I. Дежурная провокация
В каком-то смысле песни Высоцкого – это просто записанный на магнитофонную ленту рык альфа-самца.
Так думал я несколько лет назад. Пока, наконец, не прочел (именно что прочел) его тексты глазами. А, прочитав, не мог не признать: поэт.
Абсолютно не мой. Необычный. Так до конца и не овладевший словом.
Но – настоящий.
Ведь художник не тот, кто может сравнить закат с порезом (стихами таких вот, описывающих закаты гениев завалены по самую крышу все редакции земного шара). Художник – это, грубо говоря, человек, видящий мир чуть-чуть по-иному. И эта внутренняя ни на кого непохожесть в Высоцком, конечно, есть.
В прочем, ранний Высоцкий поэт небольшой. И его ни на кого не похожий мир – это мир Очень Взрослого Мальчика.
II Несколько слов об Очень Взрослом Мальчике.
Самые часто встречающиеся слова у Высоцкого это: «крик», «нерв», «боль», «рана». Самое редко встречающееся – «дом».
Дом у Высоцкого возможен только такой:
В дом заходишь как
Все равно в кабак.
А народишко –
Каждый третий – враг.
Своротят скулу,
Гость непрошенный!
Образа в углу –
И те перекошены.
Собственный дом упоминается лишь однажды:
Я все отдам – берите без доплаты
Трехкомнатную камеру мою.
Мать и отец, дети и жены (до Марины Влади) не упоминаются НИ РАЗУ. Как ни странно, даже Большого Дома – России в песнях Высоцкого, в общем-то, нет (в прочитанном мною сборнике (М, Эксмо, 2005) среди 155 содержащихся в нем стихотворных текстов слово «Россия» упоминается только 4 (!) раза, причем в двух случаях – в чужих цитатах).
Все это, естественно, не случайно. Мир Высоцкого – это мир принципиально бездомного человека. Мир Высоцкого – это мир Очень Взрослого Мальчика, случайно забредшего к нам – в полукукольный мир настоящих детей, моментально признавших его превосходство.
Это ведь мы – не очень взрослые дети постоянно воюем с ненавистными предками, отстаивая наше священное право возвращаться домой после одиннадцати. А у Очень Большого Мальчика никаких папов-мамов, естественно, нету и он шляется до утра, где захочет.
Это мы – обычные пацанята безнаградно бегаем за девчонками. У Большого Мальчика все по-другому. Девчонки липнут к нему, но он им, в общем-то, недоступен. У него есть Она – в раз году спускающаяся со своих олимпийских высот Кино-Королева, его единственный родственник, некая женская реинкарнация мифического Старшего Брата, постоянно пребывающего на Северном полюсе.
Это мы – не очень взрослые дети все время мечемся между трусостью и жестокостью. А Большой Мальчик – добрый. Нас он не трогает, а трогать его (по крайней мере, в одиночку) никому и в голову не приходит.
Взрослый Мальчик не любит прямое насилие («Я Гамлет, я насилье презирал, я наплевал на датскую корону…»), потому что постоянно отстаивать с помощью кулаков свое место в мальчишеской иерархии – суть удел людей заурядных и слабых. Очень Взрослому Мальчику для этого достаточно одного рыка и взгляда.
Завидна ли его участь?
В качестве навечно прописавшегося в народном сознании мифа – да, да и еще раз да.
В качестве реальной судьбы реального человека, этот миф породившего, – не приведи, Господи. Потому что источник его поэтической (да и физической) силы один – заложенная в генетический код программа саморазрушения.
III Взрослый Мальчик за минуту до гибели.
Окончательно убедила меня, что я имею дело с поэтом, его «Охота на волков».
Причем, отнюдь не первая.
Вторая.
(«Охота-1», ин май хамбл опиньен, не выходит за рамки обычной народной баллады, а уж за строчку «И лают псы до рвоты» хочется подать на автора в суд).
А вот «Вторая» – это круто:
Чтобы жизнь улыбалась волкам – не слыхал,
Зря мы любим ее, однолюбы.
Вот у смерти – красивый, широкий оскал
И красивые крепкие зубы.
Человек, сочинивший такое, поэт, до чего бы там у него псы не лаяли. И, вообще, предсмертный Высоцкий явно выходит на какой-то новый уровень:
Я когда-то умру, мы когда-то всегда умираем.
Как бы так угадать, чтоб не сам – чтобы в спину ножом.
Убиенных щадят, отпевают и балуют раем.
Не скажу про живых, а покойников мы бережем.
Или «Баллада о побеге»:
Был побег на рывок –
Наглый, глупый, дневной,
Вологодского с ног
И – вперед головой…
Одна из немногих высоцких вещей, принимаемая мною полностью: здесь не убавить, не прибавить.
И хотя ваш покорный слуга отнюдь не считает себя литературоведом, но ему все-таки кажется, что этими своими предсмертными озарениями Владимир Семенович Высоцкий напоминает В. В. Маяковского. Сходство сие показалось мне настолько разительным, что я даже решил назвать очередную главу своего микроисследования так:
IV Володя-большой и Володя-маленький.
Оба Володи очень похожи.
Голосом.
Судьбами.
И, конечно, стихами.
Оба были мужьями (тире – спутниками) первых красавиц своего времени.
Оба убили себя фактически собственноручно (Маяковский из револьвера, Высоцкий – из шприца).
Оба не вылезали из Америк и Франций во времена, когда 99,9% населения не путешествовало западнее Бобруйска.
Оба были воистину народными поэтами и при этом весьма значительную и весьма влиятельную часть своих наций – неописуемо раздражали.
И сама их поэзия зачастую просто неразличима.
Я счастлив, что я этой силы частица,
Что общие – даже слезы из глаз.
Сильнее и чище нельзя причаститься
К великому чувству по имени «класс»
(Маяковский)
Здесь нет ни одной персональной судьбы
Все судьбы в единую слиты.
(Высоцкий)
«И ветер дул, с костей сдувая мясо…». Кто это сказал? Владимир Владимирович?
А вот и фигушки вам. Высоцкий.
«…Простите, лицо у меня одно. Лицо оно, а не флюгер». Чистейшей воды Владимир Семенович. Однако, на деле – В. В. Маяковский.
А вот вам типично высоцкие строки написанные лучшим и талантливейшим певцом революции:
Я спокоен, вежлив, сдержан тоже,
Характер – как из слоновой кости точен.
А этому взял бы и дал по роже.
Не нравится он мне очень.
Схожи и их одушевляющие неживую природу метафоры. Один обращается к пароходу («Товарищу Нетто…»), другой воображает себя самолетом («Я – «ЯК»-истребитель…). Один описывает любовь миноносцев, другой – легковушек.
(И, конечно, никто, кроме этих двух великих поэтов не мог бы сделать всю Землю героиней лучшего своего произведения).
Хотя, конечно, имеются и отличия.
Маяковский талантливее.
Высоцкий – мужественней.
Маяковский создал, по сути, совершенно новую эстетику.
Высоцкий легко обходился тем, что имелось.
В своих лучших вещах Владимир Владимирович отождествлял себя с лошадью и мальчиком-самоубийцей.
Т. е. – с жертвами.
Герои Высоцкого пусть загнанные, но – хищники. Волки, зеки, самолеты-истребители .
А концы и таланта (Высоцкий) и гения (Маяковский) были очень похожи. Оба ушли вместе со своими эпохами. Маяковский отказался смотреть Большой Террор, Высоцкий – афганскую авантюру и спровоцированную ею долгую агонию социализма.
