Коротенькая преамбула.
Каждый из нас – от Льва Толстого до никому неизвестного графомана Васи Пупкина – является миру в трех ипостасях:
а) как частный человек
б) как автор текстов
в) как публичная, живущая у всех на виду личность.
I
Как к автору текстов к Б. Н. Стругацкому у меня отношение сложное. Слишком давно это все началось и слишком часто менялось. Началось, как у всех: в одиннадцать лет с запойного чтения любой попадавшейся под руку фантастической литературы. Единственные интересовавшие меня в те годы критерии – занимательность и образность – в текстах Стругацких, безусловно, присутствовали. Хотя, если честно, мне больше нравился Брэдбери.
А потом наступила тревожная юность. Эпоха Маркеса и Кортасара. Эпоха бесконечного перечитывания «Палой листвы» и «Модели для сборки». К хорошим советским писателям братьям Стругацким я относился в те годы с иронией. Хотя, конечно, почитывал.
Юность сменилась порой литературного ученичества. Оба брата Стругацких – непререкаемые литературные авторитеты. Люди, умеющие писать ХОРОШО. Каждый их текст (включая какую-нибудь «Сказку о Дружбе и Недружбе») обнюхивается, облизывается, развинчивается на слова. Я ищу ТАЙНУ.
И вот, наконец, наступила эпоха т. н. зрелости. Отношение к братьям Стругацким (и поющему соло Витицкому) вновь изменилось. Что-то – нравится. Что-то – нет. Что-то нравится, но лично мне совершенно не нужно. От более подробной расшифровки своей позиции я, с позволения читателей, воздержусь, ибо пиво здесь еще не отделилось от пены.
(А особливо, выражаясь сим-симычевым языком, пытчивым читателям рекомендуем заглянуть в приложение №1).
II
А теперь, помолясь, перейдем к пункту «б». К Борису Стругацкому – человеку. Здесь я буду, по возможности краток. Б. Н. Стругацкий – человек вызывает у меня глубочайшее уважение.
Хотя лично я его так и не видел. Отношения наши сводились к обмену несколькими коротенькими эпистолами и были отношениями главного редактора и автора-варяга. Отношения эти известны: с моей стороны они сводились к настойчивым предложениям любви и дружбы, с его – к тактичным, но неуклонным отказам.
И хотя ни единого моего абзаца в струговском «Полдне XXI века» так и не появилось (а после опубликования этой статейки, надо думать, уже и не появится), но в данном конкретном случае это не важно. Есть редакции, где вас печатают, но делают это по-хамски. А здесь – в отношениях всемирно известного автора и никому не известного графомана – Борис Натанович проявил себя очень достойно.
И тем неприятней мне переходить к пункту три.
III
К БНСу – публичной фигуре. Ибо в этой третьей своей ипостаси Борис Натанович меня, скажем так, удивил. И это еще очень и очень осторожный термин. Ибо впечатления мои от публичной позиции Бориса Натановича временами были близки к шоку.
Да-с, именно к шоку. К громокипящему гражданскому негодованию. Так и видишь себя записным либералом – эдаким адвокатом в пенсне, подъезжающего на скрипучей пролетке к Ясной Поляне и в сотый раз репетирующего свою будущую речь:
«Драгоценный Лев Николаевич! Глу-убоко уважая Вас как гэ-эниального художника слова, мы, представители харьковской интеллигенции, ни коим образом не можем… так сказэть… разделить Ваши… политические и фи-ло-соф-ск-и-е взгляды. В то время как вся наша харьковская интеллигенция по мере своих … так сказэть… скромных сил старается служить великой идее Про-грэ-эсса, Вы, гэ-эниальный художник слова, утверждаете в своей статье такой-то…»
И так далее, и тому подобное.
И вот что мне (как представителю харьковской интеллигенции) пришлось не по сердцу:
1. Подчеркнутая лояльность БНCа режиму.
2. Поддержка войны в Чечне.
3. И… как ни странно, то, что он сам считает своей заслугой: абсолютная погруженность в Учительство.
По первым двум пунктам, надеюсь, все ясно.
(В СТАТЬЕ ОПИСАНА СИТУАЦИЯ ПРИМЕРНО 2005 ГОДА. ПОСЛЕ ПОСАДКИ МБХ БНС С ВВП РАЗОШЛИСЬ. М. МЕТС).
А теперь о пункте три.
IV
Учительство, извините, – кого? И чему?
Да и нужен ли взрослым сорока-с-чем-то-летним мальчикам Учитель? Чьим учеником был Толстой? А чьим – Гоголь? Или даже Писемский?
Когда вы наедине с самым важным – т. е. с чистым бумажным листом или женским распахнутым лоном – какой вы, к чертям, ученик? Какие здесь могут быть школы и ранги? Ведь посредством этого самого-самого вы выражаете только себя самого – кривого, косого, хромого, не очень талантливого – но ТОЛЬКО себя. Какого больше не будет.
Вы меня поняли?
Случится еще один Большой Взрыв, сгинет эта Вселенная, самое время испортится и пойдет по кругу, но именно ВАС – кривого, косого не очень талантливого – НИКОГДА уже больше не будет.
Правда… все это лирика.
А ежели перейти на прозу, то можно считать знаменитые струговские Семинары простыми производственными совещаниями поставщиков достаточно качественных фантастических текстов. И тогда все становится ясно. Есть некий ремесленный цех. Есть тщательно скрываемы цеховые секреты. Есть Верховный Магистр. Есть мастера. Есть подмастерья.
И весь их широко разрекламированный конфликт с Мариниными и Донцовыми – это простое противостояние средневековых ремесленников массовому фабричному производству.
Не меньше, но и не больше.
Вполне почтенное противостояние. Но не надо при этом тревожить теней ни Булгакова, ни Гоголя.
V
И, наконец, – чуть-чуть человеченки. Так сказать, о личном.
Вы, надеюсь, не против?
Ну-с, я начну-с. Дело было давно. Тому назад лет восемь. Случилось оно на одной литераторской собирушке. Что-то там мне понравилось, что-то – не очень. Хотя не понравившегося было, увы, намного больше. И я доподлинно помню, что самой раздражавшей меня там деталью был – я сам. Я производил впечатление чего-то явно и безусловно лишнего. И свойственное всем художникам бескорыстное стремление к совершенству требовало это лишнее удалить. (Что я часика через полтора и проделал).
Но это все лично мои заморочки, коими я, ей Богу, не посмел бы тревожить читателя, если бы… если б мое тогдашнее раздражение не породило некий общественно значимый выхлоп, из которого и родилась эта статья.
Итак, я был не в духе. И больше всего, как уже сказано выше, меня раздражала моя собственная личность. Но, кроме этого, меня раздражало еще очень и очень многое. Ну, например, висевший в зале плакат мироновской «Партии жизни».
Выглядело это несколько сюрреалистически. Вот величественный А. Чепуров. Вот глубоко уважаемый мной Вадим Сергеевич Шефнер. Вот бородатый и хмурый САМ (А. И. Солженицын). А вот – господин Миронов. А рядом с ним – навечно вошедший в историю выхухоль.
Мда-а.
Хотя по человечеству оно и понятно. Живем не на облаке, недвижимость в центре стоит дорого, и, чтоб своевременно продлевать договор с КУГИ, требуется очень и очень серьезная крыша. Здесь и не только выхухоль на стенку повесишь.
Короче, бродил я по этому благородному писательскому собранию и вовсю истекал негативом. И вдруг наткнулся на стол. Обычный письменный стол. Типа моего. Хотя, конечно, и чуть покрасивее.
На столе стоял портрет Аркадия Натановича. Молодого. Улыбчивого. Видимо, это был его стол. Над столом возвышалась табличка: «Экспонаты руками не трогать». Но подходить и смотреть было можно.
Не буду скрывать: в груди потеплело. А к горлу подкатил комочек. Вспомнилась извилистая биография А. Н.
Его долгая служба в армии. Его сравнительно поздний дебют. Сравнительно ранняя смерть. Естественно, взволновал вопрос: вещи подлинные?
– Вещи хоть настоящие? – спросил я одного своего коллегу.
– А черт его знает, – ответил тот, – но вот кресло точно его.
И он показал рукой на стоявшее в противоположном углу комнаты кресло.
Собственно, это было не просто кресло. Это был без пяти минут императорский трон. Двухметровое стуло из красного дерева. Типичная личная вещь какого-нибудь модного автора Прекрасной Эпохи. Типа Эмиля Золя. Или Леонида Андреева. Над сиденьем болталась картонная бирка: «Личное кресло Бориса Стругацкого».
– Вот странно, – подумал я, – живой человек выставил на обозрение свое личное кресло. И кресло какое-то… странное. Ну да, ладно-ладно. Очевидно, между братьями существовала определенная разница. Два мира, так сказать, – два Шапиро.
И я продолжил осмотр Аркадий Натановичева кабинета. В домах, где я ощущаю себя чужим, я инстинктивно тянусь к вещи максимально мне близкой – т. е. к библиотеке. Вот и в этом писательском клубе, где я чувствовал себя, как уже говорилось, существом инородным, я просто прилип к выставленной там библиотеке Аркадия Натановича. Хорошая библиотека. Рабочая. И подбор книг тоже очень хороший – случайный. Никаких тебе многотомных собраний сочинений. За исключением почему-то Горького. Зачем нормальному человеку тридцатитомник Горького? Но здесь, очевидно, аукнулась советская школа.
А вот еще одна странность – ни единой английской книги. А ведь Аркадий Натанович свободно читал по-чухонски. Это Борис читает, как и все мы, со словарем, а вот Аркадий… Опа! Еще одна непонятка. Видео, блин, кассеты.
«Митинг у Мариинского…»
О, Боже какая древность: перестройка, гласность, «фа-шизм не прой-дет!!!». «Митинг у Мариинского. 2000 год. Писатели против доллара».
Т. е.?!
Какой, на хрен, двухтысячный? Ведь Аркадий умер в 91-ом.
И здесь я наконец-то ПОНЯЛ.
Понял, почему не было книг на английском.
Понял, почему, Аркадий Натанович вдруг поставил на стол свою собственную фотографию.
Понял, почему лежали видео, блин, кассеты.
Это был стол его МЛАДШЕГО брата.
Т. е. человек при жизни создал свой личный музей.
В таком вот аксепте.
*************************************************************
Короче, это явилось самой последней каплей. Откупившись от уже начавших гулять писателей бутылкой «Чинзано», я извинился и убежал.
VI
А дома меня ждала жена. Ждала, как ждут все на свете жены возвращающихся с корпоративных вечеринок мужей: загодя страдая, ревнуя, на сотни ладов репетируя фразу: «Где ты шлялся, скотина?!!!» – и т. д. и т. п.
Согласитесь, что явиться на три часа раньше и абсолютно трезвым – значило оскорбить ее как женщину.
И я завернул в какое-то центровое кафе и основательно там нарезался. Между прочим, в этом кафе я не чувствовал себя лишним. Там, в ресторации, такому вот сравнительно хорошо сохранившемуся папику, такому не особенно считающему рубли дорогому гостю были искренне рады. И подносившая мне четвертый стакан коньяка подавальщица очаровательно тупила глазки и явно ждала от меня каких-то действий. Но я не нарушил клятвы супружеской верности.
Я просто сбежал.
Разыграл Подколесина.
Дыша перегаром, я вышел на Средний. Побагровевшая морда сияла, но хмеля в мозгах практически не было. Стрелки часов застыли на без пятнадцати двенадцать.
«А почему бы, – вслух думал я, – почему бы, собственно, благородному дону и не создать свой личный музей?
Тем более, что ученики – просят.
– Вот вы, товарищ, – обратился я к прохожему, – вы ведь, конечно, читали книгу «Братья Стругацкие. Время учеников»? Синяя такая книга. Толстая. Там этих учеников – штук сорок. И все-все – просят. А сердце не камень.
Прохожий шарахнулся.
А я поплелся к метро. Нужно было успеть на последнюю электричку.
*****
ПРИЛОЖЕНИЕ №1
РЕЦЕНЗИЯ НА РОМАН С, ВИТИЦКОГО «БЕССИЛЬНЫЕ МИРА СЕГО»
Вообще-то так не бывает. Человек в семьдесят лет не может написать свою лучшую книгу. И я – после предыдущих полуудач: после "Одержимых злом" и "27-ой теоремы этики" – раскрывал этот толстый томик с опаской. А ну как полуудачи сменятся полным провалом? Все-таки семьдесят лет, потеря соавтора, резкая смена эпох – все это не шутки.
И первые шесть-семь страниц эти мои опасения подтвердили. Какие-то наскоро переписанные юношеские дневники, какие-то слишком картинно выписанные бандиты: "попятил бугая", "идолище поганое", а потом – во второй главе – изумительная картина оттепели и схваченная вечерней изморозью дорога и восхитительная в своей омерзительности комнатка Ядозуба и "неуловимо припахивающий говнецом" дом престарелых – короче, потом завлекло, подхватило и очаровало так, как может очаровывать лишь настоящая ЛИТЕРАТУРА и как не очаровывало уже лет пятнадцать-двадцать.
Автор этой рецензии, чего там греха таить, тоже изредка балуется изящной словесностью, и, перелистывая дрожащей рукой "Бессильных", он все время, как попка, твердил: "И на хрена мы нужны, ежели семидесятилетний старик кладет нас всех на лопатки одною левой?"
.
