История моего падения

       История моего падения
       (фрагмент романа «Записки лузера»)

Среди многих и многих проблем, всю мою жизнь волновавших меня, была и такая: а куда, извините, делся уэллсовский Путешественник во Времени? Из романа мы знаем, что он так и не вернулся в свою викторианскую Англию.
Но вот куда он попал?
А?! Куда?
Проблема начала волновать меня в третьем классе. Тогда, в середине третьего класса я за ночь прочел «Машину Времени» (кстати, прочитанная мною книга была особенной: на стр. 24 текст в ней неожиданно обрывался и повествование начиналось еще раз, после чего доходило до стр. 49, без всяких объяснений перескакивало на 53-ую и следовало далее уже без приключений), итак, я за ночь прочел «Машину Времени», понял из прочитанного едва ли треть и…
Но сначала нужно чуть-чуть объяснить читателю, что за человеком был автор этих строк в третьем классе.

* * *

В третьем классе я был убежденным антисоветчиком. Причем более или менее убежденным антисоветчиком я был именно только в третьем классе. В классе первом-втором я был умеренно пламенным октябренком, а в четвертом неожиданно ссучился и стал членом районного пионерского штаба. Но вот в середине третьего класса я был, повторяю, законченным диссидентом. Настолько законченным, что даже рисовал карикатуры на Косыгина и Брежнева. Вышеназванные карикатуры (бывшие точной копией карикатур в газете «Правда», с поправкой на то, что вместо дядьки в цилиндре там был изображен дядька с бровями, а вместо ястребоклювых израильских агрессоров на них фигурировал невзрачный мужик с бородавкой, подписанный для верности поперек живота: «Косыгин»), так вот, вышеназванные карикатуры я даже разбросал однажды по родной Перевозной, высунувшись из окошка собственной комнаты.
В прочем, никаких особых последствий эта глупость моя не имела.
(Потом, в самом-самом начале 90-ых я даже всерьез подумывал подать в Петросовет соответствующие документы и выхлопотать себе какую-никакую, а пенсию. Но – поленился).
Итак, в 1972 году я был убежденнейшим диссидентом. К диссидентству меня подтолкнули два человека: Роберт Джеймс Фишер и наша соседка Виктория Викторовна. Роберт Джеймс Фишер разгромил нашего Т. Петросяна, а Виктория Викторовна использовала этот факт в целях разнузданной антисоветской пропаганды.
Виктория Викторовна была пожилая и одинокая еврейка с усами. Собственных детей у нее не было, и она их очень любила и — одновременно — ужасно боялась, из-за чего, когда мы вместе с матерью зачем-то зашли к ней в квартиру, Виктория Викторовна сперва напоила нас чаем, потом всучила лично мне шоколадку … а потом… а потом вдруг завела довольно-таки странный разговор: о литературе.
— Ты любишь читать? – спросила меня она.
(Дурацкий вопрос. Ну вроде: ты любишь дышать? писать? пукать? какать?)
— Люблю, – ответил я. — Кто ж не любит.
— А какая твоя самая любимая книга?
— «Гамлет».
— Хм… – удивилась Виктория Викторовна. — А… а почему?
— Там классно на шпагах машутся.
— Хм, — опять недоуменно пожала плечами Виктория Викторовна, — …а что ты еще любишь, кроме… кроме «Гамлета»?
— Люблю рисовать. Люблю нырять с открытыми глазами. Но это все раньше. В молодости. А сейчас я больше всего на свете люблю играть в шахматы.
— И ты хорошо играешь? — спросила меня Виктория Викторовна.
— Да, нет, не очень, — честно признался я. — Немного не хватает ума. И еще я жутко психую, когда проигрываю.
— Хм… Это плохо. Человек обязан уметь владеть собой.
— Я знаю, но у меня не выходит. Я очень нервный.
— Хм… — вконец растерялась Виктория Викторовна. — Но ты все-таки должен научиться держать себя в руках.
— Угу, – согласился я, — должен.
Мы помолчали.
— А вы следите за матчем, Виктория Викторовна?
— Каким матчем? — в очередной раз удивилась она.
— Петросяна с Фишером.
— Ах, это ты про Роберта, — некрасивое лицо Виктории Викторовны вдруг озарилось какой-то странной полуулыбкой. — Ну, да… слежу… потихонечку…
— А жалко да, Виктория Викторовна, что наш Петросян проигрывает?
— Да, нет, — вдруг ответила Виктория Викторовна, — не жалко.
— По-че-му?!
— Ну…потому… что я болею за Фишера.
— За ко-го?!!
— За Фишера.
Вот так Виктория Викторовна! Пришел мой черед удивляться.
…Наконец собравшись с духом, я прошептал:
— А разве так… можно?
— Можно, — убежденно кивнула седой головой Виктория Викторовна, — иногда можно.
— Но, Виктория Викторовна, — не унимался я, — но Петросян же за нас, а мы… мы за мир во всем мире!
— А Фишер? — улыбнувшись, спросила Виктория Викторовна.
— А Фишер – он за… фашистов!
— Ну, почему за фашистов, — недоуменно хмыкнула Виктория Викторовна. — Причем здесь фашисты. Ведь это просто игра. А Фишер он…молодой. А Петросян очень старый и… не-сим-па-тич-ный.
        И на тонких губах Виктории Викторовны вновь заиграла загадочная полуулыбка.
Да она же в него влюбилась! Она была просто-напросто влюблена в этого Роберта Фишера.
Вот это да!
Вот так Виктория Викторовна!!!
— Понимаешь, Миша… — продолжила она, но я ее уже больше не слушал…

* * *

  …Болеет за Фишера, — возвращаясь домой, все думал и думал я. — Странная она какая-то. С усами. И болеет за Фишера. Говорит, что так можно. Иногда. Нет, какая-то она все-таки странная. Наверное, просто дура. Дура психическая.
Но семя сомнений уже было заброшено.
И мало помалу оно проросло. Оно проросло в моей детской душе, ибо принявшая его душа была душой потенциального отщепенца и диссидента. И в следующем матче — со Спасским я уже не только и сам вовсю болел за Фишера, но и мало помалу из умеренно пламенного октябренка превратился в воинствующего антисоветчика, рисующего карикатуры на Брежнева.
И во всем была виновата Виктория Викторовна.
А так же Роберт Джеймс Фишер.
А так же (хотя мне даже сейчас нелегко объяснить эту связь) частично была виновата прочитанная мною в это же время книга — уникальное издание «Машины Времени», где на стр. 24 повествование начиналось сначала, доходило до страницы 49, а потом перескакивало на 53-ую.

* * *

А несколько месяцев спустя мы отправились на задний двор рыть клады. Почему мы отправились рыть их именно на задний двор? Ну, как-то глупо было на нашем собственном дворе рыть клады. Они там все давно вырыты. Вот нам и пришлось забираться подальше.
(Правда, был еще довольно многообещающий в смысле кладов полуразрушенный старый дом у Банного мостика. Но в нем, как гласила молва, обитали садисты. Они ловили детей и резали их на кусочки бритвами. Здесь уже не до кладов).
И вот мы пошли на довольно перспективный в смысле кладов и относительно безопасный в смысле садистов задний двор и там — в на редкость заманчивом закоулке между гаражом и кирпичной стенкой — занялись интенсивными поиском сокровища. Пришли мы туда втроем: Герка, я и еще один парень, имени которого мне через тридцать лет не вспомнить, ибо даже тогда все звали его исключительно по кличке: «Дурдом» (сокращенно — «Дурик»).
Этот самый Дурдом был той еще сволочью.
Он лишил меня звания Главного Психа.
Это почетное звание перешло к нему после того, когда будущий Дурик, подравшись с Яшей Портным, укусил его за нос, да так удачно, что из носа у Яши фонтаном забила алая кровь, и Яша, всерьез испугавшись, что умирает, тут же помчался домой, к мамочке, после чего из дома, естественно, выскочила тетя Рая и чуть не до ночи гонялась за Дуриком, размахивая половником.
Короче, Дурик — он и в Африке Дурик. Ну, а мне, как не выдержавшему конкуренции, пришлось опять становиться нормальным.
…Итак, мы пошли на задний двор, где, выбрав уголок позаманчивей, часа полтора от души покопались, после чего устав, как собаки, совсем уже было решили идти домой, как вдруг — и не кто-нибудь, а именно я — наткнулся ножом на огромный мраморный камень, наверняка скрывавший под собою сокровище.
Или подземный ход.
На счет подземного хода нас надоумила тетя Рая. Дело в том, что к нашим раскопкам на какое-то время присоединялся и Яша Портной. Но прокопав минут с двадцать, Яша устал и вернулся домой, к мамочке, где тут же, естественно, обо всем проболтался тете Рае, после чего тетя Рая его тут же, естественно, выпорола и заперла на замок.
И вот томящийся под домашним арестом Яша и выбросил нам из окна накарябанную чернильным карандашом записку:

Мама сказала чего роитись еще провалитись.
Она сказала что там есть Подземный Ход.

Тетя Рая — взрослый человек. Как не поверить тете Рае? И то, что под мраморным камнем скрывался Подземный Ход, можно было считать фактом почти что доказанным. Но вот куда он ведет?
И здесь меня осенило:
— Он ведет в Большой Дом! — выпалил я.
— В какой Большой Дом? — удивился Герка. — В какой такой Большой Дом, Профессор?
(В глаза и, особенно, если ему от меня чего-нибудь было надо, Герка всегда называл меня «Профессором». А за глаза и, если не надо, употреблял дворовую кличку «Гандон»).
— Ка-а-ак, мужики, — торжествуя, продолжил я, — вы чего, в натуре, что ли, не знаете, что такое Бо-ольшой До-ом? Ну, я просто охуеваю с вас, мужики! Да чего вы вообще тогда знаете?
— Не тяни, Профессор! — недовольно прикрикнул Герка.
— Короче, так, мужики, Бо-о-ольшой До-о-ом…
— Это который на Литейном?
— Ага. На Литейном. Так вот Большой Дом — это Кэ-Гэ-Бэ!
— Кэ-Гэ-Бэ?
— Ага. Кэ-Гэ-Бэ! Они там, в Кэ-Гэ-Бэ всех-всех держат в подземных темницах! Там, в этой страшной подземной темнице целых тысяча сто прорытых вниз этажей!
— А кого они там держат? — побледнев, спросил меня Герка.
— Тех, кто сочиняет анекдоты, — торопливо пояснил я, — сочинит человек анекдот, его хуяк — и в Кэ-Гэ-Бэ! Там его сначала, ясное дело, пытают: вырывают ноздри, жгут пятки огнем…
— Как в королевской Бастилии?
— Ага. Только Бастилия — это хуйня! Когда это было? В каменном веке! Теперь Кэ-Гэ-Бэ. Так вот, если человек во всем признается, его выпускают, т.е., конечно, не выпускают… расстреливают! А вот, если не признается, его продолжают держать в подземной тюрьме: сначала на пятом этаже, потом на пятьдесят пятом этаже, потом на девяносто девятом, а в конце он оказывается на самом-самом последнем тысяча сто восемнадцатом и проваливается в кипящую подземную лаву. Вот что такое Кэ-Гэ-Бэ!
— Да-а… — прошептал зачарованный моим красноречием Герка.
— Хм-хм-хм, — скептически вымолвил Дурик и поправил красивые импортные очки. — Ма-ло-ве-ро-ят-но.
Ну, уж этого «хм» я прощать Дурику не намерен. Мало того, что он лишил меня звания Главного Психа (а это почетное звание, кроме сугубо морального удовлетворения, приносило и некоторые чисто практические дивиденды: с Главным Психом считалось хорошим тоном не драться, а стремительно от него улепетывать, оглашая весь двор преувеличенно громкими криками: «Ой, боюсь! Боюсь! Боюсь! Боюсь!») так вот, мало того, что он лишил меня звания Главного Психа, но сейчас этим своим «хм-хм-хм» явно старался подмочить мою репутацию крупнейшего дворового энциклопедиста и эрудита.
       А уж этого я не простил бы никогда и никому из-за чего, гордо выставив левую ногу, отпарировал.
— Ты что, — сказал я ему, — хочешь, типа, сказать, что ты — самый умный?!
— А что? — почти не робея, выдохнул Дурик и вновь поправил свои не по годам дорогие очки.
(Дать бы ему сейчас с разворота в рыло! Но… Главного Психа бить не принято).
— Ты что, хочешь, типа, сказать, что ты самый здесь башковитый?
— Ну?
— Хочешь сказать, что ты, типа, умнее всех?
— Ну?
— И даже умнее МЕНЯ?
— А что?
— А ничего, докажи! Чем докажешь?
— Чем хочешь.
(Ах, дать бы ему сейчас с разворота в рыло! Да так, чтоб пластмассовая перемычка очков разломилась надвое и они разлетелись на две половинки!)
— Чем хочешь, говоришь?
— Ага.
— Тогда давай устроим дискуссию.
— А это как?
— Не, я то-о-орчу! Я, бля, то-о-орчу! Говорит, типа, умный, а сам, бля, не знает, что такое «дискуссия». Не, я то-о-орчу! Короче, дискуссия — это…
Я мерю соперника ненавидящим взглядом и изо всех сил раздуваю интеллектуальные мускулы.
— Короче, дискуссия — это когда человека спрашивают: «А на какой остров сослали Наполеона?», а человек отвечает: «В 1814 году на остров Эльба». А потом его спрашивают: «Чему равняется скорость света?», а человек говорит: «Триста тысяч километров в час. Доказано Эйнштейном». А потом его спрашивают: «Кто самый главный писатель по литературе?», а он говорит: «Лев Толстой, второе место у Жюль Верна». Вот что такое дискуссия. Понял?
— Понял, — кивнул своей небольшой, аккуратно подстриженной головою Дурик.
— Ну тогда спрашивай.
— А на какой остров сослали Наполеона?
(Не, Дурик — он и в Африке Дурик!)
— В 1814 году на остров Эльба, — покрутив пальцем у виска, ответил я.
— А вот и неправильно! А вот и неправильно! Наполеона сослали на остров Святой Елены!
— Да какой там Елены! На Эльбу!
— Нет, на Елену!
— На Эльбу!
— На Е-ле-ну!
— На Э-эльбу!!!
— Не, на-а Е-ле-ну! — верезжит Дурик. — На Е-ле-ну!!! А Эльба, если хочешь знать, это вообще не остров, а река в Германии, на которой наши в 1945 году дали пиздячки америкосам! Правда, Герыч?
Огромный (в полтора раза больше меня) Герка минутку-другую колеблется (все-таки, как ни крути, он считался именно моим, а не Дурика лучшим другом), а потом, вздохнув, отвечает:
— Да… правда.
(Друг — называется!)
— Да я вам книгу сейчас покажу! — уже осознав свое поражение и именно из-за этого удесятеряя мощность голоса, ору на них я. — Да я вам книгу сейчас покажу, где черным, блядь, по белому написано, что Наполеона в 1814 году сослали на остров Э-эль-ба!
— Ты, Гандоша, не кипятись… — пытается утихомирить меня Герка.
(Вот я для него уже и «Гандоша»!)
…ты, Гандоша, не кипятись и Дурика лучше не трогай. Дурик знаешь, какой башковитый мужик! Ты, Гандоша, ему не ровня.
— Это он по отметкам у вас башковитый. А по книжкам я лучше знаю.
— Ты ему и по книжкам — не ровня, — добивает меня Герыч.
И Дурик туда же:
— Да ладно-ладно, Профессор. Учись проигрывать.
(«Учись проигрывать». Ах, ты, сволочь…
«Учись проигрывать».
Хуяк — и левым кулаком правому стеклу!
Хуяк — и правым кулаком по левому!
ОБА СТЕКЛА — ВДРЕБЕЗГИ.
«Учись проигрывать».
Хуяк — и предателю Герке апперкот прямо в челюсть!
Правда… правда, огромный и сильный Герка и троих-четверых, таких, как я, не напрягаясь, положит).
— Нет, ко-неч-но, — истекая иронией, словно раненный боец — кровью, продолжаю я, — нет, ко-неч-но, если у вас тут за-го-вор…
— Какой такой заговор? — удивляется Герка.
— Но вы же с Дуриком из английской школы. А я...
— Ну?
— А я… из обычной.
— Ты чего, Гандоша, окончательно чокнулся?
— Ну, у вас же школа о-со-бен-на-я. Вы же ин-тел-ли-ген-ты…— выговариваю я и внутренне готовлюсь к тому, что Герка меня сейчас ударит (а у Герки удар – о-го-го! Однажды он с одного раза вырубил Перебаскина из пятого класса). — Ведь вы же, блин, оба…
(Вот сейчас и ударит).
        — Мужики! Мужики!!! — прерывает нас истерический возглас Дурика.
Мы оборачиваемся.
На Дурике нет лица.
Вернее, у него сейчас именно ТАКОЕ лицо, какое было у него полгода назад, когда он чуть-чуть не откусил полноса Яше Портному: морда вся белая, губы прыгают, глаза за стеклами дорогих очков размером с будильник. Дурик тычет рукой куда-то нам за спину.
Мы переводим взгляды туда.
Прямо за нашим импровизированным раскопом возвышается нечто, напоминающее небольшую телегу, сделанную из черного дерева и хрусталя. Посередине телеги сидит одетый в парадно-выходной костюм человек и, безуспешно дергая за какую-то намертво заевшую ручку, обреченно выкрикивает:
— Вотантри ату тром? Вотантри ату тром? Вотантри ату тром?
       Хм… Человек кричит не по-русски. И даже не по-английски (иначе бы Герка с Дуриком его поняли). Судя по всему, он кричит по-французски. Или по-итальянски.
— Раша? — еще громче кричит человек. — Изит Раша?
Ну, что такое «Раша» даже и я знаю.
— О, я-а! Я-а! — отвечаю я по-иностранному. — Даз ист Раша. СоветИк Юнион.
— От эйдж? От эйдж? — вопрошает меня водитель хрустального кара.
— Нихт ферштейн! — пожав плечами, отвечаю я.
После чего разворачиваюсь за помощью к приятелям:
— Герка, Санька, а вы не знаете, как будет «не понимаю» по-иностранному?
При этих моих словах Герка вздрагивает и начинает медленно-медленно говорить:
— Итс вэ… Нет! Не так! ...Итс ви энд ов вэ найнтиф… Итс ви энд ов вэ твентиф сенчури нау.
— Квэк квок? — во всю глотку кричит человек. — Квэк квок брик брак? Хау тити тату?
Ни Герка, ни я ни хрена не понимаем.
— Плиз, спик э бит мо слоули энд э бит мо дистинктли, — трусливо шепчет из-за широкой Геркиной спины Дурик, и здесь… здесь непонятный человек исчезает.
       …Он исчезает — совсем и навсегда. В загаженном треугольнике между гаражной стеной и кирпичным уступом брандмауэра остается лишь голая, ровная, поросшая молодыми лопухами земля. И только оставленные странной телегой три черные вдавлинки свидетельствуют о том, что нам все это не приснилось.
— Что это было… кино? — еле слышно шепчу я.
Герка недоуменно пожимает плечищами.
— Спокойно, мужики! Спокойно! — чуть подрагивая левой щекой, верезжит Дурик. — Спокойно, мужики! — его тонкие губы продолжают плясать. — Это был иностранный… шпион. Мы должны написать заявление и отнести его на… на Литейный!
— В Большой Дом? — удивленно переспрашиваем мы с Геркой.
— Ага. В Большой Дом! — облегченно выдыхает Дурик.
И нас вдруг накатывает волна какого-то странного спокойствия. Нам всем вдруг становится очень и очень радостно оттого, что где-то там, на Литейном существует Большой и Страшный Дом, а в нем – Подземная Тюрьма на тысяча сто восемнадцать этажей. И пока стоит этот Дом, нам не страшны никакие шпионы. Нас — и меня, и Герку, и Дурика,— вдруг обволакивает чем-то очень мужским и надежным, что исходит от слов «Большой Дом». И это мужское и очень надежное как-то очень естественно смешано с тем млечным, теплым и добрым, что исходит от вроде никак и не связанного со словами «Большой Дом» слова «Родина»


Никакого заявления мы, конечно, не написали. Но активно расползшиеся по микрорайону слухи в конце концов привели к тому, что директор моей (не английской) школы Пал Палыч однажды вызвал меня к себе в кабинет и почти целый урок допрашивал, а не ходил ли я часом к гостинице «Советская» и не фарцевал ли у иностранцев жевачку.

       С полным текстом романа можно ознакомиться здесь: http://www.ozon.ru/context/detail/id/3787834/