приближается к Пожарной каланче.
Он прислонился лбом к стеклу, оставляя на нем мутный отпечаток, и уставился в темноту.
“Я знал, что она красивая, но то, что она развита настолько гармонично... Да, но ведь это был первый раз. Самый наипервейший раз, когда мне было позволено оценить ее всю! Полностью раскрытую, раскрытую без стеснения и опаски самым безупречным образом. Такую, какова она была в моих снах, сладострастную и бесстыжую...”
Он вдруг вжался в стекло так, что кончик носа расплющился и затруднил дыхание. Он что-то увидел, чью-то одинокую фигуру, выхваченную из тьмы тусклым световым пятном окна, бегущим около вагона по насыпи.
“Ну вот, ты не в таком уж плохом положении. Ему хуже! Он один, среди леса... наверное, это лесник - псих, лишенный нервной системы.
Да... вот у тебя нервишки, что надо! И это проявляется в любой ситуации. Даже сегодня, ты не смог, не с-мо-г сделать все по-человечески! Хотя этому есть оправдание - твоя девушка чертовски хороша!
Но это оправдание годится только для тебя, ей-то, что до этого, она справилась со своей частью работы, она разрешила... позволила! А ты... Ты повел себя, как эгоист! Мало того, возможно ты успел натворить дел! Ей было хорошо, ты это видел, но то, что ей сейчас можно, ты знаешь только с ее слов! Ты проверил это сам! Нет! Возможно, пока ты тут едешь, маленькие вертлявые штучки уже взялись за роботу... И что потом!? Потом, в один прекрасный момент, ты повезешь ее раздутую, как барабан, в роддом на этом чертовом трамвае...”
Роддом... Что-то неуловимо далекое пронеслось в его мозгу. Когда-то он слышал историю, связывающую роды и этот второй вагон.
За окном замелькала ограда Дальнего кладбища: покосившиеся металлические кресты почти доставали до просеки. До Пожарной каланчи осталось совсем немного.
Он вспомнил ту историю, первое придание из колоритного фольклора Лесных полян. Все произошло поздней осенью, когда деревья уже стоят голые, но снега еще нет. В этом самом втором вагоне ехала девушка, будучи на девятом месяце. Народа осенью здесь собирается немного и она сама выбрала себе свободное место. Место, предназначенное ей судьбой, потому что, когда трамвай загорелся, полыхнуло именно под ее сиденьем. И случилось это посреди леса, на остановке, именуемой в народе – Пожарная каланча. От Сильного испуга она начала рожать. Когда ее вытянули из застывшего, трамвая ребенок уже пошел. И все бы не так уж плохо - люди бы помогли - но что-то случилось внутри, что-то помешало выходить ребенку правильно. Весь подол ее юбки был в крови и те вещи, что заботливо подложили ей под бедра, уже начинали чавкать. Ее мучительные крики всполошили всех птиц и те испуганно метались над деревьями. Выпученные глаза закатились, но ни у кого не было даже нашатырного спирта. У нее начался болевой шок.
Если бы в этом злополучном вагоне ехал врач-акушер, он бы, наверное, спас ребенка. Он бы просунул не дезинфицированную руку и помог ему. Но нашелся тот самый парень, который в подобных ситуациях кричит: “Я умею!”, хотя на самом деле знает все лишь понаслышке. Эмбриотомия спасла бы роженицу, но убила бы ребенка, спасение же ребенка стоило бы жизни роженице. Этот парень решил спасать ребенка. Казалось, что копаться в полумертвой девушке доставляло ему удовольствие. Делал он это сосредоточенно и не спеша, но когда ребенок весь покрытый плацентой и родовой кровью появился на свет, всем стало ясно, что он мертв. Его хрупкая шея была сломана. Его пуповина стала мостом между двумя мертвыми телами, так и не разъединившимися ни при жизни, ни в смерти.
“Нет, никогда в жизни она не поедет на трамвае ни в город, ни в роддом! Она будет жить со мной, в моей квартире и я забуду, что такое второй вагон навсегда! Я забуду, что значит волноваться, когда она одна возвращается в Лесные поляны. Ведь эта земля скрывает в себе не одно бесследно пропавшее тело. Ушел и не вернулся - это знакомо всем. И кто-то, наверное, думал, что такое может случиться с кем угодно, только не с ним. Но вот пробил час и где он теперь... возможно лежит в неглубокой забросанной листьями яме, а возможно его уже нашли голодные собаки и разбросали по всему лесу.”
От неожиданности он чуть не выдавил лбом стекло: опять та самая фигура, стоящая у насыпи. Трамвай повернул, Дальнее кладбище скрылось за поворотом.
Бух, бух, бух!
Три направленных глухих удара в фанеру закрытой кабинки.
Его желудок дернулся и стал подниматься к горлу.
Бух, бух, бух!
Фанера треснула снаружи и из трещины поползла какая-то темная жидкость. Дверная ручка медленно повернулась и остановилась в горизонтальном положении.
Его руки судорожно вцепились в пластмассовое кресло, покрываясь холодным потом.
Бух, бух, бух, бух, бух, бух, бух, кр-р-рак!
Фанера заменяющая дверное стекло переломилась пополам и обе половины обвисли, как прогнившие доски гроба. Из-под них лилась кровь. Холодная мертвая кровь. Кровью было забрызгано кресло, находящееся над колесами в левом ряду и поручень над ним.
Бух – бух – бух – бух – бух - бух!..
Трамвай остановился, входная дверь-гармошка открылась, впуская клубящийся снаружи мрак и холод, лампы в салоне погасли.
Он почувствовал, что паховые мышцы расслабились, и он мочит свои джинсы.
Свет вспыхнул вновь, но не такой, как раньше, не грязно-желтый, а ледяной сине-зеленый. И в этой могильной полутьме у входной двери кто-то стоял, прижимая к груди небольшой сверток. Из кабинки больше не доносилось ни звука.
Он открыл рот, что бы закричать, но, после судорожного сглатывания, из его горла вырвался лишь нечленораздельный хрип. Фигура у дверей не стояла, а висела в воздухе: ее ноги не касались земли.
Он понял, что это существо - женщина, когда его взгляд поднялся чуть выше, туда, где начиналась оборванная, покрытая заскорузлыми черными пятнами юбка. Эти пятна поднимались до самых бедер.
Фигура дернулась и с нарастающей скоростью поплыла в его направлении.
Он почувствовал волну ни с чем несравнимого холода, как будто из него высасывалось тепло, как будто его кровь окончила свое беспрестанное движение.
- Стой!!!
Крик вырвался у него произвольно, так как сам он уже пускал слюни по ставшим внезапно пепельным губам.
Она замерла посреди салона. Ее длинные седые волосы свешивались грязными слипшимися сосульками на зажатый в руках сверток. Теперь он увидел, что ее бледная кожа, ссохшаяся и обтянувшая неестественно тонкие кости, сплошь покрыта трупными пятнами, ее глаза блестели бельмами, а на месте носа торчал черный хрящ.
Из свертка раздалось нечто, похожее на детский плачь...
- Я не вижу тебя, но чую, что ты здесь... и он тебя чует! - ее голос прозвучал, как из-под двух метров земли. Она чуть выше приподняла сверток.
И тут страшная догадка озарила его, он понял, кто висит перед ним в десяти сантиметрах от пола вагона.
- Много времени прошло с нашей первой встречи... ты, наверное, уже забыл о своем убийстве?!
Он чувствовал ее мертвое дыхание ее ледяную сущность, как будто пропасть пролегающая между миром живых и мертвых была здесь, в нескольких метрах от его кроссовок.
- Уйди, уйди... - прохрипел он, оседая в своем кресле.
Страшная ухмылка исказила ее гниющее лицо, обнажая вылезшие из творожистых десен заострившиеся зубы.
- В тот раз ты был более любезен...
- Это был не я... я ж не заканчивал… мединститут… - Его хрипящий голос прятался в глубинах горла.
- Тот тоже не заканчивал!
- Но я… даже… не имею понятия… о медицине! - Он уже не говорил, а шептал, все его тело конвульсивно содрогалось, его рассудок медленно угасал.
Визгливый полоумный хохот ударил ему в уши.
- Да, да, все сходится, тот тоже не имел ни малейшего понятия!.. - она отпустила сверток с мертвым ребенком и, сжав в локтях длинные руки, ринулась по салону...