А на том берегу
Незабудки цветут,
А на том берегу
Звёзд весенний салют,
А на том берегу
Мой костёр не погас,
А на том берегу
Было всё в первый раз.
Рыбчинский Ю.
ПРЕДИСЛОВИЕ
Поезд лязгнул вагонами и остановился. Затих стук колёс, и на долю мгновенья мир наполнился тишиной. Но тут же послышался простуженный голос проводника: «Стоянка двадцать минут». В моём уютном купе я, меж явью и сном, приподнялся нехотя с тёплой постели и рассеянно посмотрел за окно. После ночной темноты еле светлело... Шёл мокрый снег... На пустынном перроне скупо блестел одинокий фонарь. Поблизости ни души... Зрелище наводило скуку. Лёгкая дрожь пробежала по плечам, и мне захотелось снова нырнуть под одеяло, с головою зарыться в подушку, чтоб досмотреть свои сладкие сны.
Вдруг в дверь коротко постучались. А секунду спустя она внезапно растворилась настежь, и, с порога спросив разрешения, в купе, как что-то воздушное, впорхнула лёгкая станом молодая женщина. Глянув рассеянно на меня, она в полголоса произнесла: «Здравствуйте», затем положила свою дорожную сумку и, не ожидая ответа, вмиг исчезла за дверью, растворившись во мраке... Я вновь посмотрел за окно, в предрассветную тьму сквозь падающий снег, и теперь увидел, что вблизи нашего вагона стоял мужчина — приятный лицом, спокойной внешности, на вид лет пятидесяти. Весёлая кротость сияла во взоре его.
Тонким движением мысли отметил я про себя: «Вместе с таким человеком уютно всегда и надёжно по жизни».
А тем временем к тому мужчине лёгкой стопой подошла моя будущая попутчица. Остановилась. И как-то вопросительно-потерянным взглядом принялась смотреть ему прямо в глаза. В ответ он стремительно обнял её, коснулся губами мокрых от снега волос и нежно прислонил к груди, как самую желанную драгоценность на свете. Так теперь и стояли они, не шевелясь и ни о чём не говоря, словно врастая друг в друга навечно...
А я смотрел на них и смотрел. Снег тихо и ласково обцеловывал их фигуры, укрывал чистым белым покрывалом головы, плечи и рукава. И по мере того как оба они становились всё белее от снега, казалось, что их уже не двое, а единое целое...
«Кто бы ни были эти люди», — заключил я тогда для себя — «они любят друг друга, и любят по-настоящему...»
Нежданно вокзальный громкоговоритель сонным голосом известил об отправке нашего поезда. Они не шелохнулись. Тогда вмешался вагонный проводник, сердито призывая отъезжающих занять свои места: «Пожалуйте садиться!». Женщина с неохотой оторвала голову от плеча мужчины и снова вопросительно посмотрела ему в глаза. Он ещё крепче обнял её всепоглощающим объятием, а после нежно принялся целовать её глаза, щёки, губы, руки... Затем распахнул куртку, вынул из внутреннего кармана конверт и протянул его ей. Она взяла... И уже силясь улыбаться сквозь обильные слёзы, отчаянно-влажными глазами страстно взглянула в очи мужчине. В том взгляде читались растерянность, отчаяние, невыносимая боль... Потом она ещё раз поникла головой в его объятия, прижалась всем телом и в следующий миг крепко обняла его, подарив благодарный, упоительно-продолжительный горячий поцелуй. А затем повернулась и побежала к двери уже отходящего поезда...
Едва войдя в купе, она на мгновение растерянно взглянула на меня, но тут же поспешным шагом подошла к окну и внимательно посмотрела на перрон. После этого растёрла ладонью дрожащую на щеке слезу, сняла куртку, села за столик. Но, видимо, невыносимая тоска, словно нежнейший друг, обняла её своим холодным одиночеством. Тогда она ещё раз тревожно отёрла слёзы, поспешно раскрыла конверт, который держала у груди, вынула исписанные листы и погрузилась в чтение...
Я тоже взглянул в окно: вагоны, вздрогнув, покатились, поезд набирал скорость. Всё быстрее мелькали пригородные постройки. Светало... И я решил снова прилечь и, укрывшись ещё тёплым одеялом, под мерный стук вагонных колёс помечтать о своём. Но не тут-то было: едва взглянув на женщину, я вмиг забыл о столь приятном решении...
Перед моею попутчицей лежал вскрытый конверт — он был не подписан, а в руках она держала три листа. Бумага была стандартных размеров, приятно-тёплого жёлтого цвета (обычно такую используют для документов особой важности). Все три листа от края до края с обеих сторон были исписаны яркими разноцветными чернилами мелким шрифтом. Как я скоро узнал, это было письмо ей от него...
Она читала со всепоглощающим искренним любопытством — так, словно в её руках был не простой клочок бумаги, а живой и драгоценный комочек радости и боли, трепетно-живая душа того дорогого человека... Она читала, и я видел, как быстро мелькали её мысли, отражавшиеся на открытом лице. Вся она была в страстном возбуждении от внезапно нахлынувших чувств, потому как снова и снова принималась перечитывать письмо — ещё и ещё, по нескольку раз. Очевидно, угадывая тайный смысл, она старалась проникнуться размышлениями автора. Порой, остановив взгляд и надолго задумавшись, всею душой переживала прочитанное и бережно вносила дорогие слова в своё беспредельно распахнутое доброе женское сердце. Иногда анализировала отдельные словосочетания, осмысливая их значение. Часто останавливалась — видимо, над тем, в каком порядке в предложениях размещены запятые и точки, угадывая через них настроение писавшего...
На протяжении всего времени её выражение лица менялось: то глаза меркли и сужались тоскливо, с болью от чего-то грустного, то разгорались и переливались всеми цветами радуги, то увлажнялись тёплой слезой. Иногда её озаряла особая улыбка, и тогда взгляд страстно загорался, грудь дышала любовью, лицо застенчиво краснело — очевидно, в письме шла речь об их чистых, прекрасных интимных тонкостях. В такие минуты взгляд её устремлялся куда-то далеко за окно, и чувствовалось: там она видела не придорожные пейзажи, а бесчисленно важные подробности минувших событий, венок тех сладких минут, что были так дороги её сердцу...
Глубоко погружённая в свои переживания, она не замечала вокруг никого и ничего.
Я же, неотрывно созерцая её чистое, привлекательное лицо, выразительные глаза с длинными ресницами, растворился в этом созерцании и сам не ведая того, интуитивно считывал с них всё, о чём писалось и что происходило у неё внутри. Однако, как обнаружилось после, даже моя вездесущая проницательность спасовала перед яркостью реалий всего, что впоследствии узнал я из её рассказа...
...Поезд начал убавлять ход, послышался визг тормозов, остановились колёса. Полуочнувшись и машинально взглянув за окно, я потрясённо возвратился к действительности: раньше я уже ездил этим маршрутом, и название станции говорило о том, что с того момента, когда моя попутчица вошла в купе и до этой остановки, прошло примерно два с половиной часа!.. Стало быть, всё это время она разбирала письмо, а я всё это время внимательно за нею наблюдал, анализировал происходящее, и… Признаюсь, наблюдая за ней, я мимолётом вспоминал и о собственной, зазвучавшей когда-то давно мелодии сердечных дел. Ну и ну!..
Поезд остановился, а я, не скрою, вдруг почувствовал себя немного огорчённым. Но не только потому, что наблюдение моё прервалось, а ещё и потому, что оно исподволь растрогало во мне что-то личное, давнее. Я вспомнил о своём миновавшем, и тихо, милая грусть прокралась в душу... Впрочем, если оглянуться вспять, можно сказать, что по-настоящему этого почти и не было — ну и полно об этом. Но, как ни странно, благодаря тем воспоминаниям мне стала ближе и понятней молодая женщина, сидящая передо мной.
Снова вагон всколыхнулся. Поезд тронулся дальше, колёса привычно застучали.
Я перевёл взгляд с окна на попутчицу. И наши глаза встретились. От её взгляда мне показалось, что глубоко внутри моей собственной души что-то дрогнуло и перевернулось. Встрепенулась на мгновение и она — как объятая неосознанным страхом птица. Вероятно, в моём взгляде она увидела отражение своего собственного мира и почувствовала, что я был свидетелем её тайных дум.
Мы молча смотрели друг на друга. Её бездонные серо-голубые глаза пугали меня бесконечной пропастью души. И хотя совесть моя была чиста, я всё же чувствовал некоторую неловкость и ждал, что скажет она. А она, немного справившись со смущением, пришла в себя и теперь смотрела спокойно и доверчиво. И вот — она подарила мне улыбку. Я ответил тем же. Мы улыбались, продолжая молчать!..
Обоюдное молчание тянулось несколько долгих секунд. Это успокоило меня, и тогда, улыбнувшись всею возликовавшей душой, я задал ей прямой и откровенный вопрос — как будто теснота купе и более чем двухчасовой сеанс немого чтения давали мне на это право. А может быть, просто каким-то шестым чувством я уловил, что отказа не будет.
Я вежливым голосом, со стойкою верой в успешный итог, спокойно произнёс:
— Помилуйте, и если не сочтёте дерзостью с моей стороны, мне хотелось бы спросить: там, на перроне... — при этом я качнул головой в сторону окна, — там, с тем приятным мужчиной... это было расставание... надолго ли... и почему?
Сначала она вздрогнула и напряглась. На секунду во взоре её появился испуг и неизбывная тоска. Изучая моё лицо, она сделалась ещё бледнее. Затем, раздумывая, опустила ресницы и некоторое время молчала. Но сила моих добрых намерений, казалось, победила. Её глаза увлажнились, из груди вырвался трепетный вздох. Следом она печально улыбнулась, слегка пожала плечами и, глядя мне прямо в глаза чистым и твёрдым взглядом, почти шёпотом произнесла:
— Мои родители... они против нас...
Произнесла и умолкла. Лицо её было растерянным, как у заблудившегося ребёнка, а в глазах читалась глубокая, невыносимая для меня печаль.
По натуре я добряк и романтик, и сострадание острым осколком резануло мне душу. К горлу подступил ком. Глядя ей в глаза, я чувствовал себя обязанным утешить её, помочь, сделать этому доброму человеку что-то приятно угодное. Ей-богу! Но что? Что?.. Добрую минуту я напряжённо размышлял над этим, как вдруг с моих губ сами собой торопливо сорвались дружелюбные, сочувственные слова:
— Вот вздор, глупости какие! Вы о себе подумайте. Да-да-да! Это Ваша жизнь, и распоряжаться ею лишь только Вам. Поверьте мне, я уверяю Вас — лишь только Вам! Скажу вам по чистой совести: человек волен сам выбирать и мир, и страну, в которой ему жить, и того человека, с кем делить дорогу. И ту единственную жизнь, какой он волен жить по-своему. Всё, почти всё можно приобрести, но милую сердцу любовь, потеряв, возвратить невозможно…
Я на миг умолк, лихорадочно подыскивая самые убедительные слова, а через минуту продолжил с искренним сердцем:
— Не сердись на меня за откровенность: я говорю не без опыта, зная наперёд, к чему это ведёт, потому что со мною в молодые годы нечто подобное уже приключалось. Тогда я, судьбе вопреки, зов сердца не услышал, мимо счастья прошёл и за то по сей день пожинаю плоды ошибки. Вот и Вы близки к подобной беде... — доверительно молвил я, при этом слегка покривив душой, но лишь ради утешения.
Последовало продолжительное молчание. Она, закусив с досадой губы, размышляла над моими словами, пытаясь найти ответ.
— Я обязана родителям жизнью, — наконец проговорила она кротко и неуверенно, вопросительно и отзывчиво глядя на меня.
— Ваша обязанность перед родителями в первую очередь состоит в том, чтобы быть счастливой. Они не должны приневоливать Вас совершать то, что лишит Вас личного счастья. Разве не так? Зачем терять единственную в мире любовь, к которой Вы шли всю свою честную жизнь, шли и отыскали? Не лишайте себя света лишь потому, что кто-то смотрит на это иначе. Верьте в свои силы, Вы сможете победить!.. А что Вы сами об этом думаете?
Её глаза, полные слёз, широко распахнулись, и губ коснулась лёгкая полуулыбка:
— Согласна, — минуту спустя с возрастающим волнением произнесла она, не скрывая чувств. — Я понимаю... Я так и думала, когда мы только познакомились, и верила, что наше совместное счастье возможно. Но как только родители поняли, что их дочь полюбила настоящего человека и вот-вот улетит жить к нему — пусть и в другое государство, пусть из бывшего Союза, — тут всё и началось...
Я жадно пил каждое её слово.
— Нас у родителей трое, — вздохнув после паузы, продолжила она, проникаясь ко мне ещё большим доверием. — Я младшая дочь, и ещё двое братьев. Старший занимал высокую должность, был основным кормильцем и для своей семьи, и для родителей-пенсионеров. Всё было хорошо, пока он не погиб в автокатастрофе. Мама от душевного расстройства заболела и теперь тает на глазах. Вскоре средний брат остался без работы и развёлся с женой. Теперь на моих плечах и родители, и дети старшего брата, и среднего тоже...
По мере того как она, полная молодого горя, рассказывала о семье, я отчётливо подметил: её поза, движения и взгляды свидетельствовали о том, что всё это время она думает о том мужчине на перроне, что он ни на миг не выходит у неё из головы. Меня это заинтересовало не меньше, чем непростая судьба её родственников, и тогда я — с непонятно откуда взявшейся уверенностью, что не получу отказа, — прямо попросил:
— Извините меня, я понимаю, что Вам нелегко, но всё же... расскажите мне о нём... о вашей истории. Уверен: Вам есть что рассказать!
Она чуть заметно вздрогнула. Уста полуоткрылись в намерении возразить, но, прикусив нижнюю губу, она некоторое время молчала. Нежно и просветлённо — как далёкие, сливающиеся с бесконечной синевой горы — глядели на меня её необыкновенные глаза. От их взгляда становилось тепло. Я чувствовал, что моя вера в лучшее расчистила дорогу к её сердцу, и она больше не боялась довериться.
Она вопросительно вгляделась в бесконечность за окном, словно спрашивая разрешения у кого-то, видимого лишь ей одной. Затем взором ушла вглубь себя, чтобы извлечь всю сокровенную нежность. Лицо её вновь преобразилось, в прекрасных глазах засияло что-то удивительно тёплое, и она, улыбнувшись самой себе, спокойным, необыкновенно добрым голосом начала свой рассказ. При этом всё её лицо сделалось светлым, застенчивым и по-детски открытым...
Утратив чувство времени, я не знал, сколько часов длился её рассказ, но смею уверить: никакое слово, никакая интонация её голоса не ускользнули от меня — так был я собран и заострён всем вниманием.
А она, как и при чтении письма, вновь погрузилась в события, ведя рассказ прямо, честно и ясно. Глаза её блестели от слёз душевной полноты, сдержать которые она была не в силах. Да и зачем...
Чувствовалось, что я был первым, кто услышал эту необыкновенно красивую историю любви. Меня поразило, с какой силой и зрелым состраданием она вела свой рассказ, обнаруживая редкую способность не просто выражать себя, но и становиться голосом своего возлюбленного. Чаще всего она говорила о них в третьем лице, и это напоминало не обычную беседку откровенности, а глубокую исповедь. Исповедь перед самой собой — о том, что не сложилось в прошлом и как теперь поступить, чтобы обрести счастье.
Я понимал: выбирая взгляд стороннего наблюдателя, девушка словно занималась самоисцелением. Она бережно удерживала собственную боль на расстоянии, чтобы рассмотреть её без надрыва — с удивительным благоразумием. В этом отстранённом взгляде она становилась голосом не только для себя, но и для него, находя за двоих те слова, которые в момент самой драмы были им недоступны.
Но главное заключалось в другом — её рассказ не был данью меланхолии по ушедшему. Он был проектом будущего. Она пересобирала их общую историю заново, принимая во внимание и наш разговор о родителях, именно для того, чтобы понять, как поступить теперь, когда они идут навстречу друг другу сквозь зимнюю метель.
С тех пор на жизненном пути не так уж много встречал я людей такой душевной глубины, божественной простоты и чистоты — людей, которым хочется вверить всё самое дорогое. Чаще мы замечаем их лишь в пору отчаяния, когда становится уж очень скверно.
Но у меня бывают дни, когда по таинственной прихоти та дивная мелодия нашей встречи выныривает из кладезя прожитых лет, и тогда я со сладостным волнением наслаждаюсь счастьем воспоминаний. Душа моя, замёрзшая на холоде, оживает и наполняется вечными звёздами. А в иные ночи я вижу мою попутчицу в светлых сновидениях и чувствую, что самый факт существования такого человека помогает мне выжить в унылые, растерзанные противоречиями дни. И я снова полон надежд, и собственная жизнь глядит на меня сияющими глазами.
О, если бы сейчас могло исполниться любое моё желание! Я бы встретил ту прекрасную женщину с высокой душой — она, тихая и милая, сидела бы в ночной тишине при свече, а я бесшумно застал бы её врасплох, вручив в подарок радость бытия. И мы, родственные души, весело отпраздновали бы несколько неземных часов дивной молчаливой беседой...
Всё это, должно быть, оттого, что светлые переживания той встречи навсегда остались со мной. Никакие тяжёлые дни не заставят меня забыть их. Переживания такого рода даются людям лишь однажды — и не случаем, а Божьим промыслом.
И теперь, когда время начинает сглаживать живые воспоминания, мне показалось полезным прикоснуться к тому истоку света и попытаться перенести на бумагу самое ценное, чтобы ленивое забвение не уничтожило прекрасное. Конечно, человеческая память не держит всех мельчайших деталей, а читателю, не пережившему подобного, сложно понять всю глубину. Но у меня есть воображение, с помощью которого я заполнил пробелы, не искажая сути.
Перед тем как взяться за перо, я вновь и вновь возвращался мыслями к той встрече. И вот однажды в памяти всплыло самое главное: номер телефона моей попутчицы. Он так же надёжно хранился в тайниках души, как и её пленительное имя. Вспомнив его, я, словно ликующий влюблённый, немедля позвонил ей. Позвонил с верой в смысл задуманного, чтобы испросить дозволения изложить на бумаге её историю. И был не только благословлён на успех, но и осчастливлен ещё кое-чем невероятно интересным!
Я верю, что моё толкование событий верно почти от слова до слова, ибо всё услышанное тогда в поезде и позже дополненное по телефону глубоко проникло в моё сердце. А пока я собирался с мыслями над первыми строками, мой старый верный друг и соратник — Домовичек, незримый свидетель моих долгих ночных бдений, — тихонько одобрял это начинание. Он слишком долго хранил тепло этого очага и теперь радовался тому, что другие люди тоже узнают эту чистую, светлую историю, заслуживающую жить вечно. Словно предчувствуя счастливый исход, он одобрительно похлопывал ладошкой по остывающему за день тёплому кирпичу, словно благословляя меня на путь к свету.
И теперь я шлю ей свой душевный радостный привет и покорную просьбу простить меня за то, что я сделал достоянием читателя её личную, неповторимую повесть.
СКАЗКА О ДОБРОМ СКАЗОЧНИКЕ И МАЛЕНЬКОМ ПТЕНЧИКЕ
...В тот год судьба им подарила изумительное Лето... А следом — не менее прекрасную Осень...
И хотя карусель мелодий тех давно уж в прошлом, память сохранила на годы долгие чистую свежесть ощущения истинного счастья человеческого, душевного тепла и много-много ласкового солнышка — лучи его словно руки нежные двух любящих людей.
Вот и сейчас, по прошествии лет, воспоминания о тех событиях наполняют сердца светлой радостью. И они, как семя, что спит под зимним снегом, ожидая солнце и тепло, — точно так же ожидают... они мечтают о новом незабвенном Лете...
...Неведомы законы мирозданья людям. И сколько ни пытаются они их разгадать — казалось бы, ещё немножко, и птица цвета ультрамарина будет в твоих руках, — ан нет. А поскольку и поныне нет, то остаётся лишь удивляться неисповедимым путям развития событий, надеяться на что-то светлое и, слушая тишину, научиться слышать и понимать сказки её мудрые.
Однажды посчастливилось и мне услышать одну очень добрую и мудрую сказку — всего однажды и всего лишь одну, но, уверяю вас, весьма НАСТОЯЩУЮ!..
А может, лишь только показалось, привиделось...
Но — нет!
Сейчас как было, всё здесь изложу. Но только тому из вас доверю эту необычайную, живую и страстную сказку, кто сам не на словах изведал власть настоящей и чистой любви. Тому, кому случалось в жизни, долго скитавшись туда и сюда в одиночестве, встретить человека, с которым было так хорошо, с которым живущая в сердце любовь к домашнему быту, к семейному миру с новою силой в нём пробуждалась. И снова он видел край свой родимый, и все обаяния молодости снова в прежней красе расцветали. И он, очарованной думой, обнимал безыменное, тайное счастье земное и говорил себе, отдыхая: с этим человеком сердцу будет приютно. Только переживший такую минуту поймёт, о чём эта сказка.
Где-то — за пределами доступного человеческому разуму — существует какая-то необъяснимая и неотвратимая сила, устроившая эту встречу...
Ему было сорок восемь лет, ей — тридцать два. Он жил в одной стране, она — в другой. Он был разведён, она — ещё не замужем. Утратил он веру в истинную любовь, она — ещё не ведала такой любви. Её девственное сердце безмятежным было, как чистая зеркальная поверхность широко раскинувшегося моря в тихое и ясное июльское утро.
Вот таких, на первый взгляд казалось бы разных двух людей, но душами красивых, благородных, не имеющих ни одного пятна на снежно-белой совести, мужчину и женщину, свела та сила вместе летним солнечным, удивительно прекрасным утром... Свела на непродолжительный по земным меркам срок, но в самом деле — длиною в большую и полноценную жизнь.
Ведь у людей бывает часто так: можно дожить благополучно до глубокой старости и как бы вовсе и не жить. А иной раз всего за несколько коротких дней удаётся прожить ярчайшую, во всех окрасках полноценную, настоящую человеческую жизнь.
Вот так и в то незабываемое лето случились четырнадцать дней именно такой, настоящей человеческой жизни... С чистого листа. Четырнадцать дней, которые перевернули их мир и обозначили дальнейшее...
События в те дни проворно развивались. Всё происходило так, словно были они знакомы меж собою очень близко много-много времени. Может, по прошлым жизням или ещё там как — кто знает.
И вот, как и полагается, снова встретились тем летом в жизни этой. Встретились — и сразу же узнали души их друг друга.
Было потрясающим то, что хотя и мыслили они по-своему, но ценности у них были общими, и будущее видели одинаково, словно всегда существовали единым и нераздельным целым! Легко и просто было вместе им. Привычно, радостно. Тепло, уютно. Они чувств;вали себя настолько очарованными друг другом, настолько связанными духовно, будто никогда и не было для них никого ближе, чем он — ей, она — ему.
И верила она ему, как ангел верит небесам. И он ей доверял так же искренне.
Нет ничего более прочного, чем он и она, соединенные доверием друг к другу. Ведь те двое, что смогут зажечь в своей душе пламя живой веры в себя и в партнёра по-настоящему и навсегда, создадут себе и в пустыне жизнь, полную и радостную, выше всего, чего можно достичь при всяком ином образе жизни.
Об этом знает опытный, жизнью искушенный, свободный, счастливый и честный человек!
Он называл её: «Мой маленький Птенчик». Она его: «Мой добрый Сказочник».
Их манило и влекло друг к другу. И они встречались каждый день, заранее не договариваясь...
И вот, обнявшись, плечо к плечу, шлёпая босыми ногами по прибрежной — тёплой, как чай, — морской воде, возвращались они с очередной дневной прогулки. Её прекрасное тело расцветающей женской жизни отзывалось весёлым солнечным лучом. В каждом движении, в каждом взоре её выражалась обаятельная прелесть её душевной чистоты и непорочность помыслов всесильная...
Он, взяв её за руку, как маленькую девочку, и нежно заглядывая в глаза, вопросительно ей говорил:
— Мой милый Птенчик, пригласи меня сегодня на вечернее свидание?!
А она, по-детски пряча улыбку радости, изображала серьёзный вид и, сияя очаровательной молодостью, отвечала так:
— А девоцьки первыми мальчишек не приглашают на свидания!
И, дразня очарованные взгляды, весело они смеялись. И, счастливые одним ответом на один и тот же вопрос, вновь и вновь они встречались. И в море — тёплом, словно чай, — купались и купались...
И, взявшись за руки или обнявшись, забыв совсем про всё на свете, подолгу берегом бродили. Вдыхали в себя все запахи земли. Ласкаемые ветерком, бродили с лёгкостью, весёлостью, улыбкой. Их радовало всё вокруг, все краски лета, каждый звук. В ясных глазах её он видел то выражение, ощущал к себе то отношение, от которого хотелось безмолвно петь или, улыбаясь, возвышенно молчать. Они бродили и разговаривали... говорили, говорили — ведь так давно не виделись, и столько много надо было рассказать. Он ей читал стихи, сказывал о своей жизни: вспоминал разные истории, которые с ним приключились. Она, сама того не замечая, ему отзывчиво внимала — и так долго, пока он говорил. Не оставляла без душевного ответа ни слова, ни полслова, ни взгляда, ни выражения его лица, ни жеста мимолётного. Она любила его слушать, как любят слушать музыку прекрасную и наслаждаться ею. Он говорил, рассказывал, глядел в её глаза. О, как приятно глядеть в её глаза! То были изумительные глаза! Большие, как настежь растворённые огромных два окна! И всё, что говорил он, отражалось в её доверчивых и чистых, безоблачных глазах. Всё! Он смотрел в эти глубокие, понимающие глаза — и видел в них всю сущую и светлую её. Что в сердце было у неё, то и в её глазах. Он постигал её по глазам как открытую книгу — разумел всё то, о чём она молчала, думала, переживала, чему грустила, улыбалась... Всё, что свершалось внутри её души, находило отражение в её добрых, умных, бездонных серо-голубых глазах.
Для него это было потрясающее открытие: как всё поразительно просто и как удивительно приятно, когда тебя и слушают, и понимают! И он испытывал то редкое наслаждение, которое даёт мужчине настоящая женщина, одарённая способностью впитывать в себя всё самое лучшее, что есть в её мужчине. Всё, что было в жизни у него до этого, оказалось давно канувшим в прошлое, оно мгновенно устарело и сделалось бессодержательным. Теперь все вещи обрели новый облик, смысл. Он чувствовал, что в этой удивительной женщине его ждёт что-то важное, что-то прекрасное, какое-то прояснение, даже искушение и среди прочего, возможно, сердечные волнения. Какая же без этого любовь?..
Она же, выслушав его, и о себе могла спокойно говорить: вязь тёплых её слов лилась, хотя и кратко, но ёмко, метко и легко, логично и понятно.
И ещё в ней подкупало то, как реагировала она на его вопросы: дослушав вопрос, смотрела ему в глаза своим прямым, чистым взглядом и тут же отвечала, говорила обо всём, ни капельки не пытаясь утаить, предельно кратко и однозначно. Но основное и не в этом, пожалуй, заключалось, а в том, что всегда она отвечала искренне и прямо, — а ведь вопросы он задавал порой и каверзно-наивные. А всё равно ответы исходили без промедления, прямым, открытым текстом. Вся соткана она была из бесконечной искренности. И это характеризовало её как человека, в высшей степени чистого сердцем. Она, во всей её непосредственной, не ведающей о себе особой нравственной духовной красоте, была открыта и естественна, как сама благословенная природа, и этим неотразимо привлекательна! И от того ему хотелось вверить ей всё то, что ему приятным и дорогим на свете было.
Сегодня это очень редкостное качество у нынешних людей — быть честным человеком...
Какой удивительно прекрасной и естественной становилась та жизнь, где он и она изъясняются на языке одном — языке любви, который так правдив. Когда говорят друг другу одну лишь только истинную Божью правду!
Впервые он встретил женщину, особенную женщину, которая пред ним предстала в ясной красоте и своею светлою душой, открытой ко всему прекрасному, в глаза его теплом, добром, заботою глядела. Женщину, с которой ему легко и непритворно было, как никогда до этого! Женщину, возле которой он успокоился душою, ожил и как бы вновь на свет родился. Светлое, неожиданное чувство радости, к которому считал себя он не способным, теперь им овладело.
«Но разве могло такое быть! — дивился он иногда при мысли, — что я её мог и не встретить?»
Дни, вечера, закаты и рассветы, и ночи безмятежно чудные, которые проводили они вместе, были воистину сказочными. Ничто на свете так его не радовало и так не будоражило в нём всю сокровенную доброту и нежность, как ощущение, что они вместе. И каждое свидание наполняло его всё новыми и новыми возвышенными чувствами добра, и свежести, и чистоты. Они зародились с первого взгляда и разгорались с каждою минутой. Нарастали лавинообразно и заполняли в нём всё целиком. И он стал воскресать от прежней дрёмы, оживать нравственно и физически в лучах её уютного тепла, направленных к нему, открыл и подарил своё ей сердце. Он чувствовал, что за спиной являлись крылья лёгкие. И, как когда-то малым ребятёнком, он вновь стал радоваться таким простым и восхитительным явлениям, как солнце, воздух, море и цветы, которые их окружали. И в душе его, и на лице всё чаще распускалась та детская и чистая улыбка, которой он так давно не улыбался...
И так текло в блаженстве время, и никто его не замечал. С каждым днём они сближались, и чувства их — невероятные привязанности, заботы, желание прикасаться, обнимать — всё возрастали, возрастали. Всё больше неземных красот они друг в друге находили. И он всё больше понимал, что Небо в знак благосклонности его вознаградило ЕЮ — настоящим восхитительным подарком. Тем подарком, когда в любимом человеке всё безупречно для него. И от того и самому охота быть именно таким вот идеальным, безупречным. И с желанным счастьем под одною светлой крышей жить...
Да... Да вот только земное время на те желания внимания особого не обращало. Оно струилось по своим законам и неподвластно было вожделениям людей.
А может, сдаётся нам только так. Может, это мы сами со своими радостями и печалями течём вдоль берегов времён, не замечая этого, — как знать...
Так оно есть или ещё иначе как, но пьяняще-счастливые дни неудержимо утекали в вечность, и подоспел момент неумолимый расставания.
У ног ленивое плескалось море. Во мгле ночной полупрозрачной среди полутеней в волнах то возникали, то растворялись блистающие светом огоньки. Тёплый южный ветерок шептался сокровенно о любви с береговыми деревами. Вверху над головами в безмолвии извечном величаво переливалось во всей красе бескрайней небо звёздно-синее. А чистая луна в подарок сочиняла сказку им о их личной чистой и беспредельной любви...
Неслышно с дерева надбрежного снялись две птицы и потянули рядышком над морем, полетели в своё будущее. Но он и она в тот вечер не думали о будущем. В эти минуты они жили только друг другом — здесь и сейчас. Ведь душа, довольная настоящим, не станет размышлять о будущем...
— Я счастлива с тобою! — обнимая и целуя, шепнула она ему на ушко.
— И я до встречи нашей не знал счастливее минут! — он ей в ответ взволнованно шептал, и сладко целовал, и к сердцу жарко прижимал...
И глаза её прекрасные светились лучами тёплыми родного света, а добродушное его лицо сердечной радостью сияло...
И вот, она уехала в свою страну...
А он уедет завтра утром рано — в свою, в свою пустую тундру...
Она уехала, а на его губах припухших всё ещё горел, пылал огнём прощальный поцелуй, дотла спаливший его спокойствие и самоотречение. Она уехала, а у него вдруг сердце до боли сжалось невыносимою тоской. Ещё сохранился тонкий аромат им так любимых её взъерошенных волос и голову ему кружил, а её уже не было с ним рядом. Без неё он ощутил себя всего лишь одинокой половинкой исчезнувшей вселенной. Кто-то нагло забрал у него его бесценную вторую половинку. На обцелованном луной прибрежном песке, где прощались они совсем недавно, тёплая и благоуханная звёздная ночь бережно хранила её лёгкие следы. Гладкая морская вода, полная фосфора, при каждом лёгком всплеске рассыпалась гроздьями хрустального бисера. И в воздухе пахло спящими розами, но в мире уже что-то кардинально изменилось. Теперь этот мир стал совсем другим, чем был при ней: без неё он стал пустым, чужим, ненужным. Почему же так?.. Ну почему??? Кому нужна такая пытка?!
И он, с горячими слезами на опечаленных очах и с сердцем, полным любовью, жалостью, шёл к прибрежному обрыву, остановился над ним, долго и тщетно глядел в бесконечную морскую даль, на далёкие звёзды — всё мёртво и тихо было там. И он впервые в своей жизни от безнадёжности и невыразимой муки просил, молился времени, он умолял: верни её! Хотя б на несколько мгновений верни её. Чтоб вновь увидеть, обнять, прижать к себе, расцеловать и прошептать ей всего одно лишь слово, особое, самое главное во всей Вселенной слово!..
Вдруг мысль о том, что завтра вновь встанет солнце, будет тёплый летний день и музыка, а её он не увидит, изумила и поразила его мозг.
— Нет, этого не может быть! Нет, это было б слишком дико, неестественно, неправдоподобно! — воскликнул он и почувствовал такую боль, такую острую ненужность всей своей дальнейшей жизни без неё, что его охватил отчаяния ужас. Он и не подозревал, какими незримо тонкими, но очень могучими нитями было привязано его сердце к ней. Привычка видеть ежедневно её, слышать её милый голос, звонкий смех, ощущать нежную прелесть её стала для него больше чем необходимостью. Каждая мысль, каждое чувство было слито с нею. И теперь без неё он чувствовал себя точно потерянным, точно лишённым чего-то самого-самого поразительно прекрасного, что когда-либо выпадало на его долю.
— Мой милый Птенчик! — звал он её. — Пожалей меня! — молитвенно умоляя, призывал он. — Вернись ко мне! Я жить смогу только с тобой…
Гулким эхом повсюду во вселенной таяли слова его... Белые чайки, влекомые томительною жаждой странствий, летели мимо него, он следил за ними пустым взглядом, лишённым всякой радости и всякого интереса. А чайки неспешно парили вдоль берега в темноте пространства: «Птенчик, вернись к нему, скорей вернись!..» — взмахивая крыльями, с небес они взывали...
А время на молитвы, зов и упования внимания не обращало... И невольные слёзы струились из глаз от неизъяснимой тоски одиночества. Но душащие его слёзы не приносили облегчения... Ленивые волны тёплого моря медленно и размеренно накатывались на берег одна за другой, ласкали его. Так они делали и будут делать века вечные, тем самым как бы утверждая, что всё, что живёт под куполом неба, подвластно законам его, и, может, не надо спешить — мудрость не терпит суеты. Всё ещё устроится, надо верить и ждать!..
И потекли долгие, невыносимо долгие минуты, дни, месяцы ожидания. Они были, наверное, самыми тяжёлыми в его жизни.
Даже одна потерянная секунда была нестерпимым страданием для него. Но он знал жизнь и не кидался ни в какие бесполезные схватки с нею. Он не уступал ей того, что считал своим, но разумно терпел там, где только и оставалось, что терпеть. Да, он страдал. Но жил по душе и другим предоставлял жить по совести, верил, любил, надеялся и ожидал.
Какая сила чувств и ощущений кипела в нём тогда — не передать такого никогда словами тому человеку, кто подобного не испытал ни разу на своём пути. Они могут быть вполне понятны только для того, кто, сейчас читая эти строки, может прижать к себе своего любимого человека и почувствовать то, что чувствовал он...
Они общались по телефону. Обычно раз в неделю, в воскресенье, за час до полуночи он ей звонил. Она заблаговременно ждала его звонка, чтоб поскорее услыхать его соскучившийся голос...
А ещё она предложила им встречаться в промежутках меж звонками — мыслями сквозь время, пространство и расстоянье.
«Смешно, — на это возразите вы, — детство какое-то». Но так они условились, и так на самом деле было. Когда судьба на какое-то время их развела по разным городам, им оставалось утешеньем встречаться мыслями. И они связывались-встречались каждую пятницу в двадцать три часа — хоть и мысленно, однако со всей живой яркостью действительного, реального общения!
Поверьте мне, это нетрудно воспринять, ведь истина здесь очевидна, и всякий уяснит, что так бывает всегда, если он и она по-настоящему друг друга любят...
— Пусть этой ночью, — говорил он ей, — тебе приснится такое что-то... такое очень-очень нежное, и тёплое, и сказочно приятное!
— Да, да, да! — счастливо в ответ она смеялась и продолжала: — Ой, не могу, комедия какая, а я ведь сны не сню.
— Моё желание искреннее, поэтому обязательно явится тебе в счастливом сне и непременно сбудется, — убедительно говорил он ей, — ведь все искренние желания сбываются, вот увидишь, милая моя. Надо верить, надеяться и ожидать.
— Ай, иди ты! — снова смеялась на прощание она, светясь вся изнутри чистейшим светом. — До скорой встречи, мой добрый Сказочник!
— До встречи, мой милый Птенчик, — он отвечал и на прощание шептал: — После того, как положу телефонную трубку, я буду говорить с тобою мысленно ещё очень долго-долго, до следующей встречи...
А ещё они... писали друг другу письма.
Письма... чистые и доверительные. О! Это были особые письма...
Её чувства к нему стали для него зовом и ключом к творению. Они разбудили в нём дух художника, творца, поэта и зажгли мощный пламень вдохновенья! Открыли дар сочинительства, о котором он раньше и не подозревал в себе. Нужен был сильный толчок, чтобы началось такое творчество, и требовалось упрямое мужество, чтобы писать и за написанное отвечать. Тяга к художественной изобразительности предельно возбуждала его душу и ум, восхищала и манила, как само счастье. Она в то время одиночества была одним из самых обильных источников радости и внутренней разрядки. В тот час разлуки ничто не было для него так благотворно, ничто так не освежало его, не укрепляло, не наполняло силой и счастьем, как эти первые проникновения в прекрасный мир творчества. Именно к этому периоду относятся те наилучшие его стихи и рассказы, нередко разраставшиеся до маленьких романов. Они помогали ему пережить те критические месяцы одиночества.
Таким образом, она явилась той каплей масла для той искры, которая его воодушевила. Теперь написание писем у него стало церемонией особой важности. Он вкладывал в них всю свою душу, писал ей весёлые и грустные, ласковые и цветные, длинные и добрые письма — красивыми, трогательными словами. Писал о своих настроениях, мечтах, планах, надеждах. Осведомлялся: всё ли благополучно у неё. Вручал ей жданные ответы...
А сколько радости, сколько счастья ему приносили её бесценные письма! Они, её письма, были краткими, язык их прост, истинен и поэтичен. В каждом её коротком слове слышалась бездна привета, доброжелательства и ласки. И оно вмещало в себя полные смысла тома. Её живое, интересное и оригинальное изложение, способность охватить ряд явлений в нескольких словах были как аромат цветка, свойственный только ей... В её немногих словах звучало премного направленной к нему заботы. И все её простые, но словно целебный бальзам слова капля за каплей вливались в его сердце и вызывали в нём всепроникающее обожание...
— Получила твоё письмо, — она писала, — зажгла свечу и при чашечке аппетитного чая читала, читала и перечитывала его. И смеялась, и плакала. И радовалась, и переживала... Очень долго читала. Размышляла, и снова читала, стремилась определить мысли, проносившиеся в твоем уме меж фразами и знаками препинания, почувствовать всем сердцем тебя. О, как красиво ты всегда выражаешь свои чувства! Они действительно заставляют меня плакать или смеяться. Никто так не умеет, как ты...
— Мой милый Птенчик, если бы ты знала, как сильно-сильно пересыхает моё горло в разлуке с тобой, будто я живу в пустыне. Если бы ты знала, как сильно-сильно хочу увидеть я тебя... увидеть свет твоих таких родных мне и прекрасных глаз! — писал он ей. — За мимолётный миг хоть одного свиданья готов я всё отдать, давай мы поскорее встретимся?!..
— А ты ещё и невероятно хороший психолог! — отвечала она, находясь под особым впечатлением от прочитанного очередного его письма, в котором он образными словами нарисовал живую зримую картину их такой желанной встречи...
И так один день за другой, неделя за неделей, от письма к письму, от звонка к звонку струилось время томительных воспоминаний и укрепляло веру. Мысли его постепенно приходили в порядок, но не спокойствие к нему возвращалось, а тихая грусть. Грусть, от которой душа его становилась ещё выше, светлее и чище...
А знаете: вера в то, что чудеса возможны, способствует им сбыться. Ведь человек всемогущ своей непреклонною верой. И это правда! К тому так говорю, что в одно слишком памятное прекрасное, залитое водопадом солнца утро он от неё получил красивую почтовую открытку, в которой извещалось ею так:
— Есть у меня немного дней свободных, и мы бы встретиться могли!..
И с этой минуты новая бодрость в нём родилась, и счастье стало с ним заодно: они встретились. Свершилось! О, желанная так встреча! Встретились они... в третьей стране... в его день рождения!!! Это была удивительная встреча. Я такие встречи боюсь изображать.
Блистал теплом и солнцем красным тот славный летний день. И был он удивительно прекрасным!.. Она приехала немного раньше и на железнодорожном вокзале, у кассы под номером один, взволнованно ждала минуту той долгожеланной встречи...
Ровно в полдень он, торжественно-взволнованный, с букетом белых роз вошёл в помещение вокзала и сразу издали её увидел. Сердце силой мгновенно прихлынувшей крови радостно запело в его истосковавшейся груди — она была... прекрасна!!! Ясная и прекрасная, вся — воплощённая любовь! Божественно прекрасной она была!!! Самому пылкому воображению было бы не под силу нарисовать более прекрасный образ чудесной женщины. Высокая, стройная, лёгкая станом, со скромной улыбкой стояла она и ждала. Воздушная, нежная радость исходила от неё. Светлые, слегка вьющиеся от природы волосы спадали вдоль античной шеи до прямых, обладающих чистотой слоновой кости плеч. Щёки пламенели пленительным румянцем, нежным и мягким, как лепестки роз. Воздушный брючный костюм нежно-алого цвета, что особенно ей подходил, чудесно обрисовывал её грациозную фигуру ровно на столько, на сколько следует. И казалось, что она излучала целительный поток благодатного света — чистого, как живая вода с родника...
Не нужно много трудиться и подбирать точные слова, чтоб описать все те чувства, которые владели им в тот час. Ведь самое художественное перо всё-таки не сможет передать их верно. Об этих переживаниях можно по-настоящему дать понятие лишь тому, кто сам был причастен их духу. Кто сам пережил такое состояние, вот тот подтвердит любую подробность и дополнит её сотней других, ещё более дивных...
Едва он стал подходить к ней со стороны спины, как она, почувствовав его, секундой обернулась, и горячая алость мгновенно начала подниматься от её шеи ко лбу, пока всё лицо не сделалось пунцовее розы. И без того высокая грудь поднялась ещё выше. Алые уста раскрылись, словно для песни или особых зовущих слов. А глаза, вспыхнув звёздами под чёрными ресницами, устремили быстро на него сладкий, сияющий, полный глубокой любови взор, которого до этого в её глазах он не встречал. Её глаза!.. Они были несказанно выразительны. Вся её душа была видна в её глазах. Они, большие и живые, застенчиво-смиренные глаза, сияли блаженной женской радостью той встречи. И вся она сияла ясными лучами в блаженном взгляде, устремлённом в его боготворимые глаза, ибо и радость, и любовь, и трепетный восторг переполняли всю её. А он, изумлённый ею, жадно смотрел на неё и боялся взор отвести: он думал, что видит сон, вглядеться в образ прекрасный спешил, пока он не скрылся...
Вдруг, встрепенувшись резвою птичкой, она подбежала к нему, расправила кудри, упавшие кольцами ей на глаза, и в эти мгновенья она так забавно мила и прелестна была, что он ещё боле ею пленился. И после долгой разлуки уста их отчаянно-нетерпеливо-жадно сближались ближе, ближе... Неведомая сила особой мощи притягивала друг к другу их... как половинка к половинке... как к берегу река... как к солнышку цветок... как жажда к роднику... И, повинуясь неудержимой силе, горячие уста приблизились... и встретили дрожащие уста... прильнули тут же сладко... прикрылись очи... и поцелуй медовый долго-долго длился, звучал неслыханной доселе музыкой любви...
О-о-о!.. Необходимо было свои глаза души пошире распахнуть, чтобы увидеть... осознать и ощутить, какая в ту минуту сила у них внутри кипела, какой у них в сердцах пылал огонь!..
И это святое человеческое чувство извечного стремления мужчины к женщине парило в ту минуту над вокзалом...
Любовь ведь что огонь: не скроешь от людей её. И люди, их окружавшие в тот час, боялись не то что говорить, а и вздохнуть... И даже время замерло... Всё-всё остановилось... Стало тихо-тиии-хо... на всей земле...
И вот он и она, выйдя из сутолоки вокзала, направились в Храм Радости Хрустальный, суливший прекрасного так много им. В сладком согласии рука в руке неторопливым шагом проходили сквозь образовавшийся людской коридор и, переполненные окрыляющими чувствами, никого вокруг себя не замечали. Они были всецело поглощены друг другом. И в восторге самозабвенного душевного блаженства не могли друг другом насладиться. А те, все те, кто в ту минуту находился в здании вокзала, позабыв, зачем туда пришли, очарованные увиденным, вежливо расступались и, дорогу уступая, провожали их взглядами. Провожали в вечность летящую любовь. В порыве лучших побуждений желали ей добрейшего добра. Казалось, все они, кто находился в здании вокзала, отродясь ещё не видели такого дива, а потому и радовались от всей души, как радовался он ей, а она — ему. И от того становились похожими душою на влюблённых.
— Ах, какая замечательная пара! — молитвенно сложив руки, промолвила стоявшая неподалёку женщина. — Прелесть красивая какая пара, лучше и быть не может! — опять, опять, благоговейно понизив голос, говорили о них со всех сторон. — Вот это счастье для двоих!..
Спроси, о чём он и она в минуты те их встречи говорили? Никто из них не вспомнит, ибо говорили их сердца, а не уста. И не ушами слушали они — сердцами. И не нужны были тогда слова — к чему слова, когда язык их был намного проще и понятней, естественным он был. И каждый взгляд, движенье каждое, и каждый жест речистым был и заменял собой слов миллионы. Ведь это был язык любви — божественный язык! Он соткан был из чистых запахов и чувств, из шелеста лесной листвы, из пенья райских птиц, шуршанья тихих волн. Он только избранным доступен!
Я говорю вам это, точно зная сам, поскольку и я тоже был в любви в плену!..
Затем в Хрустальном Храме Радости был аппетитным уютный дивный ужин. Горели свечи — их было много, тех свечей, огнями яркими они дышали... Сияли розы узором голубовато-белым в старинной вазе у самого окна... Звучала музыка... легка, тиха, как дивный летний сон... И пел Энрике Иглесиас — для них двоих...
И в тот волшебный миг всё в нашем мире святом и вечном было... воистину для них двоих!!!
Испытывая ликующее волнение от игры цветущих роскошным садом величественных чувств, они, охваченные счастьем, доверчиво смеялись и радостно друг к другу всё ближе... ближе прижимались... И сладко бесконечно целовались, целовались, целовались, в неразделимое сливались...
— Ой, ой! — всплеснув руками и изображая испуг, остановилась вдруг меж поцелуями она, приподняла голову, внимательно взглянула на него и, прищуря горевшие шальными свечами глаза, спросила очень серьёзно так:
— Скажи, а мы же ведь друзья?
— Да! — внезапно озадаченный переменой той, взглянул он в её многозначительное лицо, которое так близко было. — А что случилось, друг мой, Птенчик, что с тобою?..
Но всплеск заливистого смеха не дал ему договорить.
— А то, что не целуются друзья! — сияя искристо-шаловливыми очами, палящими пуще всякого огня, воскликнула она и через толику мгновения залилась опять своим манящим смехом.
Он, слушая её счастливый смех, не выдержал и тоже, как ребёнок, рассмеялся...
И не успел ещё прийти в себя, как вдруг она, вся клокоча от возбуждения и радости, привлекла его к себе, заглянула в поднятые к ней глаза и к устам его прильнула своими пылающими алыми устами с новой силой, и поцелуев дождь низвергался на него... Невыразимо-сладостное чувство по всей его душе и телу разливалось. И она чувствовала, как мощно бьётся его сердце, тогда как и собственное от удивительных, чудесных ощущений в груди её металось...
Она в тот миг была особенно прекрасна. Глаза её сияли неудержимою истомой. Любовью жаркою пылали щёки. Как маков цвет она цвела!..
— О, как же ты прекрасна, милая моя! — в любви порыве промолвил восхищённо он и очень осторожно своей рукой её щеки коснулся, а потом добавил: — Спасибо, что ты есть у меня!
Она взор опустила, и её щёки покрыла алая краска. Затем с каким-то торжественным выражением замыслилась на миг, как будто собственная красота в тот миг впервые открылась и ей самой. А после встрепенулась от этих слов его, как будто подарок драгоценный получила, взволнованно всей грудью задышала, вскочила, сияя вся, глазами весёлыми и добрыми в глаза ему взглянула и горячим шёпотом произнесла:
— Прекрасна я! Я милая твоя! — и засмеялась радостно. — Ведь это же говоришь ты про меня! Ведь это — про меня!..
Затем присела близко рядом с ним, положила на плечо ему обе руки и головой к нему прильнула. И услыхал он, как бьётся её сердце, а волосы весною пахнут. И почувствовал он её по-настоящему своей. И величайшего блаженства трепет ощутил. И подумалось ему: «Как непонятно и приятно, необычно и прекрасно в душе моей сейчас. Пусть длится состояние такое и дни, и месяцы, и годы!»
А она в порыве вдохновенья светлого своею маленькой рукой движенье сделала, подобное материнской нежной ласке. И ощутил внезапно он, как в сердце огонь — такой горячий! — появился. Сначала сладко-огненной струёй, ну а потом, всё сердце затопив, потоком жгучей лавы, безудержно пылая, по жилам стал разливаться какой-то благостной истомой он... всё ниже, ни-и-и-же вниз неудержимо скользил в горячую он бездну...
Такое было с ним впервые!!! «Ещё лишь несколько секунд, — подумал он, — и я сгорю!..»
И тут она энергию того огня, пульсирующего в нём, своим почуяла всем телом — встревожено приподнялась и, глядя в его сиявшие глаза, заботливо спросила:
— Ой, что с тобой, не болен ты ли?!..
Но в груди её уже вздымалась томная, горячая волна, и, задыхаясь, сразу ж осеклась она, потому как пламень вдруг, такой же точно бьющийся, в ней занялся самой, безумно всей мощью полыхая...
И вот уже стихии той живая сокрушительная сила соприкосновенье тел и душ их до зенита довела, и до того предела, едва переносимого сердцами двух, когда пожар любви святой, всё на своём пути сметая, подобию свистящему в бешеных руках меча, в сознании все оковы рушит...
И в животрепещущий момент крещендо, в моментище кипенья ярого всех чувств, две чистые любви, две мысли светлые, пылая страстным жаром, слились в единое — как малая река лесная и та река большая!..
Спокойное и ровное дыханье сна её блаженного чуть уловимо коснулось его слуха. С особым удовольствием смотрел он на неё. Она, обняв его и голову прижав ему к груди, счастливая спала, чему-то улыбаясь. И волосы её простёрлись по его груди. И всё то представлялось пушистым мягоньким котёнком. И тело тёплое её дышало свежей прелестью, уютом. Все радостные и благостные чувства, когда-либо испытанные в жизни им, слились в нём в единое благое ощущенье. А остальное всё забылось как-то само собою...
Он с умилением смотрел в её лицо. Оно было прекрасно в покое ночи. А ночь, по-летнему светла, ещё прекрасней делала его в небесно-мягком свете. И невозможно было оторваться взгляду. Такие совершенные черты он видел раньше только на полотнах великих мастеров. От душевного блаженства он внутри весь ликовал и ясным светом ей он улыбался. Склонился к её лицу и почувствовал, что у него кружится голова и уста предательски клонятся к её устам...
И, видно, от того его незримого тепла её ресницы, лежавшие спокойно на разрумяненных щеках, в какой-то миг чуть дрогнули... Затем она вздохнула, всё ещё не очнувшись от сна счастливого и утомлённости приятной. И в следующий миг глаза открылись. И на лице её мелькнула смущённая улыбка. Стыдливым румянцем покрылось до кончиков ушей её лицо. Ещё прекраснее оно казалось. Она в тот миг похожею была на фею провинившуюся...
Как вдруг вся оживилась радостью, восторгом вспыхнули глаза, то следом застенчиво поникли… И вот уже всей силой руки его тесно обвила вокруг себя, свои вплела ему в волосы, прижала теснее губы к уху и зашептала, усмехаясь сквозь слёзы:
— Всё будет хорошо! Ты мне поверь, я это точно знаю. И пусть мы не сближались так, как свойственно мужьям и жёнам, но эта наша с тобой безбрачная святая ночь была лучшая ночь в моей жизни. И снился сон под утро мне, как никогда он очень светлым был, в стране Любви с тобой мы вместе жили!..
Сказала так она и вслед за тем поцеловала. Тот поцелуй её всей чистотой искреннего порыва заметно отличался от поцелуев всех, известных ранее ему. И вызвал в нём приятное на редкость неземное ощущение, неведомое прежде никогда. Он первый раз любил, по-настоящему любил.
Внезапные горячие слёзы глаза застлали им обоим. Прижавшись друг к другу крепко, они лежали молча и слушали божественно-ликующую музыку любови двух сердец... На потолке от свечей сплетались тени как воплощенье таинства созвучий великого свершенья во Вселенной... За окнами их Храма волшебная во всей красе пылала счастьем ночь... Моментами по листикам деревьев шуршал ленивый тёплый дождь.
Она мечтала... Ей хотелось очень-очень, чтобы любимый всегда с ней оставался рядом — день и ночь. Хотелось, чтобы блаженству этому не было конца и края. Хотелось, чтобы всегда всё было как сейчас, как в эту летнюю божественную ночь — точь-в-точь!..
И всё для них тогда чудесным было... И всё стремилось в те минуты им помочь...
...Три упоительные дня и две счастливых ночи она с ним провела, так словно бы в раю! И не заметила, как время пролетело...
А возвратившись домой, он вскоре получил от неё прекрасную открытку, в которой, со всей присущей одной лишь только ей чистосердечностью, она писала так:
— Ты самый милый, самый добрый, самый нежный! Ты настоящий! Ты — безраздельно мой! Мне бесконечно хорошо с тобой! Пускай мелькают дни, идут года, ты всех дороже будешь мне всегда!
И снова потянулись глухие, мучительно медленные дни ожидания очередной, так желаемой встречи… И всё это время пылала надежда на то, что новая встреча их обоих излечит… И вот состоялась она. Сначала — в сентябре. А следующая была — в ноябре. И потом ещё одна — в январе... Но а между этим были телефонные свидания в каждый воскресный вечер. И мысленные — всякий миг... А ещё — письма, письма и письма...
— Я маленький полевой цветочек, который хочет и внимания, и тепла, и ласки, — писала она.
— Мой милый маленький ненаглядный цветочек, — он отвечал, — во мне ты найдешь для себя беспредельное и внимание, и тепло, и ласку... Скоро твой день рождения... Мне и радостно, и грустно становится... Всё потому, что это день, в который я мог бы быть рядом с тобой и пошептать в твоё ушко: «Спасибо тебе, милый мой Птенчик, что ты есть у меня!» Искренне желаю здоровья, добра, уверенности, душевного комфорта и всякой-всякой радости тебе. И пусть поскорее исполнятся заветные наши мечты, и мы будем вместе!..
— Я ровно свеча, которая горит, горит, других радует, а сама всё капает, плачет и понемножку гибнет, — писала она.
— Мой милый маленький Птенчик, глубиной всей души понимаю тебя, — с особой нежностью он откликался, — ты самая хорошая во всём белом свете. У меня такая к тебе нежность, что я просто задыхаюсь от неё. Я желаю быть сопричастным к твоей жизненной судьбе, стать твоим сном, страдать твоим страданием, радоваться твоей радостью. Я за тебя молюсь. Пусть будет добрым для тебя день сегодня, и завтра, и всегда!..
Закрываю глаза...
И часто, очень часто вижу нас двоих, с глубокой радостью и умилением вспоминаю то щемяще блаженное время, когда нам особенно хорошо, тепло и весело в компании друг друга. Вижу тебя, твою ясную, чистую и сердечную улыбку, неспешную походку, лёгкие движения, милый наклон головы. Слышу — звучит красивая, тихая, светлая музыка. Ты занимаешься любимым делом, от которого испытываешь удовольствие, спокойствие и комфорт... Вот сидишь ты в удобном кресле у камина с чашечкой ароматного чая и читаешь интересную книгу... А вот с наслаждением купаешься в тёплом море... Гуляешь по цветочной поляне... А вот танцуешь с листьями осени, прыгая от радости... Всё это несёт в себе ощущение праздника жизни. И хочется стать мне Джинном, исполнять твои все желания... Окружить тебя и теплом, и вниманием...
— Многие меня не понимают, — писала она ему. — Ты у меня один на всём белом свете, кто чутко понимает меня и с кем я могу совсем просто говорить обо всём...
Он убедительно, последовательно и терпеливо излагал ей свои резоны, утешал её и неторопливо, на ощупь и робко, приводил в то состояние готовности и восприимчивости, отсутствие которого им обоим так не хватало для совместной, самой естественной, самой полной и счастливой жизни.
И когда это уже почти удалось, вдруг от неё пришло письмо, в котором печаль звучала особенно сильно, где она, в частности, сообщала:
— Порой мне приходится ох как несладко, я всё лётаю, лётаю: Фигаро тут — Фигаро там...
Он был весьма встревожен её настроением и намеревался ответить на него дружеским утешением. Но в какую-то минуту не выдержал и, можно сказать, малость потерял равновесие. Ему и сегодня говорить об этом немного совестно. Можно было всё-таки справиться, найти в себе силы и в конце концов преодолеть кризис настроения... Словом, всё было так, как часто бывает в таких случаях: он утратил равновесие настолько, что, не подумав, на минорное её письмо вдруг написал ей своё отчаянное, мажорно-эмоциональное письмо. Но, спору нет, лишь с доброй целью.
В ответ на её унылое расположение духа не протест, а стремление к ней, чувство сопричастности к её жизни и глубокая тоска вырвали у него слова, взять обратно которые было уже нельзя, — поздно! Но душевные его побуждения были чистыми, светлыми и безупречными:
— Мой милый Птенчик, я не в силах справиться со своим чувством. Знай же, что я тобой бесконечно очарован и что я тебя люблю! — кричала каждая буква того письма с необыкновенным жаром. — Я не стыжусь чувств, о которых тебе рассказал. Они естественны и оправданны. Моя любовь — это принятие. Принятие того, как есть. Я принимаю тебя без желания менять в тебе будь что, и без желания иметь что-то в обмен. Я знаю: будешь счастлива ты — и мне будет хорошо. Ты всегда будешь для меня самым прекрасным человеком на белом свете. Ты — самая красивая, обаятельная, восхитительная и прекрасная женщина. Ты очень добрая ко мне, нежная, внимательная и заботливая. Я с большим нетерпением жду твоих писем. Я счастлив, что имею возможность хоть иногда быть рядом с тобой, и слышать тебя, и смотреть на тебя, и говорить тебе вслух все эти слова обо всех моих ощущениях, о том тепле и счастье, которое я испытываю и которое переполняет меня. Я полностью осознаю свою ответственность перед тобою за свои чувства и возможные последствия: я навсегда в ответе за тебя. Поэтому ты будь спокойна и ни о чём не беспокойся.
Ты научила меня летать... во сне и наяву. Ты пробудила во мне способность видеть прекрасное. Способность любить. Любить людей и мир. Таким, какой он есть. Любить беспричинно и находить причины, за которые стоит любить! И теперь главный неумолимый закон моей жизни — любовь! Любовь переполняет моё сердце! Это такое большое, приятное и нежно обжигающее чувство! Мне хочется дарить свою любовь всем, всем, всем. Хочется, чтоб всем людям было хорошо и чтоб у всех всё было хорошо!
Мой милый Птенчик, единственная моя, желанная моя, я давно и очень сильно люблю тебя, — будь моей женой!!!
Я куплю недалеко от моря замечательный домик в красивом уютном месте со свободным земельным участком. Мы на своей земле своими руками посадим уютный чудесный сад, сотворим с тобой совместно наше пространство любви. Станем выращивать цветы. Я умею с ними находить общий язык — цветы любят, когда с ними разговаривают...
Представь: ты просыпаешься утром от приятного аромата, открываешь глаза — а у твоих ног... ОГРОМНЫЙ букет прекрасных живых цветов... на лепестках блестят росинки, как бриллианты. И у тебя на глазах появляются слезинки — от счастья, милая моя!.. А вечером на приморском бульваре мы выращенные нами цветы будем дарить всем влюбленным парам:
— Пожалуйста, примите наш подарок — он вам от всей души, любите, пожалуйста, друг друга и будьте счастливы всегда!..
Мы станем посещать концерты своих и заезжих знаменитостей...
Будем купаться в тёплом море, загорать на золотом песке, ловить руками рыбу и кормить чаек... И много-много смеяться...
Будем ходить в горы за ягодами, грибами и орехами, собирать травы...
Из собственного винограда изготовим чудное вино... Ты любишь белое? И этим вином мы будем угощать твоих друзей, которые станут приезжать к нам на отдых и за позитивом...
Мы обязательно подружимся с интересными людьми...
А еще мы начнём много путешествовать...
Ты уже обратила внимание: если мы оба чего-то очень сильно хотим, тогда у нас всё получается!
А зимой по вечерам у камина будем перечитывать наши письма, изучать историю, философию, слушать замечательную музыку и размышлять. Что может быть приятнее, чем вот так уютно посидеть нам вдвоём прекрасным вечерком...
А когда ты захочешь спать, я возьму тебя на руки и бережно отнесу на уютную кроватку, аккуратно заверну тёплым одеялком, как маленького ребёнка. И ты будешь смотреть прекрасные сны, в которых тебе будут сниться Ангелы...
Мы никогда не поссоримся. Ни разу холодно не взглянем друг на друга. Мне так хочется сделать для тебя такое что-то очень доброе, что было б выше сил моих. Чтоб ты была счастлива!
В тебе я вижу удивительную женщину с прекрасной душой. Сейчас ты как нераспустившийся бутон. И я буду терпеливо орошать его тёплым дождиком любви, согревать весенним солнышком счастья, оберегать от бурь и невзгод. И ты всегда-всегда будешь со мною довольна, радостна и счастлива...
Лет за пять-семь мы изучим наш край. Затем на нашем автомобильчике объедем всю Европу. Но можно и на велосипедах, а то и пешком. После этого совершим кругосветное путешествие...
Нам всё время будет очень хорошо в окружении друг друга, к нам никогда не заглянет скука — не бойся, я твёрдо верю, я знаю это! Ведь библейское «каждому по его вере» действительно является абсолютно неоспоримой истиной...
И проживём мы вместе счастливо и долго-долго, и в мир иной уйдём счастливые, легко, свободно... и тоже вместе... в один день... и после снова воплотимся в нашем волшебном и возлюбленном саду, в нашем Раю…
А пока, моя хорошая, раз есть так, как есть, и мы ещё не вместе, то я хочу вручить тебе волшебный КЛЮЧИК от потайной двери, которая приведёт тебя в НАШ СВЕТЛЫЙ МИР. В мир, который будет целиком наш, в котором будут только ТЫ и Я! И теперь мы сможем этим КЛЮЧИКОМ в любое время отворить потайную дверь и войти в этот наш любимый уголок и пробыть там сколько нам угодно. Он всегда к нашим услугам, в нём мы можем располагать полной свободой.
Главное, что требуется от нас, — не бояться, сделать шаг вперёд и верить в лучшее... Входи же, милый Птенчик мой, смелее. За этой славной дверью тебя ждёт то, чего ты ищешь. Здесь тепло и уютно, пахнет приятною свежестью. Горят свечи, звучит твоя любимая музыка. Можно удобно расположиться в добротных креслах у старинного камина, согреть нежным пламенем озябшие руки и ноги и сердце. И при бокале лёгкого вина душевно и доверительно беседовать о разных разностях. Или просто помолчать о своём.
Здесь, в нашем мире, всё такое настоящее и неподдельное, и мы тоже можем проявить всё наше настоящее и неподдельное, и быть теми, кем мы есть на самом деле. Ты теперь сможешь приходить сюда и сама, чтобы отдохнуть от мирской мишуры, побыть одной, почитать моё письмо, поразмышлять, порадоваться и написать мне ответ. А затем расслабиться... легонько улыбнувшись, закрыть глаза, погрузиться в наш, обволакивающий магией уюта мир и почувствовать себя счастливой — по-настоящему счастливой! Ведь тебе сейчас так не хватает тепла, ласки и покоя! А здесь никто и никогда тебя не обидит и не осудит. Здесь тебе всегда будет хорошо. И пока мы не вместе — без этого виртуального мира не обойтись. А в скором времени мы обязательно наши фантазии обратим в реальность...
Вот таким был тот искренний его порыв. Вот такое честное, тёплое, нежное письмо он ей написал. Ведь ему хотелось, чтобы это письмо хотя бы немного в тех сложившихся условиях согрело её душу. Хотелось, чтобы от его слов ей стало приятно, хорошо, радостно. И чтобы она твёрдо поверила в счастливое будущее...
Н-да...
А не показалось ли вам, что вот такое его письмо было преждевременным и что в той ситуации оно явилось давлением на неё?
Ибо последовал ответ — короткий, трезвый и оттого разивший наповал своей непреклонностью:
— Так нечестно. Мы так не договаривались, — и далее ещё серьёзнее: — Ты должен строить свою жизнь там, у себя, а я здесь, у себя. Пусть наш душевный диалог будет вечной тайной. Но чтобы там ни случилось, ты знай одно, что есть на свете, хотя и далеко от тебя, один человек, который понимает, чувствует и помнит тебя, и будет помнить всегда, где бы он ни был и что бы с ним ни было!..
И больше — ни слова. Словно черту подвели тяжелой плитой.
Что тут сказать. То было страшно...
— Птенчик! — вдруг отчаянно закричал он, но закричал беззвучно… Голоса его не было слышно. Стеклянная стена выросла между нею и им. Свет мгновенно погас. Музыка в ту же секунду оборвалась — не снаружи, а где-то внутри у него. В ушах прозвучал грохот разбившегося вдребезги мира. Жизнь немедленно перевернулась обратным концом. Грудь его словно кто прострелил насквозь. Сердце окаменело...
Он не плакал. Он только чувствовал, как рушится всё то здание, которое он так любовно возводил в мыслях, и как что-то живое внутри него разом оторвалось. И мир вокруг мгновенно стал пустым, оглушающе тихим и ледяным. А он — один как перст, один-одинёшенек в этой звенящей пустоте… И совершенно некуда деться.
И было смятение. И была борьба с самим собой:
— То не она так писала, нет, нет и нет!.. То демон раздора её рукою водил… Того письма не было вовсе и быть не могло! То всё безумие!..
Какое-то время он не имел ни сил, ни желания снова начать жить...
Каких только причин не придумывает человек для объяснения тех несчастий, которые с ним случаются. Иной выливает горе своё слезами, другой топит его в зелёном вине. Однако сказанное вовсе не означает, что это относится к нему...
Стараясь превозмочь страдание, он не мог думать о ней как о чужой. И в каждом воспоминании неземным блеском сиял её милый образ. Ему всё время слышался её тихий и ласковый голос, от которого впервые упало и сладко заныло сердце. Перед его душевными очами светлорадостным колесом вращались незабываемые дни, когда жизнь была полна и любви, и светлых надежд на долгое счастье с любимой…
С утра до вечера целые рои воспоминаний проносились в его голове. Все возможные версии случившегося перебрал он в памяти с тщательностью слепого, разыскивающего в темноте необходимую вещь. Но никогда не винил он её ни в чём — а только себя...
В ту их встречу, что была в его день рождения, она подарила ему примечательную открытку со смыслом. На ней было изображено озеро ранним туманным утром, и надпись внизу: «...И если ты будешь слушать эту тишину, то, наверное, услышишь меня!» Теперь он вновь и вновь всматривался в то озеро, вслушивался в его тишину и изо всех сил долго и тщетно пытался услышать её — своего такого любимого, милого, маленького и родного Птенчика, — хотел разобраться, понять...
Редкая ночь проходила, чтоб не являлась она ему во сне. То весёлая, звонкая, бойкая, во всей своей красоте, во всей прелести. Вот запрокинулась назад её голова, слезой утешения подёрнулись томные очи, пылают, горят её щёки, трепещут, алея, уста. В тишине тёмной ночи слышится дрожащий, робко слетающий с уст её сладостный шёпот, ощущаются порывистые, замирающие вздохи... То тихая, безмолвная, в робком смятенье девичьей стыдливости, грустно к постели его она подходила, смотрела пристально в очи ему, молча вздыхала и плакала, так что, проснувшись, сам он наверно не знал, его ли или её ли слезами были так влажны щёки его.
...И чувствовал он себя совсем разбитым и одиноким во всём мире. И хотелось улететь за горизонт, чтоб где-то в безграничном пространстве полностью раствориться и затем пролиться благодатным дождём на страдальную землю, лишь бы вернуть всё то, утерянное.
Он бережно доставал из стола её письма — своё сокровище — и вновь и вновь перечитывал их, прислушиваясь к звучанию давно знакомых слов... И ему сдавалось, что каждое её слово заключало в себе колокол надежды, ударив в который чувствуешь его протяжный звон.
А из тёмного угла, за печкой, за всем этим с бесконечной нежностью наблюдал мудрый Домовой. Человеческий глаз так часто цепляется за боль, увязая в старых трещинах и рубцах разлуки, изводя себя горькими думами. Но мудрые Домовые видят самую суть! Вот и для него за каждой её строчкой не было ни тени сомнения, ни пыли обид — лишь первозданная, звенящая чистота, абсолютная честность и такой чистый, исцеляющий свет, от которого у самого хранителя теплело на душе. Он знал наизусть каждое слово милого Птенчика, каждый её вздох, запечатлённый на бумаге, и тихонько сокрушался, видя, как добрый Сказочник вновь тонет в собственном горе, забывая, какое хрупкое чудо держит в руках.
И тогда Домовой, вздохнув своей мягкой, сочувствующей душой, неслышно шагал из тени и бережно касался незримой струны. Едва уловимым движением, исполненным глубокой заботы, он раскачивал этот затихающий колокол надежды, не давая ему угаснуть в наступающей тишине. Словно сам очаг, чувствуя малейший холод чужой разлуки, спешил окутать остывающее сердце теплом той самой чистой и неподдельной правды.
И тогда, слушая, как этот тихий, принесённый извне перезвон медленно растает в комнате, Сказочник слабо, едва заметно улыбался:
— Мой милый Птенчик, мы скоро встретимся! — твердил он себе в утешенье. — Кто очи имеет — увидит, кто уши имеет — услышит, — вливал несколько бодрости в душу свою таким рассужденьем, и новая волна звона, бережно поддержанная извне, усиливала звук полустихшей надежды...
Иногда в минуты особого отчаяния ему казалось, что всё, что стремилось проникнуть от него к ней, из его мира в её мир, — всё это стекало с неё мгновенно испаряющимися каплями росы. А он казался самому себе смешон и непонятен, ощущал себя пустой пылинкой. И воображение его блуждало безнадёжно в непроходимых дебрях, истязало мучительно себя и не хотело знать, что за пределами зачарованного круга простираются такие приветливые, светлые и радостные горизонты.
Однако его душевные переживания оказались не бесплодными. Ещё глубоко в сердце священной раной болела его любовь, а он уже надежду чуял, стал сознавать, что рана дарована ему не затем, чтоб бередить её, нет, догадался он, ей обернуться назначено цветком и сиять. И так обрёл он силу и сделался поборником Настоящей Любви. И хотя ещё жестоко страдал от своей раны, но теперь другие люди уже не казались ему, как прежде, такими чужими: он лучше понимал их, понимал и разделял их жизнь, любил сильнее мир, в котором жил, и радовался собственной к нему принадлежности! Его рана распускалась цветком.
Своя прелесть есть в каждом времени года. И так приятно в холодную пору оказаться в тёплом, уютном уголке... Сейчас перед тобой, дорогой мой читатель, вот эта сказка моя... Ты её дочитал уже почти до финала...
А что было дальше? — спросишь ты у меня.
Думаю, что он и она, как и все люди, желают благополучно прожить свои годы — в достатке, без болезней и потрясений, чтобы всегда рядышком был любимый человек. Тем не менее, иногда жизнь распоряжается по-другому и крутит нами, как бумажным корабликом в бурном потоке...
Мы тратим на пустяки лучшие минуты жизни, как будто этих минут у нас не счесть сколько в запасе. Находясь здесь и сейчас, мы мечтаем о будущем, в то время как надобно вцепиться руками, зубами в тот щедрый подарок судьбы, который мы уже получили и который годы час за часом вырывают у нас из нашей жизни. Но люди сами вредят себе, не уступая доводам сердца, поступают с точностью до наоборот, говорят «нет», а думают «да», при этом восклицая: «Ах, я ничего не понимаю!»
Достичь цели и отказаться от неё — не всякая женщина могла бы поступить так... А цель, как я полагаю, изначально у всех одна. Говорят, что Господь Бог, когда посылает Душу на землю, делит её на мужское и женское начало. И вот, придя в этот мир, души ищут друг друга — свои половинки, — чтобы создать достойную Бога семью и жить в гармонии. Это и есть, вероятно, любовь. Всё иное ложно и ведёт человека к одиночеству и постоянным мукам. Это как два берега, между которыми колеблется жизнь, движется и утекает, касаясь то одного берега, то другого. Но не всегда мы избираем правильный путь. Мудрецы потратили немало усилий, чтобы предостеречь нас от ловушек нашего ума и научить отличать истинную любовь от ложной. Ибо последняя, по их мнению, щекочет и увлекает нас лишь для того, чтобы задушить до смерти. Тысячи путей уводят нас от настоящей любви, и лишь один-единственный путь ведёт к ней.
Что ж, остаётся надеяться и ожидать наилучшего исхода — мир полон чудес...
Не ведаю, право, думаете ли и Вы так же или как-нибудь по-иному, но что до меня, то я полагаю: любовь героев моей сказки — Настоящая, достойная Мужчины и Женщины!
Кстати, а не кажется порой ли вам, что судьба — причудливая выдумщица и что она лишь дожидается определённого часа, чтобы торжественно преподнести нам выстраданный, вполне заслуженный и долгожданный подарок? И в таком случае вполне возможно, что то, что мы полагаем упущенным в прошедшем, ожидает Его и Её в предстоящем. И что через какое-то время где-то в этом мире они непременно будут вместе. Ведь не случайно же, пока я пишу эту Сказку, внутри меня всё время звучит светлая мелодия Великой и Настоящей Любви...
А впрочем... Впрочем, может сотвориться так, что уже прямо сегодня вечером Она, дочитав эту мою мудрую Сказку о простом и вечном, внезапно услышит голос души и осознает, что главное для неё — Его любовь! Поймёт, что он — тот человек, который больше всего подходит ей по своему нраву и склонностям. И хотя свойства его ума и характера отличны от её собственных, но отвечают всем её требованиям. И тогда Она без промедления позвонит ему и почти на грани шёпота и слёз, но со всею силою своей истосковавшейся любви промолвит тёплым, соскучившимся, спасительным голосом:
— Пусть я сошла с ума от боли или от тоски, но те золотые часы, что ты подарил мне ко дню Ангела, вдруг открыли мне глаза. Я долго смотрела на их чистый блеск и наконец поняла: настоящее золото — это не металл. Настоящее золото высшей пробы — это ты. Ты мне нужен! Больше всех нужен! Я плачу и молюсь, чтобы больше никогда с тобой не разлучаться... Где ты, мой милый Сказочник? Я жду тебя!..
И Её долгожданный голос станет тем целительным бальзамом, что в один миг смоет всю напускную мудрость Его одиночества. Он уже исцелил своё сердце, но ради неё готов отдать всё заново. Он согласится без раздумий — потому что для него это и не выбор вовсе, а сама жизнь. И вот тогда красивым ранним утром, залитым золотым солнечным водопадом, Он и Она встретятся вновь. И теперь уже навсегда. И с той правильной минуты они будут самыми счастливыми людьми на белом свете!
Не знаю, как Вы, но я весьма сильно верю в то, что такое возможно, поэтому говорю: ДА!!!
ЭПИЛОГ
Вы можете спросить меня: «Откуда такая уверенность?»
Полагаю, внимательный читатель уже давным-давно догадался. Ведь перед тем, как запечатлеть эту историю на бумаге, я разговаривал по телефону с девушкой.
И в трубке посчастливилось услышать такой взрыв чистого, звенящего счастья, что казалось, будто сама радость переливается через край и заполняет весь мир вокруг. Она смеялась сквозь слёзы — легко, звонко, упоительно, — взахлёб рассказывая то о том, как в какой-то момент испугалась своих чувств и едва не упустила желанное счастье, то о самом долгожданном рассвете, который наконец-то стал их общей реальностью. А в какой-то момент затихла на секунду и, переполненная этой нежностью, искренне поблагодарила меня: за участие, за вовремя протянутую руку, за то, что своим добрым словом я помог этой необыкновенной сказке материализоваться.
И я чистосердечно улыбался в ответ, чувствуя, как чужое сияние согревает и мою собственную душу. Потому что когда двое наконец находят друг друга после долгих лет разлуки, этот свет неизменно падает на всех, кто просто искренне верит в любовь.