Приз (2-е место) конкурса «Крупная проза» в номинации «Повесть о жизни» на портале «Что хочет автор» (ноябрь, 2009 г.):
http://www.litkonkurs.ru/?pc=forum&m=3&vid=237052&project=88
=================================================
Всё обгляди хорошо, чтоб не на смех соседям жениться.
Гесиод
ПРОЛОГ
...Это случилось ночью.
Чуб пробудился от неясной внутренней дрожи и увидел прямо над собой выпучивавшуюся из темноты женскую грудь. Она была необъятных размеров и, ничем не выдавая своей принадлежности, расплывчато и неправдоподобно колыхалась из стороны в сторону.
- Ты кто? - испуганно спросил он.
- Мария, - тихо шепнула грудь.
- А-а-а… ну да, коне-е-ечно, - непонимающе протянул он едва слышным и оттого казавшимся чужим голосом. И, зарывшись лицом в горячую подушку, снова забылся, точно враз трюхнулся в смоляную ямину и обеспамятел всем телом.
Второе его пробуждение было менее смутным. Произошло оно уже утром вследствие настоятельной тряски, причиняемой его неудобно согнутой - и от этого затёкшей - левой ноге.
- М-м-мбль, - обречённо всхлипнул Чуб. И, сбросив с себя мокрую от пота простыню, нехотя сел на кровати, не преминувшей отозваться жалобным скрипом ветхих пружин.
- Вставай, вставай, вставай, алкаш проклятый, - зло бубнил отец своим прокуренно-надтреснутым голосом, не отпуская ногу. - Быстро давай, поднимайся, чучело несчастное!
- Бать, ну чего ты, в самом деле, - примирительно прохрипел Чуб, с мучительным усилием вытягивая свой взгляд из сонного тумана. - Устроил спешку, как на пожаре.
Он облизнул пересохшие губы. Напрягся припомнить, что было с ним вчера и не наговорил ли он родителям зряшных гадостей. Однако память намертво затворилась, уступив место общей недостаточности организма. Да и отец не давал сосредоточиться, продолжая свою нудную и бессмысленную трясучку, от которой уже начинала кружиться голова.
- Ну отпусти, бать, в конце концов, хватит ногу-то мою турсучить, - Чуб постарался придать своему голосу обыкновенную твёрдость бодрого человека. - Не видишь, что ли: встал я уже. Всё нормально.
- Нормально? - в крик возмутился предок. - Собственную жинку за волосы по всем комнатам растрёпывать да ещё дубасить сапожищем по голове - это, значит, нормально? А родительских курей посреди двора гантелью пришибать? А тарелки из окна шпулять в огород - это, по-твоему, тоже теперь называется нормально?!
- Ну-у-у...
- Не ну! Ишь, разнукался! Если воображаешь, что я пришёл занимательные беседы тут с тобой собеседовать, то ошибаешься. Сегодня же пойдёшь устраиваться на работу. Это будет моё тебе последнее родительское слово. Не то - катись на все четыре стороны, байстрюк!
Отец в сердцах удалился, бережно хлопнув дверью.
Чуб несколько раз быстро закрыл и открыл глаза, стараясь проморгать застившую их сонную плеву.
Ничего не было понятно.
С минуту он неподвижно сидел на кровати, опустив на прохладный пол босые ноги и беспамятно уставившись в муторное пространство прямо перед собой. Ни единой мысли не шевелилось в его похмельной голове.
Чуб хотел было снова завалиться спать, но тут тихо скрипнула дверь, и в комнату украдчивым шагом вошла мать. Она села на постель рядом с ним. И скорбно прошелестела прямыми белыми губами:
- Ох, Коленька, зачем ты себя самогонкой этой распроклятой губишь? Негоже так. Отец, вон, осерчал дальше некуда. Я, говорит, из дома его выгоню, если не образумится.
Она погладила сына по коротко стриженым волосам и попыталась заглянуть ему в глаза. Но Чуб в ответ отвернулся. Вроде и не стыдно было, потому что какой там, к лешему, стыд, если он, по сути, вообще ничего не помнил - а всё же неловкость ощущалась. Точнее, зябкая неуютность какая-то. От неуютности этой он и отвернулся, поёживаясь. Только подхмыкнул неопределённо: понимай, мол, как знаешь, мать, нечего попусту объясняться. А потом зевнул - так широко, что заломило челюсть и на глаза навернулись слёзы.
Может, и в самом деле, пора устраиваться на работу? Да, если честно, неохота пока, не полный же он дурень - после армии да не погулять как положено. Дембель он или кто?
- Давай-давай, вставай побыстрее. Завтракать давно уже всей семьёй тебя дожидаемся. Машенька хлопочет, на стол накрывает. Вставай.
- Машенька… - непонимающе пробормотал Чуб тяжёлым голосом. - Не знаю никакой Машеньки. Что за ерундовина? Харэ шутки шутковать, ма, у меня и без того башка раскалывается.
- Да уж какие шутки, если бедная дивчина два часа назад встала, чтобы тебе, остолопу, завтрак сготовить, - мать, прикрыв рот ладонью, заговорщически хихикнула. - Радёхонька, небось, что ты из армии возвернулся... Ну ладно, я пойду. А ты поспешай-поспешай, одного тебя ждём.
Она поднялась и направилась прочь.
- Да погоди ты! - рассердился Чуб. - О ком ты говоришь, ёлы-метёлы? Что за Машенька? Кто такая?
- Вот чудило стоеросовое, - ласково обернулась от двери мать. - Совсем уже ничего с похмелья не соображаешь... Да жинка ж твоя: Машенька, Мария. Чи забыл, кого - в отпуске - в дом привёл? Ай-я-яй, грех с этой самогонкой проклятой, нельзя тебе много пить, сыночек!
И ушла скрипучими от возраста шагами.
- Н-не помню, - запоздало прошептал Чуб ей вослед. - Ты чё, ма - подкалываешь, что ли... Жена... Надо же...
Потом покрутил головой и, крепко потерев лоб пятернёй, вопросительно заглянул внутрь себя:
- Брешет, наверное, карга?
Внутри ничто не отзывалось. А глядеть куда-нибудь в наружную неопределённость было и подавно бесполезно. Что он там мог увидеть хорошего? Ничего, никакой подсказки, одно сплошное расстройство. Всё, из чего состоял окружающий мир, противоречило сейчас внутренним ощущениям Чуба. Потому он с видом больного животного закрыл глаза и, уперев локти в колени, спрятал лицо в трясущихся ладонях.
Жизнь в эти мгновения казалась ему удивительно неправдоподобной. Прямо как кинофильм - мексиканский или бразильский, - в котором только и делают, что изображают страсти и льют щедрые слёзы на пустом месте.
Нет, расходовать себя на слёзоточение Чуб не собирался. Ему просто хотелось понять, что за байда с ним приключилась. И как существовать дальше в благоприятном направлении, исходя из приключившегося…
ГЛАВА ПЕРВАЯ
Минут пять Чуб окаменело сидел на кровати. Потом отнял от лица ладони. Кряхтя, протянул руку к спинке стула, на которой висела как попало брошенная одежда; и, пошарив кончиками пальцев в кармане рубашки, достал оттуда смятую пачку «Примы» и спичечный коробок.
- Жена… - повторил оторопелым шёпотом, ощущая, что его мысли спутались заковыристее любого древнеисторического лабиринта.
В пачке оставалось всего две сигареты. Чуб подцепил одну грязными ногтями; расправил её и с полминуты рассеянно вертел в пальцах… Затем сердито потряс головой, словно желал избавиться от наваждения; и, прикурив, с наслаждением наполнил лёгкие дымом.
Солнце било прямо в окно. Его лучи разбегались по стеклу в разноцветном переплясе, отбрасывали блики на стены, слепили глаза… Сбоку доносилось мерное постукивание. Чуб поднял взгляд на стену справа от себя и понял: это тикали часы. Содрать бы их с гвоздя да шарахнуть об пол, чтобы не мешали ходу мыслей. Но, во-первых, лень, а во-вторых, батя будет гавкать.
- Жена, - снова задумчиво пожевал он непривычное слово, будто пробуя его на вкус. - Едрит твою...
Нет, в самом деле, нельзя так, спросонья, словно обухом по голове. Что за подколы у матери, просто настоящее свинство... Ведь никакой жены у него нет!
Разные желания пронизывали жизнь Чуба, и не сказать, чтобы их количество было недостаточно большим; однако побуждение жениться среди них отсутствовало с кристальной ясностью.
В голове было пусто. До звона. Чуб помнил лишь общее направление последних дней, которые несли его навстречу пустоте бездумной свободы, подобно водам реки, влекущим разлапистую лесную корчагу навстречу пьяному бегу морских волн… Ему потребовалось немало времени и усилий для того, чтобы извлечь из тошнотворного, отдававшего сивухой сумрака скомканные обрывки воспоминаний и, отделив их от вероятных галлюцинаций, кое-как слепить воедино.
...Едва оказавшись за облупленными зелёными воротами гарнизонного КПП, Чуб тотчас рванул в ближайший магазин. И - уже с двумя бутылками водки в размалёванном дембельском чемодане - степенно прошествовал на вокзал. Отстояв в короткой очереди, купил билет. И, дождавшись поезда, занял своё место в вагоне.
А когда состав тронулся и набрал скорость, Чуб без сожалений швырнул свой молодой выносливый организм в тёмную пучину запоя.
Об этом он мечтал на протяжении всего срока своей армейской службы. Почти каждый день.
И теперь это свершилось.
Вагон оказался полупустым. Единственный сосед по купе - тихий пожилой командировочный - достал из сумки скудомясого жареного цыплёнка, плавленые сырки, варёные яйца, хлеб и банку сардин в масле. Поначалу он старательно поддерживал компанию, но быстро спёкся, завалился на полку и захрапел. Чуб прикупил ещё бутылку водки, а затем - бутылку «Стрелецкой настойки» у проводника. В конце концов, его разобрало, и события последующих дней помнились туманно и отрывочно: он шатался по вагонам, потеряв своё купе… курил в незнакомом тамбуре, похваляясь какими-то малоубедительными подвигами перед двумя дамочками потрёпанного вида, сплёвывавшими ему под ноги табачную харкоту… пил из железной кружки по очереди с возвращавшимся из «зоны» уголовником… разглядывал у того татуировки на руках и показывал свои, армейские… убегал на неизвестном вокзале от невесть откуда вынырнувшего голословного патруля… на другом безымянном вокзале пробовал квашеную капусту, картинно зачерпнув растопыренной пятернёй из ведра, в ответ на что жидко встряхивавшая морщинистым лицом крючконосая бабка целилась ему в голову костылём, но раз за разом промахивалась, как нарочно, и попадала по случайным прохожим, а Чуб реготал дурным голосом, падая между прилавками и грязными торбами, снова поднимаясь на ноги и отмахиваясь, как от назойливых му, от её визгливых проклятий: «Ахти тебе, ирод! Чтоб ты с головой утоп в нужде и негодах! Чтоб захлинулся слезами, паскудник!»… а потом шумел в вагоне-ресторане, стараясь попасть гнувшейся алюминиевой вилкой в лоб возбуждённому официанту… и вместе со вновь вынырнувшим из небытия давешним уголовником (или это был другой человек; или, наоборот, не человек, а какая-то ещё баба?) трясся в холодном товарняке, гружёном тюками пыльной, вонявшей мочой макулатуры, и распевал блатные песни…
Мысль металась бестолково-заполошным зайцем и, цепляясь за разрозненные картинки, извлекала их из недалёкого минувшего, подобно звеньям раскуроченной цепи, - то поодиночке, а то и сразу целыми горстями. Однако складываться в последовательную конструкцию эти звенья не желали. Картинки путались, разбрызгивались и тонули во второстепенных деталях.
…По истечении то ли восьми, то ли девяти дней Чуб добрался таки до родной станицы Динской. И грязный, усталый, без чемодана (если верить памяти, подаренного мимоходом случайным цыганам), с лицом, заросшим жидкой от недоедания рыжеватой щетиной, поднялся на знакомое крыльцо родительской хаты всё более проясняя затаённую в подсознании мысль о том, что теперь-то, наконец, можно будет по-человечески выпить.
Денег у него, разумеется, не осталось, потому как никогда в достаточном количестве и не было. Но друзья на то и друзья, чтобы выручать, когда потребность обрисуется в нечастый свой полный рост - и он пил ещё примерно около недели. Вокруг мелькали знакомые, полузнакомые и окончательно уже неизвестные лица раскрасневшихся от самогона девок и парней. И не надо было ничего делать. И размышлять ни о чём не требовалось. Хорошо.
Но жена?
Нет, такого он даже вспоминать не собирался. Отродясь являлся человеком холостым и никакого матримониального наклонения в своей обозримой личной жизни не предполагал!
Тщета незапланированных умственных усилий доставляла муку, грозившую вот-вот развернуться в реальную головную боль.
Гадостное самочувствие, конечно, может оправдать многое; но лишь до вразумительных пределов человеческого воображения. А далее своего понимания Чуб, как любая нормальная личность, шагать остерегался.
В самом деле, память абсолютно ничего не подсказывала. Мелькали, правда, по пьяни неопределённые женские лица с косо напомаженными ртами, раззявленными от безглуздого смеха. Но и только. И никаких больше образов из коловерти минувшего не выковыривалось. Это было похоже на дураковину малопонятного смысла. Или на болезненный сон хмельного сознания; хотя, разумеется, Чуб вполне внятно ощущал, что не спит. К великому своему огорчению, он также отдавал себе ясный отчёт в том, что снова лечь и уснуть - дабы спрятаться от хмурой действительности - не удастся даже на короткий срок, ведь ни мать, ни отец не дозволят ему подобной вольности.
До армии всё-таки жить было легче, Да и в армии тоже. Не сразу, конечно, а после того, как он обрёл статус старослужащего… О если бы хоть ненадолго вернуться в прошлое! Или в себя прежнего - беззаботного, полного густой радости нечаянного существования… Жаль, что время движется вперёд. Лучше бы оно стояло на месте.
***
Уличный зной всё явственнее сочился сквозь щели между рассохшимися оконными створками.
Чуб затушил об пол окурок и, поднявшись с постели, запоздало зевнул. С неравномерно колеблющимся сердцем постоял несколько секунд подле кровати, разглядывая неподвижными глазами воображаемую мошкару, невесомо мельтешившую в душном воздухе. А затем - как был, в одних заношенных солдатских трусах, - босоногой развальцой прошлёпал в большую комнату. Там хлопотала, накрывая на стол, какая-то деваха с длинными, чуть полноватыми мослами, округлой попкой и выдающимся во все стороны бюстом. Нечто смутно знакомое почудилось в её внешних формах.
- Ты кто? - быстро спросил Чуб, охрипнув от кажущегося недостатка воздуха.
- Маша, - стыдливо ответила деваха и, всколыхнув плечами, неожиданно легко упорхнула в кухню, нервно загремела там посудой, переговариваясь о чём-то с матерью.
- Ма-аш-ша-а, - медленно повторил Чуб, силясь угнаться бастовавшим умом за звуками своего голоса. - Ма-аш-ша да не на-аш-ша-а…
Он - уже в который раз - потёр ладонями лицо, словно эти настойчивые движения могли отвлечь от душевного зуда. Но раздражение внутри него ни на грамм не уменьшилось. Напротив, острая щетина, торчавшая из щёк и подбородка, добавила Чубу неприятное чувство - как если б он вдруг нащупал в нескромной близости от себя отрастающие признаки постороннего человека нездоровой ориентации.
Надо бы побриться.
Однако бриться не хотелось, да и не до того было. Прежде всяких второстепенных процедур следовало разобраться с чумовым бредом, невесть за какие грехи рухнувшем ему на голову в женском образе.
Проще всего казалось пойти со двора куда-нибудь выпить водки или хотя бы пива, чтобы прояснилось в голове и мысли нашли верное направление к правде... У бати в заначке наверняка припасён самогон - так ведь и просить смысла нет: он не поделится ни под каким соусом, хоть ты его пластуй на тонкие шматки! Куркуль, одно слово.
А без вспомогательных средств Чубу с трудом верилось даже в собственную достоверность - как если б он был своим несуществующим братом-близнецом, похожим на факт материального мира только внешней оболочкой, а на самом деле противоположным не только самому себе, но и всему, до чего только можно дотянуться воображаемыми руками.
Единственной существительной реальностью для него сейчас являлась вязкая нереальность происходящего. Будто он присутствовал на случайном самодеятельном спектакле, в котором сначала совсем не собирался принимать участие, а предполагал просто поглазеть на ненастоящую жизнь, но вдруг сам не понял, как его схватили за руки и выволокли на сцену для неясных пока - скорее всего издевательских - целей; и теперь оставалось лишь теряться в догадках, чувствуя себя дурак дураком и ожидая дальнейшего развития событий.
Или будто он увлёкся просмотром фильма по видику. Тоже похожее чувство. Если глядеть на себя издалека, можно даже на короткое время перестать беспокоиться обо всём, как это получается у любого ординарного зрителя, и терпеть до конца предполагаемого фильма, чтобы потом с новой силой обратить внимание на потребности текущего момента. Но для подобного следовало воскресить в уме фильм подостопримечательней. А в памяти, как назло, вообще ничего подходящего не возникало.
Пути, который мог бы привести его к благополучному прояснению своего внутреннего содержания, Чуб не видел.
Тогда он вытряхнул из головы обман мыслей. И огляделся по сторонам, словно выбирая место, где легче дышать.
Вся атмосфера в родительской хате, казалось, была пропитана ощущением тягучего беспокойства и никому не нужного мученичества.
Подойдя к накрытому клеёнчатой скатертью круглому обеденному столу, Чуб взял с тарелки запотевший солёный огурец. Решительно откусил большой кусок и захрустел упругой, напитанной живительным рассолом мякотью спасительного овоща. Тошнота немного отпустила.
Вскоре деваха снова появилась в комнате с кастрюлей дымящейся варёной картошки в руках.
- Ты кто? - торопливо поперхнувшись недожёванным огурцом, повторно спросил он.
- Мария, - еле слышно пролепетала она с видом ребёнка, опасающегося родительского рукоприкладства.
- Да знаю, - Чуб шагнул к ней. - Кто ты такая?
- Как это - кто такая? - удивилась деваха. - Ты что же, совсем ничего не помнишь о нас, Коленька? Да мы с тобой вроде как… ну, живём теперь. Вместе.
Она сделала было новое движение исчезнуть в сторону кухни; однако Чуб многозначительно подтолкнул ногой стул, приказав твердокаменным сержантским голосом:
- Сядь-ка!
Она покорно опустилась на краешек стула и сложила руки на коленях.
- Значит, Мария, говоришь? - он раздражённо поддёрнул вверх сползавшие трусы. - А ну, быстро рассказывай всё по порядку, падла. Что тут было? Как это вышло, что тебя ко мне прилепляют? Откуда такая козня?
- Да чего ты, в самом деле, не сердись, Коля, - потупилась деваха. - И совсем это не козня, а нормальный ход жизни… Ты же в отпуск два месяца назад приезжал? Приезжал. Пили у меня вместе с дружками твоими - помнишь, после дискотеки? А потом ещё у тебя пили, помнишь?
- Ну… - неопределённо склонив голову набок, Чуб почесал живот и ощутил, как от шеи вниз по его спине покатилась капелька пота. - Дальше-то что?
- Да как же, - оживилась собеседница. - Пили у тебя. Ночевали тут с тобой, - она помедлила, - вместе... Вот.
- Ну?
- Да что ты заладил: ну да ну! - рассердилась она. - Прямо совсем будто память отшибло. Я ведь рассказываю... Когда твоя... наша мама утром ругаться стала - помнишь? - что нечего, мол, водить к ней в дом разных потаскух, ты разозлился и сказал, что я не потаскуха вовсе, а как раз наоборот, девушка очень даже приличная, и ты, может быть, завтра жениться на мне собираешься.
- Ну? - настойчиво поторопил Чуб Марию; и потрогал её лицо суровыми руками, как бы проверяя подлинность материализовавшегося из неизвестности и представшего перед ним в извращённом ракурсе нежелательного явления. - Укорачивайся ближе к делу!
- А я и укорачиваюсь ближе некуда: потом мы с тобой снова пили - и днём, и вечером… - с обречённой старательностью продолжила она. - И на следующий день после ночи - тоже пили...
- Ну?
- Да ты и уехал тогда же в армию дослуживать. А я тут была. А мама... Мама мне сказала, чтобы я оставалась, раз уж такое между нами получилось.
- Выходит, ты все два месяца так тут и жила?
- Ага, - довольно улыбнулась Мария. - Иногда только мы с твоими родителями в гости к моей маме, теще твоей, значит, ходили. А так - всё время здесь. Да ты не бойся, мы хорошо ладим.
Чуб долго смотрел сквозь неё скупым взглядом вышибленного из колеи человека. После чего невменяемый смех подступил к его горлу. Такой, что не оставалось решительно никакой возможности удержать внутри себя эти кашляющие звуки. Которые Чуб выпустил в окружающую атмосферу, ощущая, что у него от смеха задрожали ноги и руки, лоб покрылся испариной, а из глаз покатились невольные слёзы удивления жизнью и собственной кардинальной несуразностью.
Мария молчала с покорным видом нетребовательного животного и лишь уголками губ тоже едва заметно улыбалась - видимо, чтобы обозначить свою солидарность по всем вопросам без разбора. Это добавило Чубу злости. Он перестал смеяться и повторил, утирая ладонью лишнюю влагу со своего лица:
- Ишь ты, хорошо ладите, значит… Спелась, значит, с моими предками, и все довольные… Кроме меня, да?
А затем скривил внезапно пересохшие от огорчительного подозрения губы:
- Ты беременная, что ль?
- Упаси бог, Николай, даже и не думай, - оправдалась Мария без тени женского ухищрения в глазах. - Я же не какая-нибудь подлая... Если хочешь знать, доктор мне ещё год назад сказал, что детей могу теперь не бояться: когда много абортов у человека было, то всегда так получается. И это, по-моему, очень хорошо. Потому что маме твоей никакого беспокойства не доставим. Она добрая.
Как бы в подтверждение этих её слов из кухни донёсся обеспокоенный голос матери:
- Машенька, иди сюда!
- Сейчас, - с готовностью отозвалась деваха и, в очередной раз улыбнувшись Чубу, мягко зашуршала тапочками в кухню.
- Так-та-а-ак… - задумчиво протянул он, гуляя полуотсутствующим взглядом по засиженному насекомыми узору на обоях. Закинул правую руку за спину, с кряхтением почесал пятернёй между лопаток. И повторил безрезультатным голосом:
- Так-та-а-акх-х-х…
После чего медленной тенью направился в свою комнату. Где, усевшись на залитую солнцем кровать, принялся сосредоточенно раскачиваться вверх-вниз на скрипучей пружинной сетке. Будто это движение могло втиснуть в его мысли новое содержание, более удовлетворительное, чем прежде.
На минуту - или даже долее того - Чубом овладел внезапный приступ малоумного нервного смеха. Но потом он усилием воли оборвал труднопослушные звуки своего голоса, чтобы вернуться к более важной теме, с самого утра возникшей на повестке дня - ни за что ни про что, как снег на голову или война с внешним агрессором…
***
Если существуют на свете немногочисленные личности, которым нравится томиться неясностью, то уж кого-кого, а себя к подобной категории Чуб не относил. Но в какую сторону следовало двигаться, чтобы выбраться из непредвиденного затмения жизни? Этого он пока представить не мог. Сомнение блуждало в его крови, словно густые капли труднорастворимого яда.
Чуб достал из пачки последнюю сигарету. Сломав дрожащими пальцами несколько спичек, прикурил. Потом коротко покружил по дому - безо всякой цели, пытаясь совладать с бесцветным сумбуром в голове. И, наконец, выйдя на крыльцо, уселся на тёплую, однако ещё не успевшую как следует раскалиться под не по-утреннему горячим солнцем каменную ступеньку. Курил неспешно, не жадно, но основательно, глубоко вдыхая и надолго задерживая дым в лёгких; старательно смаковал каждую затяжку, прекрасно зная, что курева в доме больше нет; а бежать в киоск через три квартала он не ощущал никакого расположения.
Мало-помалу припомнилось, что эту Марию он, и в самом деле, знал раньше: она жила на соседней улице и была известна всей станице своим неукротимо распутным нравом ещё со школьной поры. По мере взросления её доступность нисколько не уменьшилась - напротив, Чуб помнил давний рассказ соседа, мужика семейного, степенного, но компанейского по «газу», о том, как они с товарищами из бригады в одну из рабочих суббот, неизменно сворачивавших в нечленораздельную пьянку, на камышовом клину у реки пускали Машку по кругу. То ли шестеро их было, то ли семеро, не в этом суть. Сосед - дядька не из брехливых, попусту мазать бабу дёгтем не станет.
Вспомнил Чуб и то, как, приехав в отпуск, зацепил деваху на дискотеке: он уже изрядно поддал, и ему было всё равно с кем, лишь бы поскорей и без мороки. Подвернулась Мария - и ладно. Тем более, не уродина. Во время танцев они орали друг другу разное заигрывающе-похабное, поскольку сквозь музыку всё равно казалось невозможным ничего расслышать. А уж задумываться… Кому это надо? Пьяному человеку несвойственно напрягать себя мыслями о последствиях слов и поступков - как своих, так и любых посторонних… Таким образом, свободные от условностей трезвого мировосприятия, Чуб с Марией (если это была она) танцевали, целовались в тесноте и ощупывали друг дружку... Потом в разнообразных местах выпивали с друзьями и ещё с какими-то неожиданными бабами, снова пытались танцевать - и падали… Однако это помнилось уже совсем смутно.
Всплыло также вовсе едва различимое - то ли во сне, то ли наяву: Чуб вышел в уличный сортир, ёжась спросонья от ночной прохлады; и во дворе, за сараем, ему привиделась Мария: одетая в лунный свет на голое тело - постанывая и пьяненько подхихикивая, - она жарко елозилась с кем-то… Кажется, с Андрюхой Фисенко… Или с Антохой Грищуком… А может быть, с обоими сразу - сейчас, за далью времени, не разобрать.
Через время в напряжённом мозгу обрисовалась слабо озвученная картинка - о том, как в сумраке потных простыней Мария, влажно и горячо нависая сверху, ритмично покачивалась из стороны в сторону. А между всем пробивался её голос:
- Миленький, дорогой, любименький, я же теперь - всё. Вот честно-пречестно: я теперь - никогда, ни с кем больше!
Она, склонившись, налегала на него всем телом, а её голос продолжал возбуждённым и просительным сверлом вкручивать Чубу в ухо сплошноструйные звуки самозаводного женского приговора:
- Ни с единым больше мужиком не стану! Ты лучше всех, мне ни с кем так не было! Знаешь, какая из меня жена получится? Самая лучшая, ты таких нигде и не видел! Нет, ты веришь? Скажи, веришь? Ну скажи-и-и...
Его воспоминания неохотно путешествовали по островкам прошлого, как мокрые болотные лягушки, через силу прыгающие с кочки на кочку ради остатнего пропитания снулыми осенними комарами. Или как отъевшиеся за световой день бабочки, тяжело перепархивающие с цветка на цветок в ожидании скорозыбистых сумерек, близкого отдохновения.
…Упомянутого Марией разговора с матерью Чуб не помнил. Было что-то такое: мать кричала на него тёмным голосом, размахивая памятным сызмальства космопрядым веником, а Чуб в ответ матюгался и даже, кажется, плакал. Или, может, блевал. Чёрт его знает, о чём шла речь - теперь разве разберешься в суемыслии испарившегося момента...
Но жениться?!
Нет, жениться ему не хотелось, это абсолютно точно. Даже если и случилось ляпнуть матери сдуру - такие слова ничего не значили. Он дорожил своей свободой и не собирался с ней расставаться даже под страхом смерти.
…Мысль о смертовращательном выходе из глупой ситуации бросила ум Чуба в новую сторону. Подумалось: может быть, на самом деле он уже давно умер - от чрезмерного алкоголя, под колёсами поезда, в проскользнувшей мимо смысла простодушной драке, да мало ли ещё по какому поводу, - и теперь просто не осознаёт этого факта, продолжая жить по инерции в своём путешествующем по космосу воображении? Вот ведь курица, бегающая по двору с отрубленной головой. - она тоже вернее верного недопонимает, что ей назначена простая куховаренная дорога в суп или борщ а не к грядке с жирными дождевыми червями, жужелицами, муравьями, гусеницами и кузнечиками. Разве Чуб в своём материальном основании чем-нибудь превосходит курицу? Абсолютно ничем не превосходит, смешно даже надеяться на лучшее мнение. Человек-Чуб и птица-курица - одинаковые живые существа, рождённые насмешливой природой для радости и прочих счастливых ощущений, однако так и не получившие существенной возможности понять, в чём они содержатся, не накопившие в достаточном количестве для умственного раскладывания по полочкам и потому не научившиеся отличать одно от другого, другое - от третьего, а третье - от четвёртого, пятого, шестого, седьмого… и бесконечно-хрен-его-знает-какого…
Сигарета обожгла пальцы. Вздрогнув, Чуб выронил её; но тотчас поднял, бережно зажал между двух сложенных наподобие пинцета спичек и сделал ещё несколько аккуратных затяжек. Потом стало печь губы, и он с сожалением выбросил крохотный окурок.
«Надо прогнать дурную бабу, сейчас же! - подумалось со справедливой вибрацией в душе. - Где это видано, чтобы за человека чужим умом решали такие вещи? Смешно! Даже если меня поймали на неосторожном слове в слабую минуту - и что же? Я ведь не раб им всем. Я - человек свободный! Выгоню прилипалу, пусть возвертается к родителям или куда ей надо ещё! Пусть разыскивает себе другого жениха, поспособнее насчёт семейного интереса…»
Впрочем, возмущённого запала хватило очень ненадолго. Миновало полминуты или менее того, а Чуб уже отринул притягательные по своей простоте мечты о решительном освобождении. Отец скорей его самого попрёт со двора - вон как он раздраконился, на работу взашей гонит, козёл! А что ему скажешь? Ничего.
Чуб поднял руки, посмотрел на свои ладони недоумевающим взглядом, будто они, перестав принадлежать ему, перешли в собственность неустановленной чужой личности, и медленно закрыл ими лицо. После чего принялся монотонно раскачиваться на месте, не зная верного способа, который помог бы ему восстановить связь с прежней беззаботной реальностью, и заменяя эту связь пустыми механическими движениями, хотя от них не возникало сколько-нибудь внятного результата, лишь повышенное ощущение подлинности собственного тела вкупе с угнездившимся в нём противно сосущим похмельем.
Понимать себя бесправным жителем в родительской хате было тоскливо.
Как дальше существовать? Обширное полотно грядущего до сих пор чудилось Чубу умозрительным построением, имеющим под собой слабую почву. А теперь получалось, что он тешил себя ленивым обманом, не желая напряжения сил - но жизнь взяла своё и заставляет срочным образом начать её раскройку в более конкретных рисунках, удобопонятных не только для Чуба, но также для отца и матери, с их форменным идиотизмом и разными требованиями воспитательного характера.
…Он перестал раскачиваться и отнял руки от лица. Через мгновение, словно живой символ постороннего случая, из воздуха на колено ему свалилась божья коровка. Несколько секунд Чуб, не тратясь на мысли, прислушивался кожей к тому, как непредвиденное насекомое ползало, щекотно перебирая лапками волоски на его ноге. Потом заметил риторическим голосом - со стороны это выглядело, словно человек с расстроенным мозгом обращается к собственной тени:
- Безглуздая насекомая. Могу ведь тебя прихлопнуть от нехрен делать - и какой тогда будет смысл в твоей жизни? Летаешь-летаешь, а толку? Останется мокрое место - вот и вся оконцовка. Довольная тогда будешь, дурья башка?
Однако, несмотря на сказанное, Чуб не стал уничтожать хлипкую тварь. Просто несильным щелчком пальцев отправил её обратно в атмосферное пространство. Малость не долетев до земли, божья коровка расправила крылья и взмыла ввысь по своим дальнейшим неразличимым интересам.
- Сам ты придурок рода человеческого! Хоть бы руки помыл от своего табачища, прежде чем щелбаны раздавать направо-налево. Ничего, рано или поздно тебя жизнь тоже приласкает от души - ни от кого тогда не дождёшься жалости, даже не надейся!
Такое, вероятно, могла бы сказать она, удаляясь прочь; или нечто в подобном роде - если б имела в запасе звуки, из которых складывают слова и предложения, доступные человеческому слуху. Однако сколько-нибудь удовлетворительных звуков божьей коровке взять было неоткуда, потому её настроение оказалось невыговоренным, и Чубу оставалось лишь догадываться о нём.
Однако долго догадываться он не собирался. У него доставало и собственных проблем, поважнее насекомых обид и воображаемых неуслышанностей. Потому, не в силах надолго забыть о требовавшем разрешения текущем моменте, Чуб поднялся с крыльца…
***
Неохотливым шагом он воротился в скудную домашнюю прохладу. Непродолжительное время послонялся вокруг стола, натыкаясь на обшарпанные стулья и мимоходом слушая попытки нелицеприятных мелодий, которые выскрипывали половые доски. Потом взял с тарелки ещё один солёный огурец и съел его, размышляя о неясной пока дальнейшей своей судьбе. Радостей в ней - сквозь объектив текущего момента, по крайней мере, - углядеть не получалось при всём старании. Поскольку скудные деньги (остававшиеся из отобранного у салабонов в части) закончились. Даже на курево, и то придётся стрелять у родителей.
На работу-то он устроится, не сегодня, так через несколько дней. Или через неделю. Попросится, например, в бригаду к куму Фёдору, тот звал его ещё перед армией… Или пойдёт на консервный завод, там всегда рабочие нужны… Но эта хитрованка Мария! Надо же так умудриться обвести человека вокруг пальца, единым махом записав его в женихи! Ишь, проскользнула змейкой, втёрлась в дом по-тихому...
Хотя чего там втёрлась - сам ведь её привел. И про женитьбу тоже обещал: никуда не денешься, раз все так говорят, самому помнить даже не обязательно. Эх, самогонка-самогонка, и кто её только придумал, вон каких дел настрогала!
«Что же делать, что делать-то?» - бился в голове Чуба лихорадочный вопрос. Но ответа он не видел; и дожидаться подсказки было неоткуда.
Он ощущал себя потерянным во времени и беспомощным. Словно внезапно утратил хитро закрученный план всей своей благополучной жизненной перспективы. Вряд ли возможно отыскать хоть одно здравомыслящее существо на свете, которому понравилось бы носить в себе мутнокрыло рвущееся наружу беспокойство подобного рода.
Хотелось опохмелиться.
И ещё чертовски хотелось курить.
Из кухни доносились оживлённые хлопотливые голоса, слышались какие-то движения и звонкий перестук посуды. Аппетитные запахи по-кубански щедрой утренней стряпни с каждой минутой всё увереннее вытесняли из хаты свежий воздух и щекотали ноздри.
Башка трещала. Все тело ныло так, словно вчера по нему крепко потопталась неслабая толпа народу. А может, и вправду досталось по харе где-нибудь мимоходом, он-то о вчерашнем дне ничего серьёзного не припоминал - значит, могло приключиться всё что угодно.
В эти зыбкие мгновения вялотекущей умственной невесомости Чуб казался себе похожим на одинокое семя вымирающего растения, которое летит по ветру, бесцельно кружится над незнакомыми холмами и полями, усыхая от недостатка питательных веществ, но, невзирая ни на что, опасается приземлиться и пустить корни в чуждой почве.
Впрочем, тут же новая, более насущная мысль пришла ему в голову. Подчиняясь ей, Чуб вернулся в спальню и принялся с прилежностью сапёра шарить взглядом по полу. Через минуту его старания увенчались успехом: он нашел чинарик от своей - первой с утра - сигареты.
Чинарик оказался не так мал, как этого можно было ожидать. Довольный, он закурил.
Своим природным мужским инстинктом Чуб с ранних лет предполагал в большинстве женщин, что они мечтают присосаться, как болотные пиявки, к первому встречному, дабы вытянуть из него до последней капли весь жизненный сок. Не говоря уже о деньгах и материальных ценностях, если таковые имеются у несчастного кандидата. Однако ценностей в сколько-нибудь заметном выражении у Чуба не предвиделось. А жизненный сок из него давно высосали армия и пьянка, так что в этом плане и жалеть казалось нечего.
«Да и фиг ли я теперь могу поделать… - помыслил он, утешительно ощупывая в памяти округлые телесные очертания Машки. - Ни шиша не могу, наверное… Ладно, поживу пока. А там, со временем, станет виднее, в какую сторону разгребаться».
Дальнейших мыслей не хотелось думать. Никогда это занятие не помогало ему в борьбе с внешними обстоятельствами. В жизни всё равно заранее хватало ясности: встал на рельсы - и дуй вперёд, сколь достанет терпения. А куда ей не надо, чтобы ты попал - она всё равно не пустит. Или её не пустят, чтоб она тебя пустила. Вот как сейчас, с Марией, получается... Однако же ловкая пролаза! С матерью - гляди, как лихо поладила. И к нему, вон, без мыла в зад старается влезть: всё Коленька да Коленька, ласковая, аж дальше некуда.
Охренеть можно от этакого анекдота. Чистый сюрприз. Не каждое сердце выдержит, да ещё спросонья!
Нет, прежде настолько крутых разворотов его линия судьбы не допускала. Кому расскажешь - не поверят.
Чуб бросил на пол чинарик; сплюнул на него, прицеливаясь затушить. Не попал. Снова, склонившись пониже, сплюнул - и снова промахнулся. Чинарик медленно потух сам по себе, на прощание выпустив вверх тонкий отрывистый дымок, словно не сумев удержать желающую поскорее попасть в рай сигаретную душу. А Чуб поднялся на ноги и, пройдя в соседнюю комнату, приостановился возле стола. Взмахнул над ним рукой, чтобы согнать со скатерти жирную зелёную муху, которая, сердито зажужжав, перелетела на край кастрюли. Отодвинул стул и сел.
Вынашивать сколько-нибудь членораздельные планы на ближайшую жизнь казалось бессмысленным, да и взять силы на это было неоткуда. Лишь одно представлялось ясным: неминуемое не перебороть, сколь ни тужься. Не биться же ему теперь головой о стенку. Чем пускать возмущённые пузыри, пытаясь выгрести против течения событий, правильнее остановиться и, оглядевшись вокруг своего места в жизни, постараться взять себя в руки. Потому что существовать со спокойными нервами не только легче, но и для здоровья приятнее. А там, глядишь, и всё остальное наладится само собой.
«Как знать: может, мне будет и лучше, с бабой-то, - подумал Чуб устало, не переставая испытывать желание потерять память. - Всё равно пришлось бы рано или поздно поднимать вопрос о женитьбе. Не воднова же свой век прокуковывать. Каждому человеку нужен кто-нибудь для души и тела».
И, устроившись поудобнее на скрипучем стуле, пробормотал в неподвижный воздух:
- Пусть живет, чёрт с ней...
С этим решением он обрёл предчувствие готового вернуться покоя. Отчего - желая подстегнуть пробуксовывавшую развязку - направил лицо в сторону кухни и громко поинтересовался с подобающим случаю старательным равнодушием в голосе:
- Завтракать-то мы будем сегодня или нет?!
И положил локти на стол в нетерпеливом ожидании.
А потом, поколебавшись, с затихающим раздражением взял с тарелки ещё один солёный огурец.
ГЛАВА ВТОРАЯ
Жизнь всегда налаживается. Правда, не у каждого в лучшую сторону. Да и на самых светлых стёжках-дорожках редкому счастливцу удаётся обминуть все скрытые загогулины и шершавые края неблагоприятных настроений. В этом Чуб вскоре убедился на собственном примере.
Сходив с Марией в ЗАГС и подав заявление, он попытался заикнуться бате, что не грех обмыть событие, ведь такое случается один раз в жизни - в крайнем случае, два или три раза. Но в ответ получил презрительный взгляд и не лишённые прозрачности намёки на то, что, воротясь из армии, он уже четверо суток беспробудно жрёт самогонку на иждивении у престарелых родителей, а если б имел совесть, то без лишних слов сию же минуту побежал бы устраиваться на работу.
- А я разве отказываюсь? - попытался сгладить остроугольность момента Чуб. - Хоть завтра пойду искать подходящее место.
- Та у меня твои завтраки уже вот где сидят, - маловерящим жестом отец ткнул себя пальцами в кадык. - Подходящее место ему подавай! Экий гусь крапчатый, будто и не от моего семени произрос. Хоть бы что-то уже научился делать своими руками!
- Руками работать пускай обезьяны учатся, - не удержался от смешка Чуб. - А я - человек, царь природной эволюции.
- Тоже мне, царь выискался. Это в своих глазах ты, может, и царь, а в моих - форменный телепень, не способный себя прокормить без допомоги старшего поколения. Да ещё и чван. Эволюция ему, вишь ли, трудиться мешает!
- Так я ведь не против труда в целом.
- Тогда против чего же ты в частности? Непонятный изворот: руки, значит, прикладывать ни к чему не желаешь - откуда тогда, спрашивается, взяться трудовой деятельности?
- Ну, из головы, откуда ж ещё. Понимаешь, батя, работать головой - это одно дело, а руками - совсем другое. Они, руки-то, человеку даны не для работы.
- Диво какое! Не для работы! А для чего же тогда они существуют?
- Да хотя бы для удовольствий.
- Ха-ха! Знаю я твои ручные удовольствия, стыдосрамник. Онанизм сплошной. Ишь, нахватался гидоты в армии вместо правильных вещей. А нормальные люди там, между прочим, умудряются получить дополнительную специальность - такую, что и в гражданской жизни пригождается. Глядишь, потом у них всё и образовывается складно: не только себя обеспечивают материальной достаточностью, но и престарелых родителей выпрастывают из нищеты. Да это, конечно, нормальные люди, которые не чета тебе, дурню! И в кого же ты уродился такой, кривоумный да косорукий, незадача сплошная… Сам-то, поди, в армии круглосрочно не вылазил с гауптвахты!
- Вылазил.
- Бреши-бреши, а то я тебя не знаю, шалапут. Только ершиться и умеешь, больше ничего!
И далее в подобном духе они продолжали сотрясать воздух не менее получаса, а толку - ноль. Итог был один: Чуб окончательно понял, что хорошего отношения ждать от предка бесполезно.
И всё-таки ему казался удивительным быстро наболевший факт, что за считанные дни житьё в одной хате с родителями успело ему осточертеть. Из-за батиного дурного характера Чуб уже был готов бежать в любом направлении и поселиться где угодно, в самом неказистом месте, если б ему там предоставили жилплощадь. Правда, о подобном оставалось лишь мечтать в беспочвенных фантазиях, ибо дармовую жилплощадь предоставляли только в советские времена, да и то - редким категориям: молодым специалистам, передовикам производства и разнотравчатым активистам хитрожопой масти. А теперь, при жестоких гримасах капитала, даже на кладбище поселиться не позволят, пока ты ещё находишься в неповреждённом состоянии и способен передвигаться на собственных ногах.
К слову, жизнь на кладбище - конечно, не до самой старости, а временная, недели две-три - казалась ему не лишённой интересных склонений. Можно, например, покараулить потусторонние явления или дождаться аномалий, а то и вообще попытаться понять души всех, кто упокоен в окрестных могилах - ночью, без посторонних звуков и прочих помех, оно должно быть сподручнее, чем в дневное время…
Однако фантастические желания и любопытство ещё никому не помогали в борьбе с родственной надоедливостью. Отец продолжал - к месту и не к месту, при любой случайной возможности - тыкать Чуба носом в его безработность. Рассказывал о дороговизне жизни, о слабой приспособленности молодого поколения к созидательной программе природы, о патриотизме, идеалах и тому подобной обидной ерунде.
Чуб не хотел слушать это хамство. Поначалу он запирался на швабру в своей комнате, но старый баран всё равно бодал дверь неизвестно чем, продолжая выкрикивать свои скалдырные соображения насчёт трудоустройства и ругаясь дремучими оборотами. В конце концов Чуб не выдержал, взял документы и выскочил прочь из родительской хаты, с трудом удерживая закипавшее на языке ответное словообразование.
Улица встретила его вялым шумом рядового дня и неприветливой температурой. Жара стояла такая, что, казалось, её с трудом возможно разрезать ножом; а уж кулаком-то и вовсе не прошибёшь, бесполезно стараться.
Станица Динская днём - далеко не самое людное место на глобусе; поэтому Чуб со скучными глазами так и шагал сам собой, сунув руки в карманы брюк и мечтая, с кем бы подраться, чтобы стравить пар; однако знакомых не подворачивалось. А зайти куда-нибудь выпить не было денег... Этак незаметно и добрался он скорым аллюром до проходной консервного завода.
- Тебе чего? - подозрительно поинтересовался охранник, прогуливавшийся со скуки вдоль короткого шлагбаума.
- А-а... на работу устраиваться, - по непонятной причине внезапно оробев, ответил Чуб.
- Так это не сюда. Устраиваться иди в контору, - охранник указал рукой направление. - Вон, за твоей спиной, видишь?
- Вижу.
- Вот и дуй прямиком в отдел кадров. Оформляйся, стало быть. А сюда уже с пропуском пришагаешь.
«А что, - помыслил Чуб, стараясь подбодрить себя перед решительным шагом, - на консервном в основном бабцы трудятся. Среди них мужику должно быть интересно».
И, деловито наморщив нос, направился к зданию заводоуправления.
…В отделе кадров ему неожиданно обрадовались:
- Только что из армии? - расплылась в улыбке, просматривая его документы, сухостойная тётка средних лет. - Нам как раз нужны надёжные ребята, малопьющие, на первичную переработку. А то кругом одни женщины, а из мужиков - только алкатории пожилые: день поработают, а потом уходят в запой на целую неделю... В общем, берём тебя без разговоров.
- Оклад какой дадите? - уточнил Чуб осторожным голосом.
- Ну, пока что двенадцать тысяч рублей. Но вообще - глядя по выработке - может и больше получаться.
- Да всё равно маловато.
- Так у нас же пищевое производство, - слегка понизив голос, многозначительно сузила глаза кадровичка. - На консервных предприятиях везде зарплаты маленькие. Потому что есть возможность - ну, там: то яблочек, то сахарку домой понемножку, понимаешь?
- А-а-а, понимаю, - закивал Чуб, легко нарисовав себе в уме возможность нереального обогащения, в которое обычно верят все бесхитростные трудящиеся. - Ладно, тогда оформляйте.
Ему по большому счёту было безразлично. Чуба утомила не столько неопределённость собственной жизненной позиции, сколько материальная зависимость от отца с матерью. Невозможно до бесконечности выносить попрёки, этак недолго и мозгом сдвинуться… Путёвую работу он всё равно подыщет себе чуть погодя. А пока - чтобы несколько месяцев сильно не напрягаться - подойдёт приткнуться и на консервном заводе. Лишь бы батя больше не пристёбывался... Успокоится старый перец - вот и ладно. Вполне достаточный результат.
И Чуб оказался прав, ожидая положительного разворота в отношениях с родителем. В самом деле, узнав о сыновнем трудоустройстве, отец переменился на глазах. Стал относиться к нему как к человеку взрослому и даже в некоторой степени существительному. Сбавив суровость, за ужином налил всем по рюмке самогона, чтобы отметить состоявшийся факт записи в трудовой книжке. Сказал Чубу в виде тоста:
- Буду надеяться, что сегодняшним днём твоя молодая дурость закончится. Не всё же мне в однова обеспечивать семейство материальным благом, верно? Сколь нам с матерью осталось до дряхлого состояния? Пять или десять годков, самое большее. А потом уже твоя очерёдность настанет: будешь тянуть главенствующую лямку всей нашей жизненности. За то и выпьем, сынок!
И, не дожидаясь ответных слов согласия или, наоборот, возражений, выплеснул себе в рот пятидесятиградусное содержимое рюмки.
Ну как такому упёртому дундуку объяснишь нормальное понимание настоящей правды? Которая заключалась в нежелании Чуба не только мантулить на заводе в поте лица, но даже думать о чём-нибудь лишнем. Он человек с понятием, ему подневольное утруждение под любым соусом ни к чему. После недавних армейских тягостей и тоскливого ожидания дембеля Чубу хотелось навёрстывать упущенное, погрязнув в яростных гражданских развлечениях. Ничего дополнительного - только выстраданные умом и сердцем удовольствия, и вся недолга! Досада в том, что человеческие желания и возможности редко находят подходящий момент для своего совпадения.
«Размечтался: буду я тебе лямку тянуть, как же, - злопамятно сдвинул брови Чуб и, покосившись на отца, сглотнул самогон. - Поищешь себе бесплатного раба в другом месте, не на того напал! Ладно, обтерплюсь до времени, но настанет когда-нибудь и мой черёд куражиться. Уж я своего не упущу: при первой возможности плюну на тебя с высокой колокольни!»
***
Мария теперь жила в комнате Чуба. Не сказать, чтоб это его сильно радовало. Поначалу он продолжал оставаться в некотором замешательстве и глядел на спутницу своей будущей жизни как на чужеродную диковину и непредвиденное осложнение на ровном месте. Было ощущение неволи и навязанных обязательств не совсем понятного содержания. Тем не менее Чуб мало-помалу свыкся с постоянным присутствием подле себя лишнего существа и перестал относиться к Марии с опаской. К чему жалеть свою молодость и раздражаться по пустякам? В конце концов, перед каждым человеком открывается немало стёжек-дорожек в неясность завтрашнего дня, среди которых он может более-менее свободно выбирать любую. Обидно только, что исключается выбор свободы самой по себе. Да и существует ли она в природе, полная свобода, без помех и давления со стороны родичей, а также всякоразных посторонних элементов. хотя бы тех же баб, без которых трудно обойтись мужской половине? Вряд ли. Чуб, во всяком случае, никогда её не видел, эту свободу; и даже не представлял по-настоящему… Не зря ведь говорят: не живи, как хочется, а живи, как можется.
В принципе, не хуже взаимных любви и дружбы может сцеплять людей между собой и взаимная ненависть; это для Чуба не являлось новостью, такое он наблюдал во многих семьях. Однако примерять подобное на собственную жизнь ему не хотелось. Совсем не улыбалось Чубу существовать в атмосфере постоянных боевых действий. Хоть с отцом и матерью у него тоже нередко случались стычки, но это всё же не война; с предками он привык худо-бедно мириться с детства. А жена - как-никак чужой человек; с ней при кардинальном недопонимании могло докатиться и до существенных единоборств с телесными повреждениями. Зачем ему такое неспокойствие? К счастью, с Машкой ничего, похожего на войну, в его представлении не возникало: слишком уж она старалась быть покладистой. Чтобы не только Чуб, но и его родители не передумали считать её членом своего семейства.
С самого начала совместной жизни прорисовалась ещё одна загогулина с отрицательным знаком. Потенция, которая распирала его в армии до такой степени, что он готов был в любой момент взорваться и истечь густым животворным семенем, теперь невесть куда подевалась, - и в первую свою после дембеля трезвую ночь Чуб ничего не смог в постели, невзирая на все старания Машки. Сказать, что было обидно - это слишком слабо. Чуб едва удержался от слёз уязвлённого мужского самолюбия.
- Ничего, Коленька, - приговаривала Мария, гладя его по голове, словно маленького ребёнка. - Такое бывает, я знаю. Ты просто изголодался на своей службе. И, наверное, очень хотел меня, это мне даже приятно. Ведь для меня самое главное - не постель: важно, что ты меня любишь...
И действительно, на вторую ночь у него уже кое-как получилось. А на третью - даже не один раз, и Машка так громко дышала, так стонала и била длинными сильными ногами в стену, что было неловко перед родителями. Тем более что на следующее утро, за завтраком, у стариков оказались такие заговорщически довольные лица, будто это была их личная победа исторического масштаба. Данный факт не мог пройти мимо внимания Чуба, хотя он и напустил на себя безучастный вид.
Раздражали только демонстративные мечты отца и матери о внуках. На фига были Чубу дети? Пользы от них никакой, одни пустые заботы и лишний шум. Оставалось лишь втихаря радоваться неспособности Марии к деторождению.
***
По старой памяти в гости к Чубу заходили прежние дружки. Но, похлебав чаю с вареньем и поняв, что ничего более крепкого в этом доме предложено не будет, быстро испарялись.
Однажды получился небольшой конфуз. Заскочил к Чубу давнишний - ещё по школе - приятель Микола Дятлов. Увидев прошмыгнувшую со двора в кухню Марию, он сделал вопросительные глаза:
- Чего это она тут шарится, а?
- Мы с ней подали заявление в ЗАГС, - ответил Чуб. - Кстати, приходи на свадьбу.
- Ты что, сдурел? - чуть не подпрыгнув на месте, изумлённо зашептал Микола. - Да она же с половиной станицы пере… ёо-о-опс-с-стить твою налево! Что за глупость выдумал? С ней же Лёха Пашенцев... И Мишка Сахно... И Андрюха Мирошников… И Женька Титаренко... И Серёга Коломийцев… И…
- Да ладно, - насупившись, перебил его Чуб. - Чего ты вздрюкнулся, как будто на тебя бешеная собака кусаться бросилась? Дело обыкновенное. Все бабы до свадьбы с кем-то бывают.
- Гхм… Ну не до такой же степени. Нет, я не могу себе представить, хоть убей. Или эта шлюндра тебя хитростью на крючок подцепила?
- Какой хитростью? - не понял Чуб.
- Ну, такой, которой они всегда подцепляют. Типа, залетела - и аборт делать не хочет. Фантазии особой не надо, чтобы представить, дело известное.
- А-а, вон ты о чём, - у Чуба отлегло от души. - Нет, у нас обошлось без залёта, слава богу. Всё по-нормальному, по-людски.
- Ха, по-о-олюдски-и-и, - передразнил Микола, состроив дураковатое лицо. - Тогда я вообще не понимаю, на фига тебе сдалось окольцовываться. Если б я был верующим в разную потустороннюю трихомудрию, то сказал бы, что она тебя колдовством к себе присушила, шишига подколодная. Или что ты рехнулся.
- Глупость, не рехнулся я. И тоже не верю в потустороннюю фигню. А если б верил - думаешь, не почуял бы неладность? Наверняка почуял бы - не нутром, так шкурой или ещё чем… Короче, нормально у меня с ней, чего там городить, брось свои придумки.
- А если нормально, то и гулял бы с Машкой, как все здравомыслимные люди. Но со свадьбой-то - с какого перепуга такая поспешка, кто тебя в шею подгоняет? За какой радостью, спрашивается, поторапливаться?
- Я б и не поторапливался, - нехотя признался Чуб. - Но тут, понимаешь, неожиданная петрушка вышла. Я, когда из армии в отпуск приходил, покуролесил малёхо с ней. Прямо здесь, в родительской хате, оставались ночевать…
- И что с того, что оставались ночевать? Подумаешь, большая история: покуролесил. Прямо театр драмы и комедии с тобой, ё моё! Да если б я на каждой женился, с кем куролесил, то у меня уже был бы гарем - ого-го какой, даже представить страшно!
- Да чего там страшиться. Бабы - они всё-таки слабый пол, а не черти с рогами… И потом, я же по пьяной лавочке объявил предкам, что решил жениться на Машке. В общем, как ни крути, а получается: слово дал.
- Ну ты и чудило! Жениться из-за такой ерунды? Как хочешь, а я тебя не понимаю. Несерьёзно получается. Что такое - слово дал? Сегодня дал, а завтра назад забрал, делов-то - тьфу!
- Легко тебе на чужую проблему глядеть со стороны, Микола, - болезненно усмехнулся Чуб. - А у меня предки форменным образом встали на дыбки и копытами стучат, как скаженные. Говорят: мол, оприходовал девку, поматросил себе на потешку, да и бросил, как падла, нехорошо, и всё такое…
- С ума они у тебя съехали? Что значит: поматросил себе на потешку? А как же они представляют иначе, блин? И что такое - бро-о-осил? Или на каждой, с кем ночуешь под одним одеялом, нужно жениться? Вы ж гуляли друг с дружкой по обоюдному согласию? По обоюдному! Удовольствие получали взаимное? Взаимное! Тогда какие могут быть вопросы, ё моё?! А если баба, раздвигая ноги, хочет от тебя чего-то большего, чем просто перепихнуться, то это её личные проблемы! За тобой же Машкины родаки с ружьём не бегают?
- Ещё чего.
- Вот и ладно. Торопиться, значит, некуда. Мой тебе совет: гони её, пока не поздно. У тебя таких ещё сотня будет! А бабу надо себе выбирать более приличествующую для семейной жизни.
- Да ну тебя, Микола, с твоими советами. Всё уже решено: женюсь, и точка! Девка она нормальная, не хуже других.
- Что значит не хуже других? Я же тебе говорю: она мало не со всей станицей успела скреститься! Клейма ставить негде!
- Ничего страшного, - раздражённо отрезал Чуб. - Теперь замуж выйдет и станет у меня шёлковая. Это я тебе говорю. Понял?
- Ну-у-у… гляди сам, как знаешь, - Микола с обескураженным видом покачал головой. - Жениться - это, брат, не луковицу очистить: наплачешься, да поздно будет! Ладно, моё дело маленькое. Тебе жить.
На том и исчерпали недоумение.
Однако Чуба уязвил разговор с Миколой Дятловым. После расставания с которым он отправился в свою комнату; как был, в одежде, не разбирая постели, улёгся на спину поверх покрывала; и - чтобы отвлечься от недостаточного настроения - принялся надавливать кончиками пальцев себе на закрытые глаза, желая увидеть, как в детстве, радостные яркие картинки абстрактного содержания… Но картинки, вопреки ожиданию, получились иные, совсем не детские: перед его мысленным взором стали возникать эротические сцены в багровых тонах, с каждой минутой всё более откровенные, порой групповые, иногда с участием Марии, а иногда без неё. От этих сцен Чуб быстро возбудился, вскочил с кровати и пошёл искать Марию, чтобы позвать её в постель.
В конце концов, дело завершилось желаемым результатом: о плохом он позабыл, поскольку безропотная Машка не представляла причин для отказа ему в легкодоступном общечеловеческом удовольствии…
***
Чуб понимал, что сведения о Машкиной разгульности, приукрашенные недобропамятными языками, будут ещё долго разбегаться кругами по станице. Понимал также, что прекратить их по собственному желанию нереально, хоть наизнанку выворотись. Однако надеялся, что рано или поздно сплетням всё же настанет конец; ведь не может судьба до конца дней штырять его своими злыми кулаками… Это как с любыми неудобствами и закавыками: хотя нервы человеческие не беспредельны, главное - держать в уме, что неприятные знаки событий не способны расширять свои размеры до бесконечности. Глядя на вещи под таким углом, легче дождаться затухания перекосов и разворота всех настроений к правильной стороне жизни. Данное соображение тяжело крутилось в голове у Чуба и, словно мельничный жернов, перемалывало в легковесную труху Машкино прошлое, постепенно освобождая место для их совместного настоящего.
…При следующем своём визите Микола Дятлов таки не утерпел и возвратился к нравственному вопросу. Правда косвенным образом и под противоположным углом… Проследовав рассудительным взглядом за прибиравшейся в хате Марией, он высказал Чубу полуотвлечённую мысль:
- Жениться - это, наверное, всегда приятно, как там чего ни крути… Я, вот, раньше думал, что обязательно возьму себе в жёны недотронутую дивчину - такую, чтобы в постели была ещё никем не обученная… А недавно переменил мнение. Пустая байда об этом беспокоиться. Девственность - формальная фикция, её теперь легко подделывают.
- Ну, подделаться можно только для неопытного мужика, - возразил Чуб. - А кто уже баб повидал, тот сразу распознает притворство.
- Да я тебе не о притворстве маракую, дурень, а о врачебной операции.
- Что за операция?
- А ты разве не знаешь? - удивился Микола.
- Не-а, - признался Чуб.
- Ха! Ну ты и тёмный, братан… Да сейчас девчат перед свадьбой зашивают в больнице, как с добрым утром! Лишь бы деньги имелись в кармане: заштопают - и хоть десять раз выходи замуж целкой, понятно?
- Та ладно тебе. Как можно заштопать, это ж тебе не прохудившийся мешок…
- Сейчас такое очень просто делается. Я попервоначалу тоже не очень-то верил: думал, брешут мужики. А потом мне и баба рассказала… Ну. была у меня одна, малёхо постарше возрастом, чем я. Так она самолично - после того, как нагулялась от души - выходила замуж, зашившись. Потом, правда, развелась…
- Надо же, до чего наука умудрилась докатиться. Чудеса!
- И не говори… Теперь девкам можно окончательно распоясаться. Ведь не проконтролируешь никак их прошлую недотронутость. А раз такое дело, то и переживать нечего, да?
- Ага, бесполезно…
***
Не считая случайности с Миколой Дятловым, более никто не приносил Чубу неблагоприятных слухов о Марии - то ли не имея уверенности в правде, то ли просто желая уберечь его в состоянии равновесия… А может просто опасались получить по зубам, чужих мыслей ведь не прочитаешь.
Таким образом, всё шло спокойно и в общих чертах прямолинейно, без неожиданных помех и инцидентов. Теперь Чуб нетерпеливо ждал каждого вечера. И с большой охотой удалялся в спальню, где всегда (и как только умудрялась опередить?) уже ждала Мария в свежей, хрусткой от крахмала постели. Позабытое за долгий срок армейской службы удовольствие от обладания трезвой свежевымытой женщиной казалось настолько фантастическим и даже в некоторой степени незаслуженным, что все остальные мысли и боковые соображения быстрым темпом теряли цвет и объём - и, в конце концов, совершенно поблекли, отступили в сумрак смехотворной незначительности, уравнявшись размером с прочими общепривычными пустяками. С такими, например, как еженощная мышиная беготня на чердаке. К которой тоже ведь можно относиться по-разному: либо напрягать слух, вникая в то, как наверху с нахальным шуршанием хозяйничают эти неугомонки, и раздражаться от их многоголосого тонкого посвиста, наполненного сумасшедшее прожорливыми фантазиями, либо попросту плюнуть и растереть, оставив себе для внимания действительный момент текущей жизни без посторонних мелочей.
Нет, окончательного ума на женской почве Чуб, конечно, не лишился. В сущности, он представлял для себя возможной в постели любую симпатичную кандидатуру, коей захотелось бы идти с ним вперёд по жизни рука об руку, если не душа в душу. И уж подавно он не стал бы возражать против нескольких кандидатур одновременно. Но ум способен мечтать о чём угодно, а поддаваться желаниям без разбора не стоит, они должны иметь границы здравого понимания. К чему просить у судьбы лишнего, раздражая теорию вероятностей выше необходимости? Ни к чему, от этого все беды вокруг. Вот если б люди росли как цветы, из земли, тогда каждому для существования требовался бы только личный глиняный или пластмассовый горшок, и на этом - конец фантазиям. Цветку ведь не требуется двух или трёх горшков с землёй одновременно, одного вполне достаточно, чтобы ощущать под собой твёрдую почву и высасывать из неё питательную влагу.
К своему сожалению, устроить мир по собственному разумению Чуб не мог. Да и не стремился, опасаясь в итоге остаться у расколотого корыта. Допуская как случайные минусы, так и плюсы, он видел себя глазами абсолютно нормального человека и понимал правду жизни с её реальными возможностями. Исходя из которых не собирался перегибать линию своего существования сверх меры, считая Марию для создания семейного гнезда не только удовлетворительной, но и более чем достаточной.
Все люди, в конце концов, как-то устраиваются, разбившись на пары, и живут себе до самой смерти - нормально, волосы друг у дружки на головах не рвут и беспрестанными слезами не обмываются. Если такое получается у других, то почему б и Чубу не спровориться на устройство вполне приличной семейной ячейки? Разве он чем-нибудь недостойнее или малоспособнее всех прочих? Чёрта с два, он себя не под забором нашёл, чтобы согласиться считаться недостаточным существом второго сорта! У него тоже должно получиться!
Прежнее пространство вокруг Чуба всегда заполняли люди, в совокупной конкретности бесполезные, а подчас и откровенно вредные из-за своей недоброжелательной природы. Притерпеться к такому казалось задачей непростой, но решаемой - если иметь хотя бы в кругу собственной семьи регулярную поддержку настроения на уважительном уровне. Которая в первую голову должна зависеть от забот жены, имеющей ласковое тело и покладистый характер… А если от супруги не наблюдать никакого прибытка в моральном плане, то зачем она нужна? Ради благополучной видимости перед родителями и обществом? Нет уж, в этом вопросе Чуб представлял предел своих возможностей и не собирался через него перешагивать. Если кто другой и готов, растворившись в течении первого подвернувшегося случая, сделаться относительным человеком и формальным мужем, то ему подобное не улыбалось, он намеревался получить от жизни приварок погуще!
- Ты, голуба, не забывай, - примерно так иногда говорил он для порядка, по-хозяйски обнимая Марию, - если, конечно, совместную жизнь со мной не раздумалась устраивать… Я тебя силком замуж за себя не вытягиваю. Но уж коли решила проставить в паспорте штамп официальным путём - значит, всё! Муж тебе, значит, наисамый главнейший начальник. А иначе я не собираюсь! Понятно?
Машка и не думала противоречить. Наоборот, прижималась к Чубу с объятиями и поцелуями, вышёптывая тёплыми губами с готовной радостью:
- Понятно, миленький! Очень-очень понятно!
Такая реакция его вполне устраивала.
Напрасных перекоров между Машкой и Чубом не возникало, поскольку против любых его слов невеста не выставляла ничего мало-мальски острого. Оно-то и понятно: в покорности слабой половине жить способнее, чем среди битвы и трепета.
***
Чуб хотел, чтобы к нему относились если не с любовью, то - самое малое - с благоприятным расположением, отличным от микроскопического, преобладавшего среди всех известных ему людей, вплоть до собственной семьи. Правда, за прежние годы дождаться желаемого без женщины ему пока не удалось; более того, он накопил столько обид на общество, что пальцев не хватит перечесть все по порядку. Потому, в сущности, и терять было нечего. Не сказать, чтобы в каждый конкретный момент Чуб существовал настолько обдуманно, что сумел бы сформулировать определённым способом, каких целей он предпочитает достигнуть. Однако он стремился жить, сообразуясь со своими ощущениями, которые вели его в безошибочную сторону минимального сопротивления и максимально возможных требований - впрочем, не содержавших в себе неправдоподобных излишеств. Угомонившийся после многих лет зыбкой неясности ветер событий дул теперь Чубу в спину с предсказуемой ровной силой, умеренным темпом продвигая его в правильном направлении. И он был не против, отдавшись воле текущей закономерности слепого случая.
Люди любят создавать разные бессмыслицы, черпая их из собственных умов, - а затем сами же и мучаются, не зная, что со всем этим делать. К подобным бессмыслицам можно отнести и многое в личной жизни - такое, без чего человек вполне способен обойтись, однако не желает добровольно отказываться, жадничает попусту и растрачивает усилия на обманный сквозняк в голове. Чуб упомянутые метания представлял для себя пройденным этапом и не видел впереди сколько-нибудь отрицательных знаков препинания: живи и радуйся! Чем плохо? Да ничем; по крайней мере, Чубу уже неоднократно доводилось убеждаться на собственном опыте в том, что всё простое намного приятнее сложного.
- …А если б ты меня не встретила, - со скрытой подначкой поинтересовался он однажды у Марии, - что бы тогда делала? Ухватила б за мотню первого попавшегося, лишь бы выскочить замуж, да?
- Коля, ну зачем ты так… - нахмурилась она.
- Та ладно, можешь не отвечать, - махнул он рукой. - Знаю и без тебя: выскочила бы за любого. Все вы, бабы, торопитесь дорваться до семейной обязанности, дуры, будто нет в жизни дела важнее. Ну и радуйся, что тебе повезло на меня нарваться. а то нашла бы кого похуже, не такого лопуха, как я… Ничего. Я, хоть затейные слова говорить и не очень-то гораздый, но ты ещё увидишь: не лопух я, совсем не лопух!
- Ой, да не лопух, конечно, - подхватила она, разгладившись лицом. - И замужество устраивать с первым поперечным я не собиралась… Просто ты мне сразу понравился, Коленька.
Само собой, Чуб понимал, что Машка соврала ради пущей сохранности их недостаточно окрепших отношений. Но это враньё всё равно казалось ему удовлетворительнее правды. Которую он подозревал, хотя и без стопроцентной твёрдости в уме; и это его частично успокаивало.
***
Как любой нормальный мужчина, Чуб, разумеется, не мыслил позволять женскому фактору вытворять над собой всё, что угодно. Но супружество - штука неизбежная; тем более при таком сумасшедшем давлении с родительской стороны. Вариаций-то в жизни много, однако куда ни потянись руками - почти наверняка ухватишься за голую пустоту и останешься куковать подле дырявого корыта или ещё где похуже. Единственная удободостижимая вариация - это выбрать наипростейшее среди возможных зол. Каковое для Чуба с каждым днём всё гуще наливалось красками в навязчивом, но вполне мягкосердечном и доброрасположенном образе Марии.
А если изредка случалось шевельнуться в глубине ума скудопакостному червячку ревности, то Чуб сводил дело к несложному: по вечерам, лёжа в постели, он поудобнее устраивался на боку, подтянув колени к животу и положив голову на руку, - и просил Машку рассказать по порядку о своих былых трахарях. И та, хоть и не любила углубляться в воспоминания, но, конфузясь, покорно рассказывала. Впрочем, Чуб запомнил немногое, поскольку минут через пять-десять обычно засыпал - примерно на втором или третьем её мужчине. Каким числительным этот перечень заканчивался, он - в силу своей молодой здоровой натуры и вытекавшей из неё потребности во сне - так и не усвоил.
...Первым на Машку попытался влезть пожилой тренер по волейболу. Ей тогда было четырнадцать лет. Она ходила в волейбольную секцию и как-то раз задержалась в спортзале дольше остальных девчонок. А тренер и раньше не давал ей прохода, упрашивал остаться после тренировки и подарить ему немного женской ласки. И тут ему подвернулся удобный случай... Повалив Марию на разложенные у стены маты, он принялся стягивать с неё одежду. Но Машка не спасовала и вместо того, чтобы сопротивляться (что, скорее всего, ещё больше распалило бы дядьку), вдруг обняла его и, поцеловав, спросила: «А ты не боишься? А то неделю назад я сдала анализы, и у меня нашли гонорею».
У бедного тренера сразу упали все органы, какие только можно. Больше того, позже стало известно (мать одной из Машкиных одноклассниц работала медсестрой - она и рассказала): с той поры пожилой тренер зачастил в районную поликлинику лечиться от импотенции. Да разве в районке хоть одну хворь возможно вылечить? Во всяком случае, ни к кому из девчонок он больше не приставал, нужда отпала. А то, что вскоре, придравшись по пустяковому поводу, он выгнал Марию из секции - наплевать: ей и самой туда ходить надоело.
Вообще она с ранней юности была порядочной вертихвосткой. Любила динамить мужской пол. В том смысле, что ходила на дискотеку с пацанами из своей школы, позволяла пригласить себя в кафе и проводить затем домой, встречалась - обычно с несколькими, так сказать, параллельно, - целовалась, обжималась вечерами по тёмным углам; но едва доходило до главного - она всегда умудрялась в самый последний момент вывернуться и смыться. Однако подобные замашки к добру не ведут. В восьмом классе случилось ей с подругами познакомиться с компанией взрослых мужчин. Те сыпали деньгами налево и направо, возили девчонок на иномарке - школьницы и клюнули на это дело, согласились «красиво встретить Новый год» вместе с симпатичными и не жадными мужичками.
Поначалу всё шло, как водится в подобных случаях: пили шампанское и коньяк из красивых тонких бокалов, танцевали медленные танцы, всё плотнее прижимаясь друг к другу... Изрядно захмелевшая Машка опомнилась только тогда, когда её новый ухажёр Марат залез к ней под юбку и попытался повалить её на диван. Она огляделась - а в квартире уже никого нет! Как-то незаметно все деликатно удалились...
Оставалось надеяться на привычные свои женские уловки - они её уже не раз спасали:
- Подожди, - ласково прошептала Машка. - Я хочу сначала сходить в душ.
Кавалер нехотя отпустил её.
Девушка выскользнула в прихожую. Стараясь действовать бесшумно, обулась в полусапожки, сняла с вешалки пальто и торопливо набросила его на плечи. Она уже открывала замок, когда Марат схватил её сзади за волосы. Поняв, что его хотели продинамить, он страшно взбесился. Заволок девушку в комнату. Она пыталась сопротивляться, но после сильного удара в лицо полетела на пол и на короткое время потеряла сознание.
Очнулась Машка уже совершенно раздетая. Сверху пьяно пыхтел её «кавалер», раз за разом всё глубже и яростней вбивая ей между ног нечто большое, твёрдое и горячее...
Вскоре явились ещё двое мужчин из той компании: оказывается, они отсутствовали, потому что провожали девушек по домам... Марат удовлетворённо отвалился от неё и пошёл пить шампанское, предоставив девушку в пользование своим товарищам. Они имели её по очереди во всех возможных позах, отпуская по ходу действия благодушные шуточки...
Она не сопротивлялась. Не хотелось, чтобы снова били.
В тот, свой первый раз, юная Мария не получила никаких приятных ощущений... Ей было стыдно и немного больно. Да ещё обидно: почему такое случилось именно с ней, а не с какой-нибудь другой девчонкой?..
А потом её заставили выпить сразу целый стакан водки и - уже в драбадан пьяную - отвезли домой.
Дальнейшее было как в тумане.
Какие-то обрывки - воспоминаний ли, пьяного ли бреда... Это Чуб хорошо понимал, такое с ним не раз бывало.
Однако она помнила: родители не замедлили устроить бешеный скандал из-за того, что она так напилась. Но что она могла им сказать? Что её только что изнасиловали? Не приведи господь, от этого её отношения с предками вряд ли улучшились бы.
...Вторым мужчиной в её жизни оказался учитель математики. За молодым, красивым и, вдобавок ко всему, холостым «математиком» бегали все девчонки из её класса. Какой нормальный мужик устоит? И добрый преподаватель не оставлял без внимания своих учениц. Правда, дальше нескольких «сеансов» дело не заходило: «математик» быстро переключался с одной юной пассии на другую. Но каждая девчонка считает себя самой чудесной, обольстительной и неповторимой, так что Машка, не испытывая никаких сомнений, решительно приступила к делу. Однажды на перемене подошла к учителю и попросила позаниматься с ней дополнительно у него на дому - тем более, что по предмету она действительно не блистала. Мужчина, естественно, понял, чем вызван внезапно вспыхнувший интерес этой фигуристой девятиклассницы к математике.
Когда она явилась в его квартиру, они немедленно занялись далеко не уравнениями, графиками и функциями.
Он был нежен, обходителен, и в постели многому её научил. После него ей ни с кем так хорошо не было («Нет, если, конечно, не считать тебя, Коленька, - потупившись, быстро поправлялась Машка. - Тебя-то я тогда ещё не знала!»); он приносил ей в постель кофе с шоколадками и шампанское; она как-то внутренне разомлела и ей уже грезилось невесть что: этакое слабо очерченное счастье в покое и неге с любимым человеком, пусть он и намного старше неё... Однако через месяц всё рухнуло. «Математик» сказал ей, что им пора заканчивать свою связь, и что - именно в силу большой разницы в возрасте - между ними ничего серьёзного быть не может.
Два дня Машка ходила как пришибленная. А потом появилась злость. Ах так, он бросил её? Что ж, тогда пусть и расплачивается за это! Когда созрело решение, девушка не стала медлить - пошла к преподавателю и заявила: дескать, раз она была нужна ему лишь как проститутка, для примитивного удовлетворения полового инстинкта, то пусть он теперь и расплачивается с ней, как полагается расплачиваться с женщинами лёгкого поведения. И потребовала у него две тысячи рублей. Так сказать, за оказанные интим-услуги. Деньги по тем временам были неслабые. Только «математик» не собирался их давать ей. Рассмеялся в лицо и выгнал из своей квартиры.
Но Мария не успокоилась. Она горела жаждой мщения. Поэтому однажды на большой перемене подошла в школьном дворе к Андрюхе Нечипоренко, который давно за ней безуспешно ухлёстывал, и соврала тому, что учитель её изнасиловал. Андрюха, взяв с собой двух дружков, подкараулил препода после уроков: тому здорово досталось. Затем было долгое разбирательство с милицией; пацанов чуть не посадили. К счастью, после родительской беготни и слёз (а может, и денег, бес его знает) мальчишкам удалось отделаться лёгким испугом и постановкой на учёт в детской комнате милиции.
Пришлось Машке в качестве наглядной благодарности расплачиваться натурой. А куда было деваться? Ничего ценного, кроме собственного тела, она не имела. Целый месяц Андрюха таскал её по подвалам и чердакам, потому что дома у него сидела любопытная и довольно сварливая мать, там никакого секса у них бы не получилось... Особенно не нравились ей чердаки - с вездесущими голубиными перьями и толстым слоем помёта повсюду. Андрюха как мужик не внушал ей абсолютно никаких чувств, так что с ним она не выдержала дольше месяца. А потом, вдобавок, припёрло сделать аборт, после которого - несмотря на полученные с перепуганного кавалера деньги - Машка стала и вовсе испытывать к Андрюхе отвращение. Тогда она его без сожаления бросила.
Затем была какая-то полуслучайная компания, в которой Машка шапочно потусовалась - недели полторы - на дискотеке. До тех пор, пока новообретённые товарищи по времяпрепровождению не трахнули её ночью вчетвером - прямо под хлебным магазином на улице Пролетарской.
Машка, в конце концов, уяснила, что теперь ей терять нечего. И понеслось: она крутила шуры-муры то с одним, то с другим, то с третьим... Её имели на речке. Имели во дворике детского садика. Даже в её собственном подъезде... Сначала с ней были, в основном, парни из её школы. Потом - и вовсе кто угодно... Дальнейшие Машкины амуры туманились и путались, длинная ретроспективная цепочка со всей своей нескончаемой вереницей утлых портретных характеристик слишком разбрасывалась во времени и пространстве для того, чтобы различимо улечься в засыпавшем мозгу Чуба.
Со временем всё, рассказанное невестой, действительно стало казаться ему почти сном, далёкой сказкой наподобие «Тысячи и одной ночи», которую он в детстве - каждый день в одно и то же время - слушал по радиоприёмнику, когда работал с матерью а огороде. А если не сказкой, то чем-то вроде досужей байки, в которой тоже нет ничего, кроме увлекательной неправды. И с постепенной неуклонностью память о прошлом Марии вытеснялась из головы Чуба смутным пониманием того, что его собственная жизнь, впервые осенённая любовью женщины, теперь должна обрести новый смысл.
Этот смысл был неясен с непривычки, но уже угадывался, прощупываясь в том тёплом теле, которое беззащитно и требовательно прижималось к Чубу по ночам, обволакивало и дарило быстро сделавшиеся для него привычными расслабленность и умиротворение.
Понятное дело, он не собирался по данному поводу визжать от радости и танцевать от счастья. Однако условиям момента не противился, не надрывал своих сил против естества. Зачем? Хорошего в бытовой текучести и так немного, пусть остаётся хотя бы то малое, что само собой проковыривается навстречу его душе из густоплётной мешанины жизни.
***
Каждое утро, проснувшись, Чуб неторопливо завтракал; затем с наслаждением выкуривал сигарету и, выйдя из дому, бодро шагал к остановке вахтенного автобуса, чтобы ехать на работу. Он скользил взглядом по случайным прохожим и чувствовал себя на улице так, будто он - единственный живой человек среди покойников. Потому что окружающая сутолока казалась ему бесцветной и пустопорожней в сравнении с тем, что ждало его каждый вечер в постели.
Он всё чаще с приятным удивлением ловил себя на мысли о том, как, оказывается, мало нужно человеку для того, чтобы по-настоящему радоваться своему существованию и сопутствующим ему незначительным событиям. Даже если стараться - по мере возможности - обходиться без выпивки.
Работа на консервном заводе, в самом деле, оказалась нетрудной. Обязанности Чуба заключались в том, чтобы всю смену стоять в белом халате над наполненной водой огромной железной ёмкостью с плававшими в ней яблоками и большой деревянной лопатой подгребать эти яблоки поближе к желобу, из которого они должны более или менее равномерными порциями высыпаться на резиновую ленту транспортёра. Чуть поодаль по обе стороны транспортёра стояли две молодые женщины, Вера и Оксана. Им вменялось в обязанность производить сортировку плодов: убирать гнилые яблоки, а заодно с ними - разный мусор типа щепок, листьев и дохлых крыс. Щепки, листья и гнилые плоды женщины добросовестно снимали с ленты. Но трогать крыс, пусть даже и неживых, они боялись, поэтому оставляли грызунов ехать своим маршрутом. Тем более что народ сейчас в большинстве своём грамотный, и все хорошо понимают: если одна крыса будет перетёрта и смешана с добрым центнером детского яблочного пюре «Неженка», то никто её даже не заметит, а что касается микробов, то они гибнут в автоклавах при стерилизации под большим давлением.
Чуб смеялся над женской слабиной относительно грызунов. Сам же не брезговал съедать по доброму десятку банок «Неженки» за каждую смену, не забывая и домой всякий раз выносить через проходную столько, сколько получалось напихать за пояс брюк под телогрейкой. Мужики, работавшие на проходной, никогда к нему в брюки не лезли, а о регулярных милицейских проверках заводское начальство загодя предупреждало своих работников. Поначалу Чуб таскал домой также и яблоки, но вскоре они обрыдли и родителям, и Машке, а уж он сам давно на них смотреть не хотел.
«Неженки», конечно, не хватало, чтобы как следует напитаться требовательному взрослому человеку, однако дома она являлась некоторым подспорьем в еде; а матери сладкое яблочное пюре даже нравилось. Вдобавок батя в скором времени приспособился сбраживать «Неженку» и гнать из получавшейся браги самогон. Которым в силу необходимой благодарности стал щедрее делиться с Чубом, дабы тот не прекратил поставки необходимого сырья…
Между делом произошло знакомство с родителями невесты. Прежде-т Чуб их не знал, да и в последнее время - не то чтобы забыл об их существовании, а просто никогда не думал. Но предки, оказывается, спроворились в его отсутствие втихую сговориться о желательной встрече как-нибудь вечером для того, чтобы скромно, по-родственному, отметить помолвку. Так и вышло, что однажды Чуб воротился с работы - по обыкновению, с полными штанами «Неженки», - и увидел сидевших за столом отца с матерью, празднично сиявшую Машку, и с ними - степенную пожилую пару, которую Чубу наблюдать у себя в гостях никогда прежде не доводилось.
Стол всем своим обильным натюрмортом выказывал неординарность отмечаемой даты. Были на нём и материна клубничная наливка, и отцов настоянный на лимоне и ореховых корках самогон, а из закусок - маринованные грибочки, жареный окунь под майонезом, квашеная капуста с яблоками, нарезанная тонкими кружочками ливерная колбаса на блюде, украшенном по центру петрушкой, салат из свежей редиски с собственного огорода, фаршированные яйца, подёрнутый жировой плёнкой холодец со щедро бугрившимися из него свиными хвостами, а также неизменно сопутствовавшая каждому станичному празднику селёдка под «шубой».
Пришедшему Чубу шумно обрадовались. И пока он выкладывал из-под засаленной телогрейки банки с детским яблочным пюре, Мария и предки принялись в три голоса знакомить его с будущими родичами.
По отношению к гостям полагается проявлять вежливость, потому Чуб выдавил из себя посильное количество дипломатичных выражений и жестов. Однако на большее его не хватило: за рабочий день он изрядно проголодался, оттого не стал мучить свой организм ненужным ожиданием и поторопился к столу.
Машкиного родителя звали Василием Поликарповичем. Выглядел он так, будто носил внутри себя собранный отовсюду чужой смех, который по жадности натуры не желал выпускать наружу, чтобы в положенное время унести его с собой в могилу. То ли по этой, то ли ещё по какой-то неясной причине Василий Поликарпович не понравился Чубу. Будущий родич непрерывно делал серьёзные глаза и не по сезону потел в костюме-тройке серого цвета. Воротник его тонкой бледно-голубой рубашки был туго перехвачен широким, чёрным в белый горошек галстуком. В текущий момент толстые стёкла его очков запотели от выдыхаемых паров самогона, а сам он, хоть и ещё не разговорился окончательно, но всё же успел поведать Чубу в нескольких словах, что до своей заслуженной пенсии успешно трудился по автотранспортной линии и даже имел неоднократные поощрения от руководства.
Машкину родительницу - женщину с безнадёжно опавшей от давно забытого материнства грудью и коровьим лицом, напоминавшим скорее о жевательных свойствах, чем о способности её внутреннего мира к мыслительной организации - звали Таисией Ивановной. Она была одета в строгий женский костюм тёмно-синего цвета, состоявший из длинной юбки и жакета, под которым находилась блузка - белая в чёрный горошек. Степенно шевеля вилкой и отпивая из рюмки небольшими скромными глотками, она, в свою очередь, не замедлила поделиться мнением, что любой порядочной жене для пущего контроля полагается всегда быть подле мужа - так, например, она сама, долгое время проработавшая кассиршей на автостанции, никогда не выпускала из поля зрения своего супруга. Потому что он у неё хоть и является потомственным интеллигентом с высшим политехническим образованием, но, как все мужики, в обычной жизни слишком простодушный и очень легко может явиться добычей охотниц до чужих мужей.
- Ерунду городит, - подытожил монолог супруги Василий Поликарпович. - Я никогда не давал ей повода усомниться в моей моральной платформе. Ох, женщины, ох фантазёрки!
Отец Чуба одобрительно крякнул. И не преминул поддержать свата:
- Это верно, бабам только палец покажи - так они уже готовы в тебе измену заподозревать. Курицы, одно слово, что с ними поделаешь!
Усевшись за стол, Чуб поначалу добросовестно старался распределить своё внимание между гостями и едой. Но пища всё-таки перевешивала, поскольку он был голоден после смены. Оттого в скором времени гости отодвинулись за линию его умственного горизонта. Мария любовно подкладывала Чубу в тарелку лучшие куски. Вкусы и запахи смешивались у него внутри, где-то недалеко, между ноздрями и языком, одно практически не отличалось от другого, отчего еда казалась намного приятнее, и было невозможно от неё оторваться. Он шевелил челюстями и размягчённо размышлял о том, что в мире имеется много простых радостей, о которых он прежде и не догадывался: когда, например, ты после работы заурядно удовлетворяешь свой аппетит, а рядом сидит любящая женщина и заботливо подливает тебе самогон в рюмку, и подкладывает в тарелку холодец с хреном, селёдку под шубой, куриные котлеты и салат из крабовых палочек, ожидая, когда ты наешься в достаточной степени для того, чтобы иметь силы идти с ней ночью в постель.
Даже думать об этом было удивительно хорошо.
Никаких иных мыслей он не хотел. Да они и не появлялись. Разве только иногда мелькали слаборазличимые позывы в ту или иную сторону, однако оформиться в определённых контурах им не давали звуки общезастольного разговора, ни к чему не обязывавшего, а лишь фоновым образом сопровождавшего сиюмоментное довольство положительной направленностью всех своих близкозримых векторов и продолжительное предвкушение очередной ночи в одной постели с ласковой Машкой.
ГЛАВА ТРЕТЬЯ
Насытившись, Чуб откинулся на спинку скрипучего стула и, время от времени поднимая тосты вместе со всеми, благодушно слушал легко предсказуемую болтовню предков. Которая, вопреки обыкновению, его нисколько не раздражала, а даже напротив, казалась забавной. Мгновения текли безмятежно и неторопливо.
Вообще - если отстраниться от пищеварения - безмятежных мгновений в жизни у него случалось мало, и единственное, что Чуб о них понимал, это то, что они странным и несправедливым образом всегда были гораздо короче, чем сама жизнь безмятежных мгновений в его памяти. Однако теперь судьбоструйные потоки, похоже, сплавили Чуба к относительно ровному берегу, на котором можно ожидать лучшего.
Самогон и наливка сделали своё дело, и мало-помалу Машкины родители стали в подробностях пересказывать друг другу содержание центральных газет и делиться забавными случаями из жизни. Потом разговор неприметно перекатился в русло обсуждения моральных качеств окружающего народонаселения, от которого желательно беречься именно в силу недостаточного уровня упомянутых качеств. Василий Поликарпович после очередного тоста даже приподнял свой ум до философского обобщения, заявив, что в последнее время человечество напоминает ему огромного бессмысленного червя, пожирающего самого себя, от хвоста до головы, и одновременно умудряющегося возрождать свои ткани и органы для дальнейшего существования и безостановочной пищеварительной деятельности. Правда, такой подход к теме никто из присутствовавших не поддержал, и застольная беседа вернулась к прежним, привычным и удобопонятным категориям. Они обсуждали биографии телевизионных персонажей, вспоминали казусы из различных ток-шоу, строили предположения относительно развития сюжетов «мыльных» сериалов, а также сокрушались по поводу многочисленных недостатков на местном уровне. Ещё старшее поколение, как водится в подобных случаях, старалось излить свои претензии к молодёжи, которая - по общему убеждению пенсионеров - нынче стала гораздо менее умеренная в сравнении с тем, какой она была в прежние годы:
- Я, вот, с Таисией Ивановной четыре года встречался, пока решился ей брачное предложение сделать, - повздыхав, гордо закатил глаза под потолок Василий Поликарпович. - А уж если говорить обо всяком-таком, что между мужчиной и женщиной… ну, вы меня понимаете - так это мы только после свадьбы, да и то очень стеснялись с непривычки.
- Это верно, в наши годы с нравственными соображениями было строго, - умилённо сощурившись, согласился захмелевший отец Чуба. - Я, между прочим, после свадьбы вообще целую неделю к молодой жене не притрагивался. Мог бы, наверное, и дольше свою скромность проявлять, да она уж не утерпела, сама меня побудила...
- И неправда, ничего я не побудила, - мать покраснела, стыдясь такого откровенного разговора при детях. - Рассказывай тогда, как было на самом деле: я просто всю самогонку, которую ты б ещё долго пил, взяла и повыливала из бутылок на землю. Вот тогда - через неделю - ты и протрезвел. А то не просыхал с самой свадьбы! И в спальню носа не казал! Какая уж могла быть любовь, с такой-то пьяной рожей!
…Наконец дело дошло до обсуждения предстоявших затрат на свадьбу. Своей баснословной величиной они никого не удовлетворяли, но, как бы там ни было, решили поступить по справедливости: бремя денежных расходов обе стороны согласились разделить пополам.
Немного поговорили о нескончаемом кризисе в стране и - как нынче принято в любой компании - поужасались ценами на базаре.
После очередного тоста батя, опрокинув содержимое рюмки себе в горло, вдумчиво подёргал кадыком - и, откинувшись на спинку стула, вдруг предложил:
- А давайте споём!
Согласия компании ему не требовалось. Он тотчас заорал первое пришедшее на ум:
Розпрягайте, хлопцi, коней,
Тай лягайте спочивать,
А я пiду в сад зелений,
В сад - криниченьку копать.
Чуб - без особого желания, просто из чувства семейной солидарности - подтянул припев:
Маруся, раз, два, три, калина,
Чорнявая дiвчина
В са-а-аду ягоду рвала…
Но ни гости, ни даже его собственная мать не пожелали приплюсовать свои голоса к суммарному хоровому звучанию. И Чуб, сконфузившись, не пошёл далее припева… Отец же настырно тянул песню до середины, после чего всё-таки заглох; несколько раз досадливо крякнул и с видом лишнего человека вернулся к рюмке.
Разговор снова передвинулся на свадебные рельсы. А также на темы морали, густо перемежаемые анекдотами и шутками о молодожёнах.
Само собой, раз любому продавцу полагается расхваливать свой товар, то и Машкина мамашка не забыла подчёркнуто засвидетельствовать, что дочка у неё выросла прекрасной помощницей по домашнему хозяйству, и что, кроме прочих немалых достоинств, она сызмальства воспитывалась в неукоснительной строгости, потому никогда с парнями не встречалась и даже ни с кем не целовалась - в противном случае, мол, ей, как матери, полагалось бы ослушницу самолично удавить. Это материнское мнение Чуб мысленно отметил в положительном разрезе, поскольку из сказанного вытекало, что родителям, как водится в большинстве семейств, ничего не известно о любовных сторонах дочерней жизни - а значит, ему в будущем меньше надо будет перед ними стыдиться за то, что взял такую девушку себе в жёны.
Его собственная мать, в последние годы зачастившая в храм и на глазах всё больше сдвигавшаяся в сторону религиозных ненормальностей, конечно, не упустила возможности развернуть свою обычную богоугодную пропаганду. С её подачи собеседники немного поспорили о расхождениях библейских событий и настоящей человеческой истории, придя к выводу, что, хоть бога и нет на небе, но любое верование имеет положительные качества, ибо понуждает людей быть доброрасположеннее друг другу и не разрешает насилия над личностью. Одна только Таисия Ивановна, сочувственно глядя на мать, допустила возможность существования бога, но не на облаках, как в Библии, а лишь в виде неизученного биологического поля. Мать подобным оборотом не утешилась, поскольку такое всё равно считается ересью, и перед тем, как замолчать в тряпочку, грустно заключила:
- Вы к этому ещё придёте. Верить надо. Обязательно надо верить в господа... Вы подумайте, кто мы такие? Мы - простые маленькие люди. А он, несмотря на это, может подарить нам радость... Ведь даже две тысячи лет назад последним изгоям - бродягам, нищим и проституткам - Иисус дал почувствовать, что они кому-то нужны. И тогда они поняли, что их всё-таки можно любить. И обрели самоуважение... Вот, я и говорю: многим из нас сейчас не хватает самоуважения...
Возможно, она тянула бы свою богоискательскую волынку и дальше, но тут её перебил отец, не прекращавший краем глаза поглядывать в сторону телевизора, по которому как раз передавали новости:
- Во, глядите, обнищание по стране шагает. Опять цены на пищевую продукцию подымают!
Все сфокусировались на экране.
- А ведь всё с Горбачёва началось, - отвечая каким-то своим давним мыслям, пробурчал отец. - Допрежь того как-никак исхитрялись существовать в человеческом облике. А Мишка Меченый, зар-р-раза, всю эту катавасию в стране удумал затеять, из-за которой жизнь у народа покатилась кубарем под откос!
- Не скажите, - возразил Василий Поликарпович уважительным голосом. - Он и разоружение начал, и вывел войска из Афганистана. Просто ему не дали завершить до конца перестройку.
- Вот его перестройка и есть самое первоглавнейшее вредительство. Зачем, скажи, было ломать всё, что в стране построили? Ведь заводы в прежнее время не простаивали, и урожай в колхозах приличный собирали - потому мы и представляли своё будущее в более-менее приличном образе. И квартиры по очереди получали, и пенсию имели, на которую хоть просуществовать старикам было возможно. И учёба полагалась бесплатная, и в больницу без денег любого могли положить. А сейчас - что? Куда ты сейчас пойдёшь без денег?
- Я вчера ходила на базар, - вставила своё практическое наблюдение мать, - так, охти мне, полторы тысячи как ветром из кошелька выдуло! И ведь почти ничего не купила, одних пустяков для стола, даже сумка почти не потяжелела.
- Но зато при Горбачёве стало меньше запретов. Индивидуальную трудовую деятельность разрешили, это ведь гигантский шаг вперёд был! Нет, лично я не могу пожаловаться, - с этими словами Василий Поликарпович глянул на Таисию Ивановну, словно ища у неё поддержки. - Помню, при Андропове у нас ходили по всем дворам и теплицы ломали - надо же такую глупость придумать... А теперь всё это не запрещается. У меня дачная теплица до сих пор кормит всю семью - на пенсию-то не проживёшь. Так я в своей тепличке выращиваю тюльпаны. И даже не базар продавать их не выношу: сдаю оптом перекупщикам - очень неплохие деньги получаются. Я только на эти деньги - когда уже на пенсию вышел - смог себе «Москвич» купить, хоть и не новый, но вполне приличный… И в питании себе не отказываем.
- В этом как раз демократы и виноваты, что ты на старости лет вынужден трудиться себе на пропитание. А при советской власти, имея свою достойную пенсию, ни о чём бы не думал - знай себе газеты читай, телевизор гляди и не журись!
Чуб наелся и теперь в бездельном молчании сидел за столом, полуотчуждённо глядя на отца и мать, на Василия Поликарповича и Таисию Ивановну… Заметив боковым зрением, что Мария - которой, видимо, наскучил этот разговор - тихо ушла в спальню, он скромно кашлянул, дабы обратить на себя внимание. И культурно извинился:
- Я сейчас, отлучусь на минутку по одному делу.
После чего отправился следом за невестой.
Нагнав её, он осторожно прикрыл дверь спальни. И, не дав Машке обернуться, обхватил её сзади. Ощущая быстро нарастающее возбуждение, стал мять её грудь, целовать в шею...
- Ты что? Перестань, сумасшедший! - зашептала она.
- Ну и пусть, что сумасшедший, - таким же жарким шёпотом выдохнул он, задирая сзади подол её домашнего халата. - А зато сейчас тебе сделаю по-сумасшедшему приятно.
- Нет-нет! - Машка засопротивлялась с такой неожиданной силой, что у Чуба едва хватило желания и упорства удержать её в прежнем положении. - Не надо, я не хочу! Я не могу! Тут же наши родители!
- Ничего не бойся, они сюда не зайдут. Слышь, не брыкайся, ты же сама время затягиваешь. Давай по-быстрому...
Он стянул с неё бледно-голубые трусики, безвольно опавшие вдоль её ног на пол, точно сложившая крылья бабочка. А сам торопливыми пальцами уже расстёгивал пуговицы на своих брюках - и, вперившись жадным взглядом в Машкину спину, повторял бездумно:
- Я быстро, честное слово! Ну давай! Ничего! Не бойся! Мы с тобой за две секунды управимся, вот увидишь, Маш! Я могу! Не, ну серьёзно! Давай по-скоренькому! Никто не заметит…
- Ладно, - учащённо дыша, сдалась она. - Только, пожалуйста, постарайся побыстрее, Коленька, а то я боюсь!
Чуб, положив настойчивую ладонь ей на спину, наклонил враз сделавшееся податливым Машкино туловище.
Ох, до чего же приятны эти - самые последние - мгновения предвкушения!
И ещё приятнее, когда они заканчиваются…
***
Мария стояла перед ним, широко расставив слегка согнутые в коленях ноги. Она держалась обеими руками за дверную ручку и говорила Чубу бодрые слова своей любви.
Под ритмичными толчками двух молодых тел навстречу друг другу дверь вздрагивала и слегка постукивала о косяк.
Поначалу Чуб старался контролировать себя и двигался не очень размашисто, чтобы не производить лишнего шума. Однако вскоре всякие соображения осторожности для него утратили своё значение. Возможно, старики что-нибудь и слышали, но чёрт с ними, ему уже было всё едино; Чуб перестал различать посторонние звуки, и окружающий мир в его умозрительном наклоне лишился своих красок. Остались лишь два учащённых дыхания и соблазнительно упругий зад, раскачивавшийся впереди…
О, держась за этот пышный белый зад, разве можно думать о чём-либо ещё и желать чего-то иного, кроме как убыстрять и убыстрять свои движения в неукротимом стремлении излиться, извергнуться, освободиться от переполняющей тебя энергии? Ай да Чуб, ай да супермен, вот о такой жизни ты и мечтал на протяжении всей утомительно-долгоиграющей армейской службы, поглядели бы сейчас на тебя мужики из твоего бывшего взвода - наверняка лопнули б от зависти, вот это порнуха, ёшкин поторох, вот это настоящая житуха!
Такова была последняя мысль Чуба перед тем, как волна не помещающегося в слова удовольствия захлестнула его - накрыла с головой и повлекла в пучину радостных пузырей ума и горячих брызг всего мира.
***
По-видимому, их отлучка в спальню оказалась не очень продолжительной. Поскольку когда они - запыхавшиеся и раскрасневшиеся - вернулись к столу, родители с неугасшей увлечённостью продолжали прежний спор, даже, наверное, не заметив их отсутствия:
- ...Что касается приватизации, то она, в самом деле, проведена неправильно, - рассуждал Василий Поликарпович. - Лично я вложил свой ваучер в одну трастовую компанию и в прошлом году получил дивиденд - представляете? - три тысячи рублей старыми...
- Я тебе и говорю, что это не приватизация, а настоящая прихватизация! - перебил его отец Чуба, присвистывая утомлёнными от спёртого воздуха лёгкими. - Потому что Чубайс и Гайдар - обыкновеные ворюги, вот он со своей мафией и записали полстраны на разных своих родственников, я так думаю. Ну, Гайдар сдох - туда и дорога, пусть черти его на сковородках поджаривают. А Чубайса если посадить в тюрягу да провести хорошее расследование, как при Сталине делали, то мигом все его махинации повылазили бы!
- Ну нет, я не согласен. При Сталине всё равно было хуже. Тогда людей ни за что расстреливали.
- И правильно расстреливали. Зато порядок был. На работу на две минуты опоздаешь - предупреждение тебе. Второй раз опоздаешь - поезжай на Колыму! Вот как надо. Чтобы люди боялись! Только тогда они могут понимать, что такое настоящая дисциплина. А сейчас что? Хочешь - работай, не хочешь - не работай. Даже статью за тунеядство отменили. А никто работать и не хочет, раз всё теперь стало можно. Разве это нормально, что мы теперь большинство продуктов из-за границы завозим? Половину населения тунеядцами сделали!
- Тунеядцы зато и живут плохо в материальном отношении. А если человек умеет нормально трудиться, да ещё способен головой что-нибудь соображать и приспосабливаться, то он будет жить хорошо. Во всяком случае, гораздо лучше, чем разные лодыри и бездельники.
- А я, по-твоему, кто - тунеядец, да? Или фалалей дыроголовый, который жизнь прожил, не зная как правильно пользоваться своими собственными руками?
- Нет, конечно.
- Тогда почему я не могу нормально жить на свою пенсию? А?
- Ну... Не знаю.
- А я тебе скажу. Потому что у меня сегодня пенсия хуже, чем подачка нищему попрошайнику, который на паперти христарадничает с протянутыми костылями!
- М-м-м… Что ж, если б у нас всё шло так, как тому и надлежит, то мир двигался бы в лучшуе сторону гораздо быстрее, чем сейчас. Но не бывает ничего идеального на свете, а уж в человеческом обществе - и подавно… В конце концов, вы ведь ещё человек не старый. Наверное, могли бы, как и я, соорудить тепличку или, хотя бы парничок... Курочек развести, я не знаю, кроликов или ещё какую-нибудь живность...
- А я не хочу живность! - в голосе бати всё явственней проступало раздражение. - Зачем мне это нужно, если я своё уже отработал? Между прочим, честно отработал: не воровал и не спекулировал. Меня теперь государство должно на полном довольствии содержать, чтобы я напоследок мог отдыхать и радоваться, понятно?
- Но того государства, которому полагалось нас содержать, уже нет. Был СССР, а теперь - Россия, совсем другая страна, капиталистическая, ничего не поделаешь.
- Никакой России тоже на самом деле уже почти что нет. Я такую думку имею: теперь нами управляют американцы. И Евросоюз им допомогает по мере возможного. Собрались жадною стаей над полумёртвой тушей - и рвут на куски, как шавки. Доворовывают остатки того, что демократы не успели разворовать.
- Насчёт демократов - это вы зря. И американцы - они же не воюют с нами: наоборот, сколько лет нас подкармливали кредитами, за это надо сказать им спасибо и поклониться в пояс. А заслуга демократов уже хотя бы в том, что мы теперь живём в мире, разоружаемся, нам не надо тратиться на армию, потому что её всё время сокращают. Это же хорошо: армию сколько ни сократи - а всё мало будет. Кому она нужна? Только зря проедает наши налоги.
Такое мнение про армию Василий Поликарпович высказал зря. Разумеется, он не знал, что батя всю жизнь прослужил прапорщиком в танковом полку, и его выперли на пенсию - именно по сокращению - на полтора года раньше положенного срока…
Чуб понял: сейчас что-то будет.
Мать тоже это поняла. Она успокаивающим жестом положила ладонь на плечо отца, но сказать ничего не спроворилась. Она даже рта раскрыть не успела - а батя уже вскочил на ноги и, нервно смахнув со стола тарелку с остатками холодца, заорал хмельным голосом:
- Говоришь, когда армию сокращают - это хорошо? Значит, никому она не нужна, да? Ишь, любомудр нашёлся! А если завтра - война? Об этом ты подумал, штафирка несчастный? Вот заявятся сюда китайцы вместе с корейцами и обратят всех нас в своих рабов! Из-за того, что разные интеллигенты дорассуждались о сокращении вооружений! Нало-о-огов, вишь ты, пожалели!
- Помилуйте, - растерянно привстал со стула отец Марии. - Я просто имел в виду, что не стоит государству тратить чрезмерные средства на содержание такой огромной армии...
С последним словом он, не удержавшись на полусогнутых ногах, снова хлопнулся на стул; и, уронив руки на колени, договорил примирительным тоном:
- По-моему, я не сказал ничего обидного.
- А предательство русскому офицеру всегда обидно! - пуще прежнего взбеленился отец. - Вот так попустительствуешь слабодушно, принимаешь в своём доме и самогонку пьёшь с разными спекулянтами цветочными, а они на народных несчастьях обогащаются и на твоих глазах готовы Родину без защиты оставить!
- Да что вы такое мелете? - неловко опрокинув стул, Василий Поликарпович вылетел из-за стола с видом животного, догадавшегося, что его заманили в гиблое место, схватил жену за руку и потянул её к выходу. - Нет, знаете, я такое солдафонское хамство терпеть не собираюсь!
- Это я предателей терпеть не собираюсь в своей хате! - продолжал грохотать отец исчерпывающим голосом, напрягая жилы на шее и с каждой секундой всё отчаяннее багровея лицом. - Разворовали страну, понимаешь! А теперь ещё меня попрекают! Ишь, какие хитрозаперченные выискались! Они желают, вишь ли, деньги лопатой грести, а я на старости лет вкалывать должен! Спину заради них гнуть! Не бывать тому!
- Ноги моей в этом доме больше не будет! - крикнул Василий Поликарпович. И, догадавшись, что оставаться здесь становится небезопасным для здоровья, скорым шагом умчался за дверь. Которой при этом хлопнул так сильно, будто желал, застав врасплох своё раздражение, прищемить ему нос, и так громко, точно от силы звука мог зависеть успех в исполнении его желания.
- Какое бескультурье! - подала звук Таисия Ивановна, ударившись о дверь и спешно исчезая следом за Василием Поликарповичем. - Порядочному человеку не место в такой компании!
- Вот и ступайте откуда пришли, без вас тут воздух станет посвежее! - грозно указал батя полусогнутым перстом на улицу сквозь пыльный оконный проём. Затем в сердцах швырнул вослед Василию Поликарповичу и Таисии Ивановне ополовиненную эмалированную миску с квашеной капустой (которая исчезла в сумерках вновь раззявившегося дверного проёма - и, судя по последовавшим женским визгам, попала на излёте во второстепенную цель). Этого родителю показалось мало для завершающей точки, и он продолжил сопутствовать отступлению посрамлённых кандидатов в родственники лаконичным изложением бескомпромиссной политической перспективы:
- Ничего! Коммунисты ещё придут к власти! Тогда настанет правильное время для нормальных людей, а не для таких, как вы, хапуги загребущие! Вот попомните моё слово: настоящая народная власть зачтёт вам всё, что полагается по уголовному кодексу! Каждому злоумыслителю определит своё место! Кровавыми слезами отольются вам ваши теплички-парнички, интеллигенция сраная! Ку-у-ульту-у-урные они, ишь, две цацы! Катитесь колбасой, на хрен вы здесь не нужны! Скатертью дорога!
Гостей уже след простыл, а отец ещё бушевал минут пять. Расхаживал по комнате, блуждая неистовым взглядом среди обманчивых отсветов прошлого и будущего, опрокидывал стулья, надкусывал солёные огурцы и смахивал со стола посуду. При этом - как всегда с ним бывало по пьяной лавочке - выкрикивал решительные патриотические лозунги, заступаясь за вооружённые силы и угрожая мировой закулисе праведным гневом неподкупной пролетарской массы. Умудрился даже задеть кулаком стоявший на подоконнике горшок с кактусом: тот упал и разбился. Сухая земля из горшка крупными комьями раскатилась по полу, а сам кактус родитель пнул тапком, зафутболив несчастное растение под шкаф.
Наконец, безнадёжным движением разорвав на груди свою праздничную сорочку, он коротко заперхал надсаженным горлом и плеснул через край в рюмку Чуба:
- Та и ладно! Мы с тобой, сынок, сейчас выпьем за победу трудового народа в нашей матери-России. А то скоро совсем никакой жизни не станет от этих кровопийц. Ишь, «новые русские», едрёна вошь, ты только погляди, как сегодня все торопятся буржуями заделаться... Да не всё на свете деньгами меряется, правда, сынок?
Не дождавшись от сына словесного одобрения, он выпил - и сразу как-то обмяк. Задумчиво пошатался на подгибавшихся ногах; чуть не упал, оперся рукой о стол…
- Ладно, бать, побузил и будет. Пора спать. Идём, я тебе помогу, - Чуб подхватил его под мышки. И вместе с подоспевшей матерью поволок отца в родительскую спальню.
Невзирая на слабость членов предок пытался делать требовательное лицо и выдвигать возражения:
- Нет, куда же ж… Не пойду! Я не всё ему договорил… Им обоим не договорил! А ну-к, давайте их сюда! Доскажу обоим, какими именами их надо наречь, чтобы получилось правильное понятие! Да не тащите меня, ироды, отпустите руки! Я всё доскажу им! У-у-у, мр-р-разотники!
Доставить его в спальню удалось не сразу: батя поначалу упирался, а затем, наоборот, провис ногами, безвольно волочась по полу свёрнутыми набок тапками. По нему ползали сонные мухи, словно он умудрился улучить скрытный момент, чтоб усилием воли остановить своё сердце и превратиться в покойника. Единственным выражением жизнедеятельности оставались матюги, скомкано вытряхивавшиеся из родительского горла. Пыхтя и ответно выражая своё отрицательное отношение к старому алкашу, Чуб вместе с матерью дотащил-таки батю до кровати. Без дальнейших разговоров бузотёра усадили на неразобранную постель и покинули на произвол собственной умственной тесноты.
Недолгий срок из-за неполностью прикрытой двери ещё доносились полубессмысленные и надсадные по причине прокуренных лёгких народные песни, а также иные попытки слабоотчётливого веселья, определить которые на слух Чуб не мог. Да он и не собирался вдаваться в подробности. Лишь самую малость послушал из общечеловеческой любознательности, а потом притворил дверь родительской спальни поплотнее и исчез в собственном направлении.
***
В зале заплаканная Мария порывистыми движениями собирала со стола посуду. Ощущая смутную вину за своего старика, Чуб приблизился, погладил её по спине:
- Да ладно тебе, не реви, Маш. Батя с пьяных глаз что угодно может наболтать, дурак старый. А так он совсем не злой, ты ведь знаешь.
Сказав это, он легонько пощекотал Марию между лопаток.
- А что толку, - вздрогнув спиной, она всхлипнула и бессильным жестом опустила грюкнувшую стопку тарелок на стол. - Теперь папа с мамой обидятся навсегда! Они и вправду, наверное, никогда больше в наш дом не придут!
С этими словами Мария, повернувшись к Чубу лицом, непроизвольно подалась к нему, и её груди соблазнительно всколыхнулись от такого порыва. Он положил ладони ей на талию. И тотчас, подобно обиженному ребёнку, которого пожалел внезапный человек из сказки, Мария разрыдалась, уткнувшись твёрдым лицом Чубу в грудь.
Он не представлял, как себя вести в такой ситуации. Застыл в неудобной позе - слегка склонившись к жене - похлопывал её по нижней части спины, томительно вздыхал и от нечего делать перебирал в уме детали миновавшего вечера. Отец, конечно, перегнул палку. Разукрашивать себе жизнь можно многими способами, в том числе и скандалами по пьяной лавочке; но всему должен существовать здравый предел. Правда, у каждого человека он свой, оттого границы пределов у разных людей редко совпадают. Если родители Машки не имеют достаточной обвычки по части застольной ругни с крепкоградусными перехлёстами, то они неминуемо затаят обиду. Ладно, пусть как следует поймут, с кем собираются породнится, им это только на пользу: может, поменьше будут разводить выкомуры и надувать щёки, представляя себя великоважными персонами.
Нет, слёзы будущей спутницы жизни не произвели на Чуба большого впечатления. Ему лишь подумалось, что теперь, вероятно, придётся привыкать ко всем этим женским штучкам, с помощью которых они обычно выражают свои преувеличенные чувства.
Что он мог поделать? Ничего. Просто стоял молчком и глядел сквозь оконное стекло в наружную ночь, совершенно безвидную - такую, словно чёрные тучи плотно забили своими телами не только далёкое небо, но и всё остальное пространство до самой земли. Хотелось дождя, потому что время казалось густым от грязи: секунды едва ползли, а то и вообще топтались на месте; они были готовы вот-вот остановиться, слипшись друг с другом и навсегда утвердив Чуба посреди неприятного момента жизни. Ему же, наоборот, представлялось наилучшим для себя поскорее перепрыгнуть в завтрашний день и забыть о ерунде. К счастью, время таки не остановилось, и завтрашний день продолжал приближаться - пусть небыстрым, но давним своим торным путём.
…Позже, когда Мария с матерью в четыре руки перемыли посуду, он ещё около получаса, вздыхая, скучал в постели. Сначала одиночным образом, а потом рядом с Машкой, которая тихо плакала и подмачивала его вздрагивавший от вечернего желания живот безрезультатными женскими слезами.
Разговаривать, в сущности, было не о чем. Да и не получилось бы никакого разговора из-за нараставших звуков. Батя в спальне храпел с такой скоростью, что даже чемпион мира по бегу при всём своём спортивном умении не спроворился бы догнать его храп в гулкой темноте между землёй и звёздными зыбями за окном. И в хате, несмотря на распахнутые створки оконных рам, оставалось достаточно басовых нот для аннулирования всех прочих слуховых колебаний. Поневоле вникая в родительские рулады, Чуб от нечего делать пытался положить их на музыку популярных мелодий, поочерёдно вытягивая из памяти то одну, то другую, то третью… Наконец запас мелодий в его уме истощился, а батин храп так и остался никуда не присовокуплённым.
Затем Чуб, не утерпев, начал гладить тёплые плечи своей невесты, её грудь и бёдра… И Мария, увидев его желание, не удивилась, а с непривычной размагниченностью в движениях покорилась этому, как неминуемому - неизвестно, приятному для неё в такую минуту или просто осознаваемому как обязанность: перевернулась на спину, стала медленно перебирать пальцами его волосы. И Чуб запустил руку ей между ног. А вскоре и сам взгромоздился сверху, поскольку у него уже не хватало терпежу на поцелуи; Машка сначала ещё шире раздвинула ноги, впуская его в себя, а потом согнула их, скрестив у Чуба позади лодыжек.
И всё снова пришло в движение.
И старая пружинная кровать, отозвавшись радостной песней скрипучих пружин, заходила ходуном, наращивая железный ритм, запрыгала, постукивая тяжеловесными ножками, затряслась, как ненормальная...
***
На исходе ночи Чуб ещё спал, но ему чудилось, будто он уже проснулся и глядит свежими зрачками в заполненное нежными солнечными лучами утреннее окно, испытывая досаду из-за того, что свет заслоняет от него какие-то жизненно важные знаки неминуемого будущего. А потом он пробудился. Подняв голову, после нескольких секунд внутреннего нежелания открыл глаза и не увидел никакого особенного света и никаких особенных знаков: утро как утро. То есть, свет, конечно, был, но вполне обыкновенный, если не сказать слабый и не очень обнадёживающий: за окном, на востоке, точно нечаянная прореха в небе, зияла и постепенно расширялась бледно-голубая полоса, она никуда не звала и ничего не выказывала чуткому спросонья уму Чуба. Зато будущее не замедлило явить себя во всей настоящей неприглядности похмельного бати. Который битый час слонялся по комнатам с пасмурно обвисшим лицом и, делая виноватое выражение глаз, пытался заговорить с каждым из членов семьи поочерёдно. Однако уважения к своей персоне он в ответ не получил. Ни от кого. Даже от Чуба, предвкушавшего отдых по случаю выходного дня и не желавшего портить себе настроение общением с предком. Тогда, нелепый и безвозвратно-печальный, как пустое гнездо под стрехой заброшенной хаты, старый пердун влез в стоявшие в коридоре калоши и, разочарованно покряхтывая, пошаркал в сарай, где - все знали - у него в качестве тайной заначки для опохмела был припрятан на стеллаже, среди коробок с гвоздями, шурупами и скудными рыболовными снастями, литровый бутыль самогона. После чего пропал до самого заката солнца. В красных лучах коего вновь появился на свежий воздух, осунувшийся от обиды и одиночества, и, бормоча печальные песни военного времени, упал отдыхать посреди двора.
А Мария спозаранку успела смотаться к своим родителям. Отсутствовала довольно долго и воротилась разочарованная.
- Отец говорит, что никого из вашей семьи - кроме меня, конечно, - он в свой дом и на порог не пустит, - сказала она тоном, каким могла бы говорить умученная злыми хозяевами собака, если б на неё свалилась способность к человеческой речи.
- Ну, может, всё и образуется, - вяло изобразив ответное огорчение, предположил Чуб. - Пройдёт время, злоба у твоих предков попритухнет.
- Может, и попритухнет, - согласилась Мария с противоречившим словам выражением неверия на лице. - Но свадьба уже через две недели. А папа на свадьбу не пойдёт. И маму не пустит, представляешь, Коленька? Позор такой: свадьба - и без моих родителей.
- Да, жалко, - проговорил он, стараясь не упускать из своего голоса продолговато-невесёлого выражения. - Без твоих предков - это, конечно, непоря-а-адок.
На самом деле ему было глубоко безразлично.
По большому счёту - так, наверное, даже лучше. Меньше едоков. На кой бес они сдались, пенсионеры тягомотные? Чтобы портить веселье, замусоривая гостям мозги своим политпросветом? Нет, без них определённо лучше.
Потом, слегка пошевелив мыслями в других направлениях, Чуб спохватился насчёт материальной стороны вопроса:
- И что, свою долю денег на свадьбу они тоже теперь не дадут?
- Нет, Коленька, не дадут. Они вообще уже не хотят нашей свадьбы. Говорят, раз ты происходишь из такой некультурной семьи, то и в семейном будущем ты мне не пара.
После этих слов Мария утихла на одно каменное мгновение и выставила глаза в пустоту, будто ужаленная смертельным насекомым. А затем, вспучив горло и захлюпав слезами, спрятала лицо в ладони, подобно испуганному ребёнку, впервые столкнувшемуся с непонятной для него порнографией взрослой жизни.
- Ишь, падлы какие твои родаки... - Чуб, наконец, расстроился по-настоящему. - Вот это они уже зря устраивают такую хрень… Что я им сделал? Тогда и я с ними буду, как они со мной. Ещё пожалеют.
- Не обижайся на них, миленький, - глухо отозвалась она сквозь мокрые ладони. - Ты ведь сам видел, как твой… наш отец вчера на них кричал и разными оскорблениями ругался.
- Да и чёрт с ними… Мой батя, конечно, тоже хорош. Орёл недощипанный… Но твои - ещё большие говнюки, чем он, даже и не думай спорить, чтоб я не сердился! Вот же жизнь собачья, вечно у нас что-нибудь не слава богу, если не всё сразу… Ну ладно, Маш, ты, давай, сходи на кухню, спроси у матери: она там завтрак ещё не сготовила?
Мария покорно отняла ладони от побагровевшего лица и вышла из спальни.
А Чуб, открыв тумбочку, извлёк оттуда нераспечатанную пачку сигарет и спичечный коробок…
***
Табачный дым способствовал не столько скорости мыслей, сколько мягкости их скольжения - и, как следствие, спокойному пониманию второстепенности умозрительного мира по отношению к реальным ощущениям, особенно приятным, о которых только и стоит думать и строить планы.
Чуб лежал в постели, неторопливо курил в ожидании завтрака, лениво пуская расплывавшиеся колечки сизого дыма в давно не беленый потолок, и глядел на стену, испятнанную дрожащим изжелта-бело-серым узорочьем солнечного света. А в голове у него крутилось, что наплевать ему на всяких там будущих родственников, пусть бесятся, хоть перегрызутся между собой, если им нравится; а его, Николая Чубаря, сегодня ждёт полновесный выходной день, когда можно ничего не делать; скоро, вон, предки отравятся ишачить в огороде, а он останется дома вдвоём с Машкой, и… кто его знает, какие ещё фантазии появлялись в неизбалованных и, как следствие, малоприхотливых извилинах Чуба… Но ему было приятно, это точно.
Время плыло на месте, как в жаркую погоду плывёт масло по бутерброду, не умея тронуться с места до перехода в жидкое состояние.
Стена скоро намозолила глаза Чубу. Да и представления об ожидавших его удовольствиях были обыкновенные, такими долго не развлечёшься. Тогда он стал искать пищу для ума вокруг себя. Следуя за разнобокими кольцами дыма, медленно поднимавшимися вверх, его взгляд нащупал в углу, под потолком, небольшого чёрного паука, неподвижно висевшего на едва заметной паутине.
- Привет! - обратился благодушной мыслью Чуб к своему нечаянному соседу. - И давно здесь живёшь?
- Для меня даже понятия такого нет: давно или недавно, - понял он неслышный паучий ответ, потому что другого и быть не могло по всему природному понятию. - Знай себе живу, да и всё тут. Время для меня безразличное, ить счёту я, слава богу, не обученный.
- А как тебя зовут?
- Да никак. Один я тут живу, что ж меня звать-то?
- Отчего один, если и я, кроме тебя, в этой комнате нахожусь? Она, вообще-то, моя, если хочешь знать. Ладно, ты не думай, мне твоё присутствие не в напряг. А без имени пробавляться - нехорошо, ненормально. Ладно, стану звать тебя… - Чуб немного подумал, выбирая подходящее имя, - Тихоном… Нет, лучше - Тимофеем. А чё: Тимоха - нормальное имечко, нечасто встречаемое! Устроит тебя такое или как?
- Дак… почему бы и не устроить. Мне оно без различности, Тимоха так Тимоха, и пускай себе. Нам, паукам, лишь бы мухи присутствовали в достатке, а имя - дело малопримечательное.
- Значит, на том и порешим: С сегодняшнего дня Тимофеем останешься… Так что теперь, Тимоха, будем знакомы: меня Николаем зовут.
- Ну, кому надо, те пусть и зовут. А мне-то какой приварок с твоего окликательства? Ты ведь не муха, чтобы тебя звать. От мухи мне польза, а от тебя - никакого прибытка. Лишь бы с веником или со шваброй какой-либо тут не хулиганничал, на том и будет тебе моё задушевное спасибочки.
- Насчёт веника и швабры можешь не беспокоиться, - без труда заверил Чуб, затушив окурок в пепельнице. - Я вообще не собираюсь пользоваться в хате бабьим инструментом. Но Марии скажу, чтобы не делала лишних размахов к потолку… А насчёт того, чтобы не звать друг друга - это ты зря. Неужто одному не скучно тут сидеть? Если круглосуточно без компании, тихо сам с собою, - разве это жизнь?
- Нет, я скуку понимать не способен. У меня жизнь имеет другое понятие. Пока муху подкарауливаешь в паутину - какая тут может быть скука? Сплошной азарт! Один день, не то - два или даже три дня… и всё ждёшь её, сучку толстомясую, и азарт из тебя так и дрыщет! А когда муха требухается, как скаженная, и каждая паутинка дрожмя дрожит под твоими лапами - там вообще только успевай добычу обрабатывать по консервной части, чтоб сохранилась подольше. Не до скучания!
- По консервной части - это мне знакомое дело, - посочувствовал Чуб. - Тут и вправду не особенно заскучаешь…
ГЛАВА ЧЕТВЁРТАЯ
Чуб никогда не придавал значения разным обрядам, поэтому для него свадьба являлась обыкновенным утомительным мероприятием, которое придётся исполнить ради спокойствия замшелых родственников. Зато Мария, несмотря на понятную убыточность ритуала, не могла представить себя без его совершения хотя бы один раз в жизни, отчего с нетерпением ждала назначенного дня.
Некоторые мечты сбываются на удивление быстро. Так и мечта Марии не заставила долго дожидаться своего благополучного осуществления.
Наступил день свадьбы.
Счастливая невеста поднялась спозаранку и всё утро с неминуемым видом прихорашивалась перед зеркалом. Чуб ждал-ждал, а потом по случаю непривычного настроения подошёл сзади, выглянул из-за её плеча и состроил умное лицо. После чего долго удивлённо смеялся над своим отражением, словно ничего подобного в жизни не видывал. Машка необидчиво шмякнула его по носу какой-то напудренной хреновиной и, не остановившись на этом, поставила ему губной помадой жирную черту поперёк лба. Затем тоже стала смеяться. А Чуб, ощутив внезапное притяжение, потащил её за руку в спальню, чтобы успеть получить супружеское удовольствие - приговаривая:
- В последний раз перед свадьбой… И не спорь, а то вдруг ты мне перестала подходить, а? Вдруг я ещё передумаю? Давай-давай, хватит упираться, идём, пока никто не видит…
В общем, проявил непреклонность характера, понимая, что в такой день отказа ему быть не может…
***
Родители Марии, сдержав свою угрозу, на мероприятие не явились.
В остальном день был ясным и солнечным. В доме собралась неправдоподобная толпа родичей и разноудалённых соседей, друзей-товарищей и просто знакомых. О некоторых из гостей молодожёны и слыхом не слыхивали, но те выказывали такую бурную радость, что разбираться ни с кем не хотелось, да и приготовлений был полон рот, особенно у женщин. Батя тоже что-то невнятно хлопотал, путаясь под ногами у возбуждённых баб, которые беззлобно, с хиханьками да хаханьками попинывали его, ни на секунду не прекращая деловитого снования по хате с кастрюлями, плошками, графинами и столовыми приборами. Один Чуб, не выносивший суеты и заранее желавший, чтобы этот день поскорее закончился, удалился в огород. И бродил там, среди буйно выпучивавшейся из земли молодой зелени, размышляя о вероятной правильности всего, что получается с людьми само собой, пока его не кликнули ехать в ЗАГС.
В своём новеньком чёрном костюме Чуб взопрел, почти как в бане. Тем более что брюки оказались узковаты и натирали между ног. Но за исключением указанных погрешностей всё в ЗАГСе совершилось максимально быстро и безболезненно. Родичи, друзья, соседи и прочие неизвестно кто, теснясь и перетаптываясь, улыбались друг другу так широко, словно желали наилучшим образом прорекламировать свои железные зубы и вставные челюсти. Общеблагостный градус атмосферы нарастал из-за предвкушения неуклонно приближавшегося свадебного пиршества. Единственная непредвиденная хохма чуть не получилась при фотографировании. Штатный фотограф долго прицеливался запечатлеть брачующихся вместе с сопутствовавшей им компанией, а потом объявил, что фотография не получится радостной, пока из кадра не уберут всё время протискивавшуюся на передний план насупленную бабку в траурном чёрном платке, которой место в кромешной тьме веков, а не на праздничном мероприятии.
- Это Фёдоровна, - тут же шепнул кто-то знающий Чубу на ухо. - Она здесь себе на жисть подрабатывает, не пропускает ни одной свадьбы. Ить специально стоит, зараза, шоб, значит, фото спортить. Дай ей немного денег - тогда отстанет. Не драться же со старухой...
Особо раздумывать было некогда, Чуб с коротким сожалением сунул бабке смятую сотню. Та, помешкав несколько секунд и поняв, что больше не дадут, перекрестилась - и, оскалившись наполовину отсутствующими зубами, с потусторонним достоинством зашуршала чёрным подолом к выходу.
Возвратившись из ЗАГСа, гости с облегчением ринулись занимать места за организованным во дворе столом, что было Чубу вполне понятно. Он и сам тяготился придуманными формальностями и любой праздник обычно оценивал по качеству застолья. Правда, в день свадьбы они с Машкой договорились иметь приличный вид, поэтому напиваться ему не полагалось. Невеста зорко следила за ним и самолично отмеряла дозу наливаемого в рюмку жениха. Он был не против.
На столе стояли пять букетов разносортных цветов, похожих на застывшие от восторга праздничные салюты; все - в неуклюже-толстостенных хрустальных вазах, накопленных родителями Чуба за долгие годы советского преклонения перед дефицитом. Однако цветы мешали гостям тянуться к выпивкам и закускам, потому очень скоро мать прибрала вазы с лишней растительностью в неясном направлении.
Батя раскошелился нанять тамаду. Сделал он это из соображений выгоды, поскольку самолично собирать подарки для молодожёнов ему казалось неудобным. Данную обязанность, помимо всех прочих, полагавшихся ему по профессиональной принадлежности, охотно взял на себя пятидесятилетний тамада Егор Палыч, круглолицый мужичок болезненно-весёлого вида. Он с шутками-прибаутками проскакал вокруг стола, держа в руках большой прямоугольный поднос и подзадоривая гостей, которые бросали на этот поднос конверты с деньгами - Чуб считал конверты, но на третьем десятке сбился со счёта.
Дружком себе Чуб взял Мишку Кошелева. Не из-за того, что тот ходил у него в больших товарищах, а просто потому что считался парнем тихим, малопьющим и жил по соседству, через двор. А у невесты дружкой была Таня Пащенко - симпатичная черноглазая дивчина; только Мария сразу предупредила, что Таня - баба распутная и готова трахаться со всем, что шевелится, потому с ней следует держать ухо востро, и не дай бог Чуб будет замечен подле неё с двоякой мыслью - не миновать ему тогда супружеского скандала. Тем более что на свадьбу явился и Танин жених, Витька Козлов - наверное, самый ревнивый парень во всей Динской. Жениха, если по правде, Чуб не заметил, а Таню сколько ни разглядывал, ничего отрицательного в ней не находил. Напротив, смотреть на неё было даже приятно.
Но Машка оказалась права: с её дружкой в разгар свадьбы случился конфуз. Все, кто хотел, уже набрали достаточный градус, поэтому во дворе стоял порядочный гвалт, с трудом разбавляемый лившейся из магнитофонных колонок музыкой, когда со стороны огорода раздались крики. Чуб вместе с несколькими полутрезвыми мужиками побежал в огород и застал там Витьку Козлова, вовсю дубасившим тамаду Егора Палыча.
Витьку оттащили.
- Ты что, Витёк! И не соромно тебе людям праздник портить? - пристыдил его кто-то из мужиков.
- А не соромно этому козлу мою Таньку трахать прямо здесь, на огороде?! - заорал тот в ответ.
- Окстись, Витя, - подал голос кто-то из подоспевших баб. - Может, тебе со зла набрехали про неё?
- Никто не набрехал! - забился в истерике Витька. - Я чисто случайно сюда - пыхнуть косячок - пошёл, а этот козёл её - ра-а-аком! Ажно кушири трясли-и-ися!
- Да она сама меня позвала, разве ж я виноват? - очухавшись, обиженно задрожал щеками Егор Палыч. - Я ведь не насильно! Она позвала, сказала: на минутку, я сначала и не понял, зачем... А этот идиот вдруг как налетел!
- Ты сам идиот! - взвизгнул Козлов с ищущей выхода обидой в голосе. - Ты - тля вонючая! Пусть меня только отпустят, я тебя на куски, гад, разрежу! Я тебе туза порву и обратной стороной выверну!
Но его не отпустили. А тамаду от греха подальше отвели к столу, где вскоре он вновь вспомнил о своих служебных обязанностях и преувеличенно весёлым голосом затараторил байки и присказки.
Похоже, Витька Козлов к выкрутасам своей суженой привык, потому что припадок ярости у него быстро сошёл на нет. Он пообещал мужикам, что больше Егора Палыча не тронет. После этого его отпустили...
…Машинально оглянувшись на Витьку, в очередной раз тщетно шарахавшегося по двору в поисках своей Тани, Чуб вдруг узрел в толпе Ирку Чугунову. Та тоже его увидела. И, улыбнувшись, подошла:
- Можно пригласить вашего мужа на танец? - спросила у Марии.
- Ну... Если он сам не против...
Он был не против. Пошёл с Иркой.
Обнявшись в медленном танце, они с минуту помолчали. Потом Ирка спросила:
- Ты давно из армии вернулся?
- Нет, недавно, - лениво ответил Чуб, тщательно прижимаясь щекой к её маленькому розовому ушку.
- Вот интересно мне: почему ты тогда, перед армией, меня бросил?
- Ну, Ир... Ну, чего ты...
- Разонравилась?
- Не разонравилась.
- Та не выкручивайся. Я же знаю: ты тогда на Ленку Москаленко переключился.
- Откуда знаешь?
- Девчонки рассказывали... Между прочим, Ленка недавно сифилис подхватила. Теперь лечится.
- Нет, у меня не было. Я уже давно, наверное, в армию ушёл, когда она подхватила...
- Считай, тебе повезло. А то - нашёл, с кем водиться.
- Да ладно, Ир, брось про старые дела... Ты-то как поживаешь?
- Нормально. Я замужем уже год. Вон мой муж, на самом углу стола сидит. Только сразу не гляди в ту сторону, он ревнивый.
- Я его знаю?
- Не знаешь. Он на три года старше.
- А живёте где?
- У его родителей. Возле сахарного завода.
- А-а-а... Ну, я рад за тебя... Детей ещё не завели?
- Пока не завели. А ты что, хочешь помочь?
- В каком смысле?
- Как - в каком смысле? Детей делать...
На этой неопределённой ноте танец закончился, и Чуб под неусыпным взглядом Машки вернулся на своё место.
Новобрачная, положив ладонь ему на колено, поинтересовалась:
- Кто такая?
- А-а, - махнул рукой Чуб. - Так, старая знакомая.
- И что у тебя с ней было?
- Н-ничего не было...
- Не ври, я же видела, как она к тебе прижималась, - Мария вкрадчивым движением переместила ладонь вверх по его ноге до самого паха. И стала медленно сжимать пальцы. - А ну, рассказывай.
- Ты что, Машка, а ну-ка, перестань! - забеспокоился Чуб. - Уже больно, говорю тебе, отпусти!
- Рассказывай, Коленька, - с преувеличенно ласковой улыбкой повторила она. Было ясно, что она шутит, однако ядовитое испарение животного страха прошибло Чуба до самого нутра.
- Да ну тебя в баню! Ну, было у меня с ней, ещё до армии... Один разочек всего, подумаешь.
- Что было-то? Любовь?
- Какая там любовь. Так, ничего особенного... Ерундень обыкновенная.
- Правду говоришь?
- А зачем мне врать?
- Так, значит, ничего серьёзного?
- Конечно, ё моё, ничего серьёзного! Что я, дурень, что ли, ещё до армии себе хомут на шею навешивать?
- А что же было-то - ты так и не сказал.
- Ну, потрахались несколько раз, и всех делов.
- Перед этим ты говорил, что всего один раз. А теперь получается - несколько. Так где правда-то, Коленька?
- Ой, да чего ты к словам цепляешься? Ну, два или три раза, я точно не помню. Давным-давно всё было, я уже двадцать раз успел про эти дела запамятовать, а ты придираешься к цифрам!
Ирка Чугунова, в самом деле, успела поблекнуть в его памяти, как бы слиняв от прожорливо-яркого сияния времени. Если бы Чуб её сейчас не встретил, то через несколько лет, наверное, не смог бы даже вспомнить, как она выглядела.
- Ладно, - сделала милостивое лицо Мария. - Это я так, ради шуточного настроения тебя подначивала, поэтому можешь не воображать, что ревную. Ты прав: прошлое давно закончилось, нечего о нём беспокоиться. Теперь начинается будущее, а в нём у нас всё будет нормально, уж я постараюсь.
- Вот и старайся, молодец, - одобрительно потряс он головой. - Будем двигаться прямым курсом и не думать о плохом. Раз так решили - значит, всё! Обойдёмся без лишней памяти, ясно?
- Ясно, миленький.
На этом бы разбирательство наверняка закончилось (Чуб успел хорошо узнать характер Машки: после любых неблагоприятностей она старалась не держать подолгу сердце ни на кого, и первым делом это касалось его собственной персоны). Однако тут Егору Палычу стукнуло в голову объявить белый танец; а Ирке взбрендило снова подойти пригласить Чуба... Если быть точнее, пригласить его она не успела. А лишь шагнула к Чубу и, призывно протянув руку, едва открыла рот в понятной перспективе близких звуков приглашения. Этого оказалось достаточно для последней капли на Машкины нервы, ещё не остывшие от неумело замаскированной ревности. Она взвилась с места и - с криком: «Ах, ты, с-суковатина подзаборная, мало тебе мужиков холостых, так ты ещё и на моего мужа подвешиваешься!» - вцепилась ногтями в Иркино лицо. И принялась стремительно, с неистовой звериной яростью раздирать кожу на лбу и щеках своей мнимой соперницы, норовя повредить ей глаза.
Гости - те, которые находились поближе - бросились оттаскивать Машку. Однако это было не так легко сделать: новобрачная бешено сопротивлялась, кусаясь и лягаясь наугад, словно китайский отшельник, обученный драться с невидимой тенью в слепом пространстве. В результате со всех сторон возникли новые крики боли и разнополые матюги.
- Не тронь мою жену! - возмущённо заорал какой-то малоотчётливый мужик и схватил Марию сбоку за волосы.
Этого уже не стерпел Чуб. Он знал, что в подобных случаях подавать голос бесполезно, потому не стал напрягать горло, а просто подскочил к мужику и изо всех сил врезал ему ногой в мягкое брюхо, а потом, не останавливаясь - уже удобно согнувшемуся - засадил правым коленом по зубам.
…Через несколько минут Ирка с залитым кровью лицом повела со двора корчившегося супруга. Тот тихо постанывал, держась за живот, и выхаркивал содержимое своего желудка.
Ирку было жалко. Однако Чуб понимал, что любая нормальная женщина не может не мечтать о том, чтобы хоть раз в жизни её мужу надавал по морде бывший любовник. Ему даже почудилось во взгляде уходившей Ирки некоторое параллельное движение мысли...
Как бы там ни было, а, усевшись за стол, запыхавшийся Чуб во встрёпанном костюме и Машка с изгвазданным в крови подолом свадебного платья - каждый по-своему - ощутили нечто наподобие усталого удовлетворения.
Серьёзной обиды на жену у Чуба возникнуть не могло. Оттого что, по крупному счёту, вовсе не удалившаяся со свадьбы Ирка явилась причиной скоропалительной бабьей драки, а Машкино невысказанное понимание мужской сути, проще которой мало что можно отыскать на свете. В свете живого примера это выглядело так, что Чубу хотелось попробовать не только каждую более-менее симпатичную представительницу слабого пола, появлявшуюся в его поле зрения, но и каждую женскую конструкцию приемлемого вида, возникавшую у него в мыслях. К сожалению, осуществить желаемое он не имел вариантов - разве только во сне, да и то далеко не всегда. Оставалось за неимением выбора довольствоваться реальной возможностью в лице Марии…
Так они и сидели теперь бок о бок за свадебным столом, думая каждый о своём - разговаривали с гостями, отвечали на разносторонние улыбки, выпивали и закусывали… Потом Чубу в голову пришло новое соображение.
- Слышь, Маш, - шепнул он, склонившись к её уху, - давай сходим в хату, посчитаем, сколько нам сегодня денег надарили.
- Давай, - радостно согласилась она.
Взявшись за руки, они направились к дому.
А за их спинами вновь играла музыка. Подогретые алкоголем женщины, горделиво встряхивая грудями, подпрыгивали и кружились в радостно-истерических ритмах современной эстрады; а мужчины норовили прижаться к ним разными частями скрытых потной одеждой тел и, пуская дым ноздрями, с обманчиво-отрешёнными лицами давали волю своим фантазиям, словам и пальцам…
***
Поднос с конвертами лежал в спальне, на прикроватной тумбочке.
Усевшись на кровать, Чуб надорвал первый конверт и обомлел: тот был пуст. Машка лихорадочно надорвала второй конверт - в нем тоже содержалась пустота... С третьим конвертом Чубу немного повезло: в него оказались вложены две сторублёвые купюры.
...Когда все конверты были распечатаны, выяснилось, что в половину из них денег и не думали вкладывать, а содержимое всех остальных суммировалось в размере четырёх с половиной тысяч рублей.
- Вот падлы скопидомные! - с трудом веря своим глазам, Чуб даже спал с лица от огорчения. - Гости, мля! Это ж они пожалели денег нам на подарок. А раз без конверта не обойтись, то видишь, что придумали! Чтобы на халяву попить-пожрать!
- Да мы на свадьбу, считай, в двадцать раз больше потратились, чем они тут надарили, - горестно согласилась Мария.
- А вот сейчас - как выйти да как попереть всех со двора, чтобы знали, как, мать их, дураков из нас делать!
- Да ты что, Коленька, так нельзя. Мы ведь не знаем, кто из них по-честному деньги нам подарил.
- А всё равно это копейки! - возбуждённо сжав кулаки, выхрипел Чуб пересохшим горлом.
- Нет, миленький, не надо скандалить, - сказала Мария, погладив его вздрагивавшие от нервов колени. - Ничего уж теперь не поделаешь: пусть себе едят-пьют...
Оба помолчали. Наконец он вздохнул:
- Та, ладно, ё... Пойдём тогда и мы с тобой выпьем.
Они вернулись к столу. И Чуб выпил, не закусывая, две рюмки самогона подряд. И, может, напился бы с горя, потому что на душе у него было всё перепутано, смутно и невнятно. Но помешало внезапное обстоятельство: из курятника раздались испуганное кудахтанье, хлопанье крыльев и женский визг, тотчас перекрытые свирепым мужским криком:
- За-а-амо-о-очу! Обоих! Но сначала тебя, блярву такую!
Это был голос Витьки Козлова.
Все бросились к курятнику. Навстречу, на ходу натягивая брюки, вылетел Мишка Кошелев с сумасшедшими от страха глазами:
- Я не виноват! - оправдывался он пришибленным голосом. - Я не хотел! Она сама!
В полутьме птичьего жилища, прижав полуголую Таню к саманной стенке, Витька водил перед её лицом столовым ножиком и - то почти выкрикивал непреодолимыми словами, то переходил на полумёртвый шёпот:
- Это что за позорище на мою голову?! Я тебя второй раз за день с-под чужого мужика вытаскиваю! Не, ему я ничего не стану делать, пусть живёт, сучок! Теперь я знаю: они все не виноваты, мужики-то! Это ты, проститутка, сама на каждого подряд вешаешься! Вот я сейчас тебя за это чикну по горлянке, и некому станет нервы мне трепать...
С перепугу кто-то из мужиков крепко вмазал Витьке кулаком в челюсть, и тот рухнул кулём на мягкий куриный помёт.
- Витечка! Что они с тобой сделали?! - тут же бросилась к нему Таня. И, подняв заплаканное лицо, заголосила:
- Зачем вы так с ним, изверги?! Так же убить можно! А он меня любит! Он же добрый, он мухи не обидит, просто грозится спьяну, а завтра будет плакать и прощения просить! Зачем вы его так?!
Набившаяся в курятник толпа растерянно попятилась… Все, крякая и переглядываясь, медленно выбрались на свежий воздух и вновь расселись за столом.
Более ничего чрезвычайного не происходило. Таня увела мычавшего и ничего не соображавшего Витьку домой. Гости пили и ели, и постепенно некоторые даже стали забывать, по какому поводу здесь собрались; но веселья от этого не убавлялось. Один раз тамада пристал к Чубу, объясняя ему, что в соответствии с каким-то обычаем тот должен выпить вина из туфельки невесты, но отец торопливо зашептал:
- Не пей, они развалятся, это китайские.
- Ты о чём, батя?
- О туфельках.
- Ну и что с того, что китайские? - не понял Чуб.
- А то, что их в Китае делают из бумаги, для похорон, а здесь, в станице, люди на свадьбу берут, потому что - дёшево.
Тамада Егор Палыч тоже это услышал. И, проявив профессиональную деликатность, испарился… Чуб забоялся, что и Машка услышит; но она, слава богу, была занята болтовнёй с кем-то из девчат, потому сведения о негодном качестве своей обуви пропустила мимо ушей; а самому Чубу вопрос о китайском контрафакте, в принципе, был безразличен.
По мере того, как вечер угасал, постепенно затухали и гости. Не унимался только батя, без конца рассказывавший одну и ту же историю о том, что, когда он служил в Ростовской области, случилось ему ехать в одной электричке с пьяным дядькой. Дядька направлялся к родичам на свадьбу и вёз в мешке живую свинью: сначала он сидел на лавке, потом прилёг на неё, а когда вагон качнуло - и вовсе свалился на мешок со свиньёй. Та с перепугу ужасно завизжала, а люди не поняли, что за крики, в панике сорвали стоп-кран и повыметались из вагона. Когда пассажиры разобрались, что к чему, и вернулись на прежние места, то увидели дядьку, спавшего в обнимку со свиньёй... Ничего смешного в этой истории не было, Чуб сколько жил, столько и слышал её от бати. Но старый пенёк отчего-то каждый раз, когда её рассказывал, жутко хохотал...
И ещё стойко держалась одна дряхлая бабулька с собранными в тяжёлый узел седыми волосами - дальняя родственница по материнской линии, явившаяся на свадьбу с белой болонкой на верёвочном поводке. Она одержимо расхаживала вдоль стола, выгребая в огромный целлофановый куль из тарелок у всех зазевавшихся недоеденные кости и куски мяса. И, не меняя терпеливого, как у дрессированного животного, выражения лица, приговаривала без умолку:
- А это собачке будет еда, усё равно ведь выкидать заздря нехорошо, в природе никакие вещи не должны оставаться без применения, особенно пищевые продукты, которые ещё годные для пропитания братьям нашим меньшим, они, животинки, существа безответственные, а тоже пищеварительну потребность имеют, отчего ж об них забывать, это нехорошо, не надо забывать, жить каждому охота в сытости, и собачке, и кошечке, и любой козявке, вот я этот кусочек возьму, раз он вам не нужный, пусть моей собачке будет еда, она любит мясцо и косточки, даром, что скотинка бессловесная, а тоже соображение имеет не хуже нашего, они, животные, тоже богом созданные, как и мы, и тоже питаться желают, чего с них взять-то, ...
Болонка, жалобно взвизгивая, уже почти волоком тащилась вслед за ней, поскольку нетрезво державшиеся на ногах танцующие пары намертво поотдавливали ей лапы. Однако бабулька не обращала на это внимания. Невесть какая норма костей представлялась ей удовлетворительной на текущий вечер, но своего занятия она не оставляла до самого конца свадьбы.
Случился момент, когда сидевший напротив молодожёнов троюродный брат мужа материной сестры поднял голову со скатерти и, понаблюдав за шнырявшей бабкой, обратился к Чубу:
- Правильно, между прочим, делает старуха. Мясо лучше иметь в объедках, чем в собачатине.
- В каком смысле? - не понял Чуб, чувствуя, как его нутро наполняется несообразным случаю беспокойством. - На что намекаешь?
- А на то, шо нынче у нас на базаре половину собачатины вместо нормального мяса продают.
- Не может быть, - встрял сидевший рядом батя. - Его же проверять должны.
- Значит, подмазывают тех, хто проверяет. Я знаю, потому как сам недавно по заказу цыгана Яшки пятерых бродячих кобелей добыл со своей двустволкой. Он мне полцены за них даёт, а потом дешевше других на базаре торгует.
- Так я же… - отец, икнув, схватился за живот. - Я же у Яшки вот это мясо и покупал... Вдвое, говоришь, меньше даёт? Сколько же, если конкретно?
- Так... позавчера рассчитывались по сто девяносто рубчиков за килограмм.
- Точно... - язык у бати уже заметно заплетался и слова давались ему с трудом. Однако он пересилил себя для последнего возмущения:
- Я у него по двести восемьдесят брал. Ещё радовался, что повезло на такую дешевизну нарваться!
- Ничего, - успокоил сосед. - Собачачье мясо - это не самое страшное, что можно представить. Оно даже считается полезным от некоторых болезней.
Но батя уже не слушал соседа. Зажав ладонью рот, он с полуостекленевшими глазами побежал в огород стравливать неудовлетворительную пищу из желудка.
…Чуб и притихшая Машка успели выпить по три рюмки к тому моменту, когда отец вернулся с мокрым лицом и растолкал вновь захрапевшего на скатерти дальнего родственника:
- Слышь, ты... это... насчёт мяса, что оно от Яшки, собачье - никому только не рассказывай, ладно? Чтобы меня по всей станице не припозорили.
Однако родственник непонимающим взглядом посмотрел куда-то далеко сквозь него, выдал несколько бессмысленных свистящих звуков и, заулыбавшись, тяжело уронил голову в хмельной сон.
Кто-то необязательной рукой выключил магнитофон, и после короткой заминки несколько голосов, мужских и женских, затянули в залихватском ключе:
Гей, наливайте повнії чари,
Щоб через вінця лилося,
Щоб наша доля нас не цуралась,
Щоб краще в світі жилося.
Щоб наша доля нас не цуралась,
Щоб краще в світі жило-о-ося!
К хору присоединялись новые голоса, и он быстро набирал силу. Гости сидели, открывая рты и раскачиваясь из стороны в сторону. Эти движения были мерными и слаженными, как у гребцов в многовёсельной лодке; все очень старались, словно ощущали свою вину в том, что из-за обилия выпитого не могли ходить вдоль песни, подчёркивая важные моменты яркими танцевальными движениями.
Сразу с нескольких сторон донёсся растерянный брёх окрестных собак, не способных понять густого человеческого веселья. Но людям это было всё равно; они не собирались обращать внимания на скудомозглых животных.
За первой песней последовала вторая. За ней - третья…
***
Праздничное мероприятие близилось к финалу.
Гости продолжали петь, но они уже явно выдохлись. Голоса звучали с нараставшим разнобоем и помехами посторонних реплик, точно вода, с тучами брызг перескакивающая через каменные голыши на речном мелководье. Каждая новая песня, бодро начавшись, быстро теряла силу, сдвигалась в заунывный темп вопреки жизнеутверждающему содержанию и едва добиралась до своего конца. Наконец Василий Трясобабенко, один из двоюродных дядьёв со стороны матери, свалился со стула и вместо того, чтобы подняться с земли, принялся в лежачем положении громко смеяться над своей неловкостью. Это словно послужило сигналом к завершению веселья: вместе с последней - недопетой - песней, к радости новобрачных, дотлела и вся свадьба, подобно покинутому небрежными туристами скудному костерку на лесной поляне.
Ещё минут пять расходились пьяные гости - с многоречивыми прощаниями и слабоубедительными попытками оптимистических пожеланий. Одного за другим их проглатывала ночь, наполненная трескотливой перекличкой кузнечиков и серебристым лунным светом. До тех пор, пока, наконец, не осталось никого, кроме виновников торжества и их родителей.
- Фу-у-ух… - выдохнула Мария.
- Притомилась? - полувопросительно-полунасмешливо проговорил Чуб, пристроив ладонь ей на зад с не требовавшей расшифровки заурядной мужской мыслью.
- Ага, как будто целый день на огороде вкалывала, - подтвердила она. - Никогда бы не подумала, что радостное событие может довести до такой усталости.
- Ещё бы, - сказал он, чувствуя себя тоже вымотанным до предела. - Целый день перед бесполезными людьми выцветаться, тут любой охренеет и будет к ночи валиться с копыт.
- Почему перед бесполезными людьми?
- Да потому что жмоты большинство из них: ишь, экономы какие, на деньги поскупились, - напомнил ей Чуб их общую обиду. - А жрали и пили каждый в три горла!
- А-а, вон ты о чём. Действительно, нехорошо получилось.
- Это кому как, Маша: нам с тобой, конечно, нехорошо, а им - ещё как хорошо! Погуляли на свадьбе на халявку, чем плохо?
- Да уж. После такого трудно доверять людям.
- А я им никогда особенно-то и не доверял. Но что они окажутся до такой степени сволочами - этого всё-таки не ожидал.
- И я тоже не ожидала… Грустно, Коленька…
Впрочем, долго огорчаться в такую ночь Мария не планировала. В спальне она мигом отбросила пустяковые угрызения ума в сторону, улыбнулась чему-то глубоко женскому, скрытому от сторонних глаз, и приблизилась вплотную к Чубу. Который, к слову, давно заметил, что его невеста имеет обыкновение в разговоре подсовываться вплотную к собеседнику - вероятно, ради собственной уверенности в его ответном внимании. Как ни странно, упомянутая манера не раздражала Чуба… Однако в данный момент интерес Марии простирался дальше обычного разговора. Она на несколько мгновений крепко обвила руками шею своего скороиспечённого мужа, потёрлась щекой о его шею; потом внезапно отстранилась - и сильным толчком опрокинула его на возбуждённо всхлипнувшую кровать:
- Ну вот и всё! - объявила она с торжественной решительностью, подобно командиру, сообщающему бойцу, что тому приказано геройски заткнуть собственноручным телом вражескую амбразуру.
- Чего это - всё? - слегка растерялся Чуб, ощутив короткий позыв чем-нибудь отгородиться от сияющего взгляда Марии. - Как это - всё?
- А так и всё, что теперь ты - окончательно мой!
- Я сам себе свой, - буркнул он осоловело, не испытывая никаких особенных желаний. - А твой - только отдельными местами.
- Ничего, мне на сегодня и этих мест пока достаточно. Я долго ждала, а теперь хочу быть счастлива - прямо сейчас!
Договаривая последние слова повышенным от нетерпения тоном, она стала быстрыми пальцами стягивать с Чуба одежду. Затем несколькими ловкими движениями, точно фокусник, скинула с себя свадебное платье, бросилась на супруга, пока слабо представлявшего себя в зависимой роли, - и жадно прильнула губами к его губам.
Переходного момента он не уловил. Просто обнаружил себя лежащим сверху: он раскачивался на Марии спокойно и ритмично, как будто её горячее тело превратилось в лодку, ласково подбрасывавшую Чуба на морских волнах. И ему было уже всё равно, куда плыть. Главное, чтобы подальше от берега, и чтобы не возвращаться в своё прежнее сознание…
ГЛАВА ПЯТАЯ
Полагавшиеся на свадьбу три дня отгула пролетели незаметно, и Чуб снова вышел на работу.
Само собой, он, как и все нормальные люди, предпочёл бы сидеть в костюме где-нибудь в офисе и создавать видимость трудовой деятельности, а не вкалывать на заводе. Но подобная перспектива могла улыбнуться Чубу разве только в удачливом сне. А потому мечтать о ней не имело смысла. Существуют вещи, с которыми человеку приходится смиряться; впрочем, при достаточной обвычке - без особенных затрат ума и нервов.
Трудовой процесс на консервном заводе даже описывать не стоит, поскольку нет в нём ничего увлекательного, лишь монотонное махание деревянной лопатой да настойчивый дух медленно подгнивавших в воде яблок. Так было и будет продолжаться ещё многие десятилетия - до тех пор, пока людей не заменят механизмами, не знающими скуки, не требующими зарплаты и прочих излишеств. Однако подобное наступит не скоро, может быть, вообще не здесь, а в каком-нибудь параллельном времени, недоступном ощущениям обыкновенного человека. Или, как минимум, при коммунизме, который большинство трудящихся считает теперь недостижимой фантазией и глупостью.
Чуб не ощущал в себе тяги к приобретению каких-либо постоянных привычек и умений. Но к трудовым будням на заводе, тем не менее, он довольно быстро притерпелся. Умориться на такой работе было трудно, зато время теперь текло не бесцельно и приносило денежное содержание - пусть не настолько большое, как хотелось бы, однако вполне удовлетворительное в плане пропитания и прочих сиюмоментных потребностей. Это худо-бедно устраивало и Чуба, и его предков, и окружающую общественную массу, не желающую кормить никого бесплатным образом. Трудиться с душой Чуб отродясь не умел, отчего старался по возможности не насиловать себя чрезмерным энтузиазмом. Но работать дуром ему было не привыкать, особенно после армейской службы. Не любил Чуб - как это заведено у некоторых умников - сомневаться в том, что он находится в правильное время и в правильном месте. А мысли о возможности каких-либо вероятностей и улучшений, касающихся его вялотекущей персоны, приходили к Чубу довольно редко и не очень настойчиво, бороться с ними не составляло никакого труда.
Порой, подгоняя яблоки в воде размеренными движениями деревянной лопаты, Чуб совершенно забывал о времени: вспоминал разные эпизоды из свого прошлого, размышлял о малозначащих сиюминутных пустяках или придумывал эротические приключения, которые ему хотелось бы, чтобы с ним произошли - и рабочие смены пролетали незаметно.
Дома всё оставалось по-прежнему: батя балдой груши околачивал, разве что иногда ковырялся в огороде и ходил на рыбалку, а Мария с матерью хлопотали по хозяйству. Все были довольны и настроены на долгую обыкновенную жизнь, какой желает для себя практически любой человек, если только он не совсем ненормальный. И, хотя придурков сейчас на свете немало, однако он, Николай Чубарь, более привыкший, когда его кличут Чубом, в сумме с молодой женой и ещё, слава богу, не докатившимися до полного маразма родителями, ни о каких приключениях для себя мечтать не собирались, а существовали тихо, как полагается мыслящим организмам гордой казачьей национальности, не ввязываясь в митинги и демонстрации, не участвуя в политических движениях и забастовках, а только изредка обсуждая телевизионные новости да по вечерам, за ужином, высказывая друг другу недовольство правительством и общим мироустройством. Впрочем, до драк, как в некоторых семьях, не доходило.
С Марией Чуб держался сурово, как полагается главе семьи (предков он в расчёт не брал, а заботился о будущем, когда жена останется единственным числом в его подчинении). Кого-кого, а себя Чуб не относил к категории мужей, способных нестись сломя голову через край света, чтобы выполнить мельчайшее желание супруги, услужить ей и распахнуть двери для новых удовольствий или ещё каких-нибудь фантазий несвободного женского разума. И, конечно же, он не находил ничего изумительного в том, что Машка, понимая его мужскую гордость, старалась не перечить даже по пустякам.
В общем, если глядеть незамутнённым оком, дела его обстояли неплохо. Дни, подобно звеньям цепи, тянули друг друга из будущего в прошлое равномерно и привычно - даже, можно сказать, буднично. Мираж грядущих лет не манил Чуба разноцветным переплетением затейливых узоров: более-менее ровная линия, которую он спокойным умом представлял позади себя, вполне устраивала его и в дальнейшем - вполне достаточно, если она не оборвётся и не завяжется узлом, пусть себе дорисовывается тихоструйным образом, без перегибов и разрывов, как можно дольше, до самой старости.
***
По ночам, во сне, Мария часто разговаривала - негромко и нежно, однако бессвязно. А Чуб, если ему случалось не спать в такие минуты, тщетно прислушивался к супруге в надежде уловить хотя бы тени конкретных фактов. И досадливо гадал, из каких золотых грёз приходят к его спутнице жизни эти слабовменяемые призраки звуков, упорно не желающие превращаться в действительные слова, которые способен переварить человеческий разум.
В идеале завершающей точкой любого начинания должно быть чувство внутреннего удовлетворения. Но Чуб такового не испытывал в отношении своего перехода из холостого в женатое состояние. Чему, впрочем, нисколько не удивлялся. Ибо свадьба не являлась его собственной задумкой, которую он вынашивал бы и лелеял загодя в сокровенной прохладе душевных тайников, как это обыкновенно происходит у других людей с более мягкими сердцами. Однако и негативных ощущений по данному поводу у него не возникало. Всё двигалось нормальным путём, да и ладно. Тихой сапой Мария вошла в повседневную норму его жизни: постоянно под рукой, без проблем и требований, если надо что-то принести и подать, то принесёт и подаст. Как воспитанная собака. Точнее, лучше собаки, поскольку животину ещё надо дрессировать, кормить и выгуливать - не то убирать за ней дерьмо, когда нагадит во дворе. А Машка кормилась самостоятельно, за родительским столом, в дрессировке не нуждалась и ежедневного выгула не требовала. Зато её можно было в любое время дня и ночи затянуть в постель и трахать как сидорову козу, чего не скажешь о собачьем роде, который привлекателен лишь для извращённой части населения, к коему Чуб себя причислять не пожелал бы ни за какие деньги, разве только под пыткой, да и то не от души.
…Иногда, оставшись один в своей комнате, Чуб поднимал взгляд к потолку и, увидев там паука, устремлял в его сторону вежливую мысль нейтрального порядка:
- Привет, Тимофей! Вона какие дела: жисть продолжается. Лично я уже и ожениться успел. Нормально, да? А как нынче живётся-пережёвывается паучьим представителям?
Каждый раз он незамедлительно получал ответное соображение. Например:
- Нормально. Только мухи, падлюки, всё хитрее становятся: целую неделю дразнятся, рядом шлындрают, а в паутину, гадины, идти не хотят! Ничего, я дождусь, у меня терплячка такая, что ты и представить себе не сумеешь: от голода усохну, а всё равно дождусь-докараулюсь!
Или - наоборот:
- И не спрашивай, Николай, полное блаженство, а не жизнь! Вчера смачная мушонка поймались мне, а сегодня - ещё пожирнее вчерашней туша угодила в тенёта. Я, наверное, с ума сойду от радости, пока успею их как следует обработать для консервации. Так что лучше не сотрясай воздух словами, забот полно, не до тебя сейчас!
К сожалению, своей супруге Чуб забыл рассказать об их обоюдном членистоногом сожителе. И Машка как-то раз, занимаясь уборкой в мужнино отсутствие, уничтожила паука одним ударом свежесвязанного тугого веника. Разумеется, без злого умысла - обычным мимоходовым движением, в пылу домашней работы.
На следующий день, обнаружив отсутствие Тимофея, Чуб осторожно выведал о порядке событий. И, утвердившись в понимании смерти паука, коротко поогорчался факту, но скандалить из-за мизерного существа постеснялся. Тем более что и смысла никакого не видел в расходовании нервных клеток, раз Тимофея всё равно не воротить обратно к цельному образу.
В остальных вопросах жизнь струилась по своему стабильному руслу и не вызывала крупных нареканий. Чуб отдавал себе отчёт в том, что не имеет способности черпать мысли из недоступной глубины мира; оттого был вынужден руководствоваться в каждодневных действиях соображениями чисто материального порядка, без скидок на чувства и прочие моральные категории.
На первых порах Чубу случалось терять настроение из-за того, что кто-нибудь из знакомых с неловкой регулярностью упоминал ему о многообразном интимном прошлом Марии. Это неприятно царапало самолюбие. Вдвойне обидным казалось то мутное обстоятельство, что до свадьбы ведь ни о чём не докладывали, выжидали своего часа, стервецы! Однако Чуб старался держать себя в руках. Ничем внешне не выказывая естественной мужской досады, он деревянными губами сообщал доброхотам, что всё знает о Машкиных похождениях, зато теперь она стала хорошей женой и налево глядеть не собирается. Так что в скором времени его перестали беспокоить по данному поводу, и досада уступила место более благоприятному распорядку мыслей. Хотя, разумеется, за спиной Чуба перешёптывались, он догадывался. Тут уж никуда не денешься: людей хлебом не корми, только дай им поперемывать чужие косточки в мутной воде. Впрочем, Чуб старался об этом не думать, и у него чаще всего получалось.
***
Время от времени родители возобновляли свои приставания насчёт будущих наследников. Особенно мать, которой не терпелось понянчить внуков:
- Неужели вам не хочется потискать ребёночка? - зудела она Чубу и Машке, делая круглое лицо, точно готовилась по первому сигналу расплакаться и засмеяться одновременно. - Неужели не мечтаете переодевать его в распашонки, ползунки и разные костюмчики? Водить за ручку по двору? Кормить из ложечки?
Впрочем, батя тоже не оставался бессловесным и старался вносить своё мнение весомыми категориями:
- Хватит, нагулялись по всем четырём сторонам, - бормотал он с настоятельным лицом. - Чтобы пускать по ветру своё семя, на это присутствия ума не требуется. А вы попробуйте расплодиться внутрисемейно, как полагается сознательным гражданам! Не то демография в стране окончательно оскудеет, и все тёплые места тут займут иностранные гастарбайтеры и другие разные агрессоры, - как тогда станете жить, под чужеродной пятой? Кому наследство передадите?
Чуб обычно в спор не вступал - крепился, отмалчиваясь. Дети казались ему символом неопытной любви и остаточными брызгами удовольствия, а пользы от них никакой он не пытался представить даже в страшном сне. Чуб не задавался вопросом, как найти своё продолжение в будущем, ему хватало и настоящего, в котором он вполне благополучно существовал без потомства. Правда, со временем он понял, что родители не отстанут, и вопрос угрожает, поднявшись в полный рост, обернуться крупной ссорой между поколениями. Всё чаще старики доводили его своим нытьём до белого каления.
- Вот сами и рожайте, раз вам нечего больше делать! - однажды в сердцах рявкнул он. - А я и на самого себя пока зарабатываю маловато. Вот если б вы были богатыми - тогда другое дело! Насле-е-едников им подавай! Ишь какие щирые! Телевизора насмотрелись, да? Где оно, наследство-то ваше? И кому потом прокармливать ваших наследников - мне? Нашли дурака!
Выпалив это, он яростным шагом удалился в спальню. Сел на кровать, снял тапочки и, не раздеваясь, повалился на спину.
Следом приплелась Мария. Присела рядом. И, повздыхав немного, проговорила робким голосом:
- Зря ты так, Коля. Они ведь не знают, что я не могу родить ребёночка.
- А вот взяла бы и сказала им, - зло процедил Чуб, глядя в потолок.
- Нет, я не могу, - тихо прошелестела она с видом безвинного человека, которого представители чуждого закона после долгого преследования, наконец, загнали в угол для жестокой расправы.
- Почему же не можешь? - настроил он глаза под преувеличенно-непонимающим углом в её сторону.
- Неудобно мне рассказывать о таком.
- Подумаешь, неудобно! Вот рассказала бы один раз, пусть и неудобно было б, - зато меня больше не доставали бы с этой дитячьей проблемой. Надоело, блин!
- Ну хорошо, если ты так хочешь, то я скажу им, - потупилась Мария. - Только, боюсь, тогда мама твоя… наша… станет хуже ко мне относиться.
Чуб поразмыслил с полминуты. И дал задний ход:
- Ладно, не говори. В самом деле, ещё неизвестно, каким боком обернётся это признание. Может, станут бухтеть шибче прежнего… Нет, ну до чего же приставучие: «семья без детей - не семья», «ребёнок - это радость в доме»… Осточертела их шарманка! Думаешь, если б ты была способная рожать, то я прям-таки сразу дитё завести захотел? Шиш с маслом! На хрена мне оно сдалось? А если б урод какой-нибудь родился? Сейчас, говорят, такое часто случается. И что тогда делать, с уродом-то? Это ведь ещё хуже, чем без детей, верно?
- Верно. Живут люди и без детей - и ничего. Я знаю много таких семей. Любят и уважают друг друга.
- Вот именно. У меня тоже куча женатых знакомых, которых бездетная жизнь не парит вообще. У дядьки Гриши - он через три двора отсюда живёт, вниз по улице, - случай был: полюбовница залетела, так он потребовал аборта. Хотя сам сколь раз говорил мужикам, что его жинка не может рожать, потому что хворая по женской части.
- Ага, ещё неизвестно, как лучше. Вон, у меня соседка шестидесятилетняя - я как-то раз спросила: «Тёть Поля, не переживаете из-за того, что детей у вас нет?» Куда там! «В молодости, - говорит, - переживала. Боялась, что муж живёт со мной из жалости, а сам хочет ребёнка. Предлагала ему погулять на стороне, чтобы какая-нибудь краля родила ему малыша. Но муж, слава богу, отказывался… А сейчас, наоборот, страшно довольна своей бездетностью: нервы никто не мотает, живу в свое удовольствие».
- Насчёт погулять на стороне - это она молодец, - оживился Чуб. - Правильная тётка, завидую её супружнику!
- На себя примеряешь? - ткнула его кулаком в бок Мария. - Кобель!
- Нет, ну я же просто так, я ведь шуткую, - скривившись в игривой улыбке, Чуб обхватил жену правой рукой за талию и, потянув к себе, повалил её на кровать. Мария немного поёрзала, принимая удобное положение и, притулившись щекой к его плечу, продолжала:
- А ещё тёть Поля рассказывала: «Есть у меня два брата, один сейчас живёт в Краснодаре, а другой в Ростове. У каждого - по взрослой дочери. Недавно приезжали оба брата в гости. Спрашиваю у одного: «Как там твоя Алёнка?» Он в ответ: «Алёнка за год два раза позвонила, один раз забежала зимой - замёрзла сильно. Так что почти ничего не знаю о ней…» Спрашиваю у второго брата: «А у твоей Оксанки как дела?» Он хмурится и досадливо рукой машет: «Хреноватые дела у Оксанки. Расписалась со старым уродом, который старше меня на несколько лет. Урод этот вместе с Оксанкой просадил в казино три миллиона рублей - а деньги, между прочим, брали в кредит в банке, квартиру собирались покупать. Теперь банк из них деньги пытается вытрясти, а они прячутся от вышибал по друзьям и знакомым»… Вот и расти после этого детей. Чем таких - лучше вообще никаких не иметь.
- Да уж, многие старики видят своих взрослых детей, которые разъехались по другим городам, раз в два-три года, когда те приезжают просить деньги.
- Так и есть. Мой дядя Игорь - брат отца - видится со своими сыновьями не чаще, чем раз в год. Иногда, правда, разговаривает с ними по телефону. Дядя разведённый, и его первая жена, тётя Вера, уехала с сыновьями в Волгоград, когда они были ещё маленькими… Потом дядя Игорь женился на женщине с тремя детьми - от двух бывших мужей. И эти дети называют его папой. Вот как бывает!
- Чужих детей кормить тоже радости маловато.
- Дядя Игорь хорошо зарабатывает.
- Да сколько б ни зарабатывал - всё равно обидно… Вообще, мне это непонятно, хоть убей: почему у баб вечно мысли крутятся вокруг детского вопроса?
- Не знаю, Коль. Наверное, инстинкт материнский. Так уж природой устроено. И потом, если есть любимый человек, то от него хочется иметь ребёнка - интересно же поглядеть, какой он получится... Ну, мне-то и гадать нечего, я о таком стараюсь не задумываться.
- А если б могла родить - тогда задумывалась бы?
- Само собой. Чем я хуже других? Я ведь тоже женщина.
- И родила бы?
- А то как же… Нет, не сразу, конечно. Но потом, лет через несколько, родила бы.
- Вот это фокус! Я-то думал: тебе, как и мне, заводить ляльку неохота!
- Да я вообще так вопрос не устанавливаю: охота или неохота. Говорю же: просто стараюсь не задумываться об этом… А знаешь, Коля, всё-таки у нас с тобой есть выход.
- Это какой же?
- Мы можем усыновить ребёночка. Не сейчас, попозже: покрепче на ноги встанем - и усыновим, а?
- Ты что - дура? Я и своих-то не хочу, а тут - усыновлять. Сказанула!
- Зачем же сразу обзываться? Это сейчас ты не хочешь. И я пока не хочу, нам ведь с тобой некуда торопиться. Поживём ещё в своё удовольствие. А когда денег накопим да войдём в возраст, то и желание у тебя может появиться. И у меня тоже. Тогда и усыновим.
- Не хочу даже слышать об этом. Никогда у меня не появится такого желания.
- Разве ты наперёд можешь знать?
- Ещё как могу!
- Но почему? Откуда ты можешь представлять свои желания в будущем? Между прочим, говорят, в детском доме очень несладкая жизнь…
- Ха, несладкая! Да если хочешь знать, я в детстве иногда хотел, чтобы меня сдали в детдом.
- Правда? Странно. А я бы на такое ни за что не согласилась. Ты, наверное, не понимал: это же - навсегда расстаться с родителями…
- Так ото ж: я и хотел с ними навсегда расплеваться. Иной раз, когда батя меня отлупцует ремнём, спрячусь в сарае и мечтаю: вот бы сейчас хату подпалить, а дверь подпереть лопатой или бревном каким. Если б предки мои вместе с хатой сгорели - меня тогда точно отправили бы в детдом.
- Бе-е-едненький… - участливо растянула она слабозначительное для Чуба слово, точно подхватив первое, подвернувшееся ей на язык. Потом взъерошила волосы у него на голове, как это делают маленьким ребятишкам, желая продемонстрировать им своё расположение. И присовокупила по-женски незлободушно:
- Но ты не подпалил, молодец!
- А чего подпаливать задарма? - скривил губы Чуб. - Я, хоть и маловатый был возрастом, но соображал: батя всё равно оконное стекло вышибет, не останется сидеть в горящей хате. Так что никакого смысла, бесполезно было дёргаться.
Мария помолчала немного, переваривая услышанное. После чего махнула рукой и проговорила с философским ветром в голосе:
- А может, и правильно люди говорят: если не дал бог детей, значит, уберегает от чего-то… Знаю я одну женщину, она раньше вместе с моей мамой работала. Ей сейчас, наверное, лет пятьдесят… Была она когда-то замужем за военным, и с молодости - ну никак у них с детьми не получалось. Врачи сказали: бесплодие. Уж она лечилась везде, где только можно было - ничто не помогало. Потом обратилась эта женщина к одной знахарке... И забеременела! А через несколько месяцев её мужа отправили воевать в горячую точку, не помню уж точно куда, и там он погиб… У неё на нервной почве - срыв беременности, представляешь? Вот как оно: если уж не дано было несчастной женщине иметь деток, то и не получилось... Так что - может быть, бог меня уберегает от ребёнка… или ребёнка моего - от меня. Не знаю, стала бы я хорошей матерью или нет... Да чего теперь гадать…
- Правильно, нечего гадать. Из меня тоже хороший отец не получился бы. И на фига эти фантазии? Ну не может быть у нас детей - и ладно, и слава богу… А эти старые калоши заладили: насле-е-едника им подавай! На старости лет ста-а-акан воды некому будет поднести-и-и! Хрень какая-то!
- Насчёт стакана - и вправду, смешно. Рожать, чтобы было кому потом стакан воды подать? Тоже мне, проблема.
- Может, и пить не очень будет хотеться. А если что - я уж как-нибудь сам дошкандыбаю до крана... Или, вон, ты мне подашь… пивка холодненького…
С этими словами Чуб, посмеиваясь, привлёк жену к себе. Вдохнув запах её волос, ощутил внезапный прилив желания. И принялся стаскивать с Марии одежду…
***
На консервном заводе работать было бы тягомотно, если б не женщины. С ними оказалось интересно. Особенно после того, как вместо некрасивой Веры на сортировку поставили симпатичную двадцатилетнюю разведёнку Светлану. Была она очень заводная и компанейская - без конца бросала конвейер и бегала к Чубу, чтобы покурить вместе. Да и с Оксаной он подружился. Вскоре они втроём болтали о чём угодно, даже о самых интимных вопросах. Девчата частенько подкалывали Чуба по мужской линии, однако он всерьёз их заигрывания не воспринимал, хотя всё равно женское внимание поднимало его оценку в собственных глазах.
Иногда от нечего делать они принимались обсуждать не только личные, но и более отстранённые темы - например, телевизионные передачи или скандальные новости из жизни знаменитостей.
- Завидую я всем этим бездельникам, которые каждый день выцветаются по телеку, - сказала однажды Светлана. - Такие деньжищи лопатой гребут и ещё жалуются: то им не так и это не эдак… Вот погребли бы, как наш Коля, целую смену яблоки в холодной воде - тогда бы я посмотрела на них!
- Ну, деньги всё-таки не самое главное для человека, - отозвалась Оксана.
- А что же тогда? - удивилась Светлана.
- Нет, совсем без денег тоже, конечно, не проживёшь, - немного помедлила Оксана, собираясь с ответом. - Но я считаю, что есть вещи и поважнее: здоровье детей, близких… И своё собственное, конечно. А денег никогда много не бывает, не в них счастье.
- Ну да! Если дети здоровые, но ходят в порванных колготках и штопаных кофточках - разве это счастье? - не согласилась Светлана. - Я считаю так: даже если, не дай бог, в семье случается беда - ну, допустим, болезнь тяжёлая или ещё какой несчастный случай, - то с деньгами решить все вопросы намного легче. А если у тебя в кошельке пусто, тогда и мелкие трудности могут показаться величиной с гору. Рай в шалаше - он продолжается очень недолго… Вот считала бы ты себя счастливой, если б тебе реально было нечего надеть? Или не на что купить себе еды?
- Счастье не в деньгах, а в их количестве! - бодрым тоном вставил Чуб ни к чему не обязывавшую реплику.
- Ну хорошо, а как же любовь? - не желала сдаваться Оксана. - Уж её-то ни за какие деньги не купишь.
- Не купишь, но с ними всё равно проще, как ни крути, - безапелляционно заявила Светлана. - А когда в семье куча бытовых проблем, и ты пашешь, как лошадь, чтобы иметь хоть какой-то материальный достаток, - тут любые чувства способны зачахнуть. Да и здоровье, имея денежки, гораздо проще поддерживать в нормальном состоянии, и времени свободного имеешь побольше. А без здоровья и свободного времени - уже не до любви, разве не так?
- Может, в чём-то ты и права, - грустно проговорила Оксана, - однако душевное спокойствие - это все-таки не только деньги. Иначе богатые на жизнь не жаловались бы… Знаешь, это как болезнь: у богатых желания растут, всё им кажется мало… Вот у меня бывшая одноклассница есть - мы с ней, когда встречаемся, тоже спорим... У неё квартира в центре станицы трёхкомнатная, у мужа домина трёхэтажный, у обоих по иномарке, каждый год ездят отдыхать за границу - но всё остальное время, кроме этих поездок, оба вкалывают, как ненормальные, бизнес бросить не могут. Она такой жизнью недовольна, говорит: «Никакого продыху нет, приползаешь домой, как выжатая мочалка, даже на секс сил не остаётся, плюхаешься в постель - и спать»... Я её понять не могу: «Ну чего тебе не хватает? - спрашиваю. - Посмотри вокруг - ведь большинство людей живёт в сто раз хуже! Можно ведь иногда и передохнуть, пожить в своё удовольствие». А она считает, что так рассуждать могут только дуры блаженные и твёрдо уверена, что нужно зарабатывать ещё и ещё. Хочет застраховаться от кризиса, от старости, от бандитов, чёрт те знает от каких ещё неожиданностей…
- Да уж, если после работы остаётся время только на сон, то никакого богатства не захочешь, - усмехнулась Светлана. - Это удовольствие даже нищим доступно. Спи себе бесплатно. Наслаждайся - не хочу. Ну, это ты берёшь крайний случай, это действительно болезнь. А удовольствий себе можно придумать вагон и маленькую тележку. Вчера как раз была по телевизору передача про жён олигархов, которые живут на Рублевке - так они, блин, чуть не каждый день покупают новые наряды, устраивают приёмы… или могут, там, поехать мужской стриптиз посмотреть… А что, прикольно!
- Нет, мне мужской стриптиз смотреть было бы неинтересно, - поморщилась Оксана. - Подумаешь, раздеваются под музыку. Что я, парней голых не видела, что ли? Это для малолетних девчонок, им такое в диковинку.
- Хе, спасибо за комплимент, напарница - приравняла меня к малолеткам! А мне всё равно интересно: у стриптизёров, наверное, тела красивые, мускулистые…
- А хоть и посмотрела бы ты стриптиз - так что? Разве в этом счастье?
- Так ведь развлечения можно придумывать бесконечно. Сегодня стриптиз, а завтра ещё что-нибудь…
- Всё равно одних развлечений маловато для полного счастья, - покачала головой Оксана.
- Пусть маловато, но чего тут рассуждать, если мы даже этого не видим, с нашими-то зарплатами. Всех развлечений - телевизор да самогонка. А вообще, я вот какую вывела для себя формулу счастливой жизни, - с этими словами Светлана принялась загибать пальцы:
- Здоровье - это раз… Деньги - это два… Ну и, конечно, любовь - это три… Только и всего! Не знаю кому как, а мне вполне достаточно для полного счастья.
- Насчёт счастья помню одну историю, которую мне рассказывала бабушка. Во время голода дети в школе завели разговор, что бы было, если б случилось чудо, и каждому в руки упала булка хлеба. Вывод был у детей такой, что больше ничего и не надо, это казалось им пределом мечтаний. Но учитель, который слушал их разговор, сказал: «Человеку никогда не бывает достаточно. Дали хлеба - захочется намазать маслом. Намазали маслом - а почему бы и сахарком не посыпать сверху…» Я и сама такая: сегодня кажется, что мне денег нужно лишь столько, чтобы жить спокойно и ни в чём не нуждаться - а завтра, наверное, захочется ещё чего-нибудь… Вот люблю, например, себе шмотки покупать, у меня в магазинах всегда повышается настроение.
- Так это, Оксанка, у нас, женщин, наверное, у всех одинаково. Я тоже ужас, какая тряпичница. Хотя у меня вообще настроение повышается, когда появляются лишние деньги. Люблю транжирить!
- Чего же тут хорошего, Света? Если б ещё была возможность - тогда другое дело. А так - иной раз из старья приходится себе перешивать. Ох, как надоела эта нищета!
- Вот то ж... Нельзя, конечно, мерить всё одними деньгами, но они так облегчают жизнь... Если только они у тебя есть.
Оксана кивнула. И со вздохом заметила:
- Вся беда в том, что их вечно кот наплакал… А знаешь, есть такая пословица: счастлив не тот, у кого много есть - счастлив тот, кому хватает… Отшельники ведь тоже, наверное, по-своему счастливы. И монахи там всякие…
- Тогда самыми счастливыми по жизни должны быть алкаши, - вставил Чуб. - Бухарику меньше всех надо: купил бутылку - и радуется!
- Нашёл с кем нас сравнить - с алкашами, - Светлана погрозила ему кулачком. - А что делать тем, у кого есть другие желания, кроме бутылки? Нет, голубчики, лично я так считаю: раз уж деньги - обязательная часть нашей жизни, надо сделать так, чтобы их всем хватало. Как солнечного света, как воздуха, которым мы дышим.
- Тю! - воскликнул Чуб, которому подобное сравнение никогда бы не смогло прийти в голову. - И сколько же тебе надо - чтобы хватало? Если конкретно?
- Мно-о-ого, - мечтательно протянула Светлана. - Но вообще-то, если б мне сегодня раза в два увеличили зарплату, то я уже была бы счастлива.
- Ишь размечталась: раза в два! - не замедлила откликнуться Оксана. - По мне, так хотя бы в полтора раза увеличили - и то я была б счастлива.
- Да и в полтора раза тоже ничего, - согласилась Светлана. - Правда, я, наверное, ненадолго успокоилась бы, пока не привыкла. А потом захотелось бы ещё побольше…
И они все втроём рассмеялись.
Так - за болтовнёй со словоохотливыми напарницами - и пролетали рабочие смены Чуба на консервном заводе. Подобно плавным птицам, неприметно проскальзывавшим за горизонт каждого нового вчерашнего дня. Такое положение вполне устраивало всех, не только Чуба.
С тем, что бабы - народ болтливый, Чуб был согласен; однако эту черту слабого пола он не считал отрицательной. Ему нравилось слушать о чужой жизни. Светка и Оксана рассказывали ему разные разности о себе, ничего не стеснялись, словно он был не мужиком, а ещё одной их подружкой. И получалось совсем не утомительно, а даже любопытно вести с ними разговоры, особенно в ночные смены, когда всё начальство, кроме мастера, отсутствовало, и никто не мешал. Понятное дело, больше всего девчат занимали любовные переживания, о которых они, соответственно, и трепались без умолку - то с видом преувеличенной стыдливости хихикая, то делая туманные глаза или даже пуская отдельные слёзы от воспоминаний.
После месяца совместной работы Чуб знал о них, вероятно, больше, чем их собственные родственники; он уже мог ясно представить себе всю приватную биографию Оксаны и Светки.
…У Оксаны первые опыты на личном фронте складывались неудачно. Началось с того, что однажды она пошла в гости к школьной подруге, имевшей отцом полного пьяндалыгу; а у того как раз находилась в гостях компания его дружков. Девочки сидели в одной комнате, а эта пьянь справляла застолье в другой. И отец вдруг позвал к себе подружку Оксаны. Она ушла. И вскоре из той комнаты послышались крики: подруга звала на помощь. Оксана побежала узнать, что случилось. Но пьяные мужики, вышедшие навстречу, её туда не пустили, а схватили и потащили по направлению к дивану, расстёгивая брюки...
Их было четверо, этих алкашей. Они до того допились, что на следующий день ничего не помнили... Мать подруги, когда обо всём узнала, своего мужа-пьяницу выгнала из дому. Но Оксане от этого было не легче.
Дома она ничего не сказала, потому что родители у неё приличные люди и дочку свою любят, они бы такого не перенесли. Однако сама она ещё долго переживала из-за того, что её сделали женщиной четверо случайных алконавтов; она, конечно, мечтала, что это произойдёт совсем не так...
Было Оксане тогда шестнадцать лет. Она решила, что надо поскорее выходить замуж, раз уж такое случилось, и стала встречаться с парнем, который был на шесть лет старше неё. Он служил в милиции. Само собой, блюсти девственность уже необходимость отпала, поэтому всё у них было по-взрослому, только не в постели, поскольку оба не имели собственного жилья: секс у них изредка случался в служебной машине того парня; он договаривался с друзьями, с которыми заступал на смену, и мужики на короткое время оставляли влюблённую парочку наедине в стареньком «УАЗике». Но и тут на её голову свалилось новое несчастье. Молодой милиционер как-то раз вздумал похвастаться и, в шутку приставив пистолет к виску, нажал на курок. А оружие почему-то было снято с предохранителя. Произошёл выстрел, и бедняге снесло полчерепа. Прямо на глазах у Оксаны, в том самом «УАЗике».
После этого она окончательно стала считать себя невезучей. Несколько раз пробовала начать встречаться с парнями, но всё как-то быстро обламывалось, даже до постели не доходило.
А с замужеством у неё вышла совсем неожиданная история. По соседству с ней жил пацан, старше неё на год, звали его Олегом. Они с детства терпеть не могли друг друга. Олег вечно колотил её, издевался, унижал. В общем, полный негатив. После школы Олега забрали в армию, но Оксана этого не знала - исчез с глаз, да и ладно... Прошло некоторое время. Однажды поздно вечером она возвращалась с вечеринки и встретила Олега, пьяного; он как раз недавно дембельнулся и был голоден насчёт женщин. Олег, как встарь, поколотил её, а потом затащил в кусты и изнасиловал... Оксана сначала хотела заявить в милицию, но быстро передумала: кому охота приобретать дурную славу на всю станицу… А потом она поняла, что залетела. Пришлось рассказать обо всём родителям. Отец с матерью в ярости побежали разбираться к предкам Олега - а те, чтобы спасти сына от суда, предложили сыграть свадьбу. Олегу тоже некуда было деваться, и он согласился.
Оксана сама не знает, почему она не протестовала, когда всё за неё решили родители. Ведь могла сказать твёрдое «нет» - и никто не сумел бы принудить её к браку. Но она не сказала. Наверное, потому что очень хотела ребёнка, а как же ему расти без отца... Короче говоря, расписали их в ЗАГСе, и стала она жить с Олегом. В положенный срок у них родилась дочь. И тут всё изменилось. Олег оказался заботливым отцом, он теперь в ребёнке души не чает. Оксана тоже ощутила, что в ней проснулось какое-то доброе чувство к мужу. Мало-помалу отношения между супругами наладились. Сейчас у них нормальная семья. Оксана считает, что после всех неудач в личном плане ей, наконец, повезло: муж её любит, да и не пьяница, и зарабатывает хорошо. Она довольна.
Чуб видел её супруга: тот, как правило, приходил встречать Оксану после вечерних смен. Часто с ним была дочка, девочка лет четырёх... При встречах он целовал жену, и они уходили втроём, держась за руки... В общем, обычный на вид семейный мужик.
…У Светланы складывалось по-иному. Она сызмальства была бойкой - не хуже, чем ныне, а то и побойчее. Парни ей прохода не давали. Внешность располагала, Чуб согласен: пышные светлые волосы, волнами спадавшие на плечи (на работе она прихватывала их белой косынкой), огромные миндалевые глаза голубого цвета, тоненькая фигурка, красивые длинные пальцы (сейчас она красила ногти красным лаком, а в темноте они вообще казались чёрными). С такой любой был бы не против...
Она не ставила себе особых запретов на любовной дорожке. Встречалась с парнями, ходила в бар, на танцульки. Иногда, если хотелось, соглашалась пойти с кем-нибудь домой или, например, поехать на дачу. Но чрезмерного распутства для себя не держала в виду - это текло как бы между делом, а основной её целью всё же было выйти замуж. Потому что, в отличие от Оксаны, Светка имела предков довольно сволочных, не обходившихся без выпивки, как у многих. Что отец, что мать - оба нередко дубасили её почём зря. Да и насчёт замужества не оставалось без намёков с их стороны: дескать, скорей бы она выскочила за кого-нибудь и свалила из дома, обуза такая-разэтакая!
Но недаром говорят, что любовь зла, и когда приспело время Светке влюбиться, то её объектом оказался мужчина намного старше неё, женатый и имевший двоих детей-подростков, сына и дочь. Единственный плюс - деньги у него водились, так что он не замедлил снять квартиру, в которой они и получили на целых полгода общую постель. Мужиком этим Светка до сих пор не перестала восхищаться. У него под кожу мужского органа был вставлен большой металлический шарик. Светка раньше о таких вещах слыхала от подруг, но думала, что все эти шарики - настоящая глупость и не имеют никакого положительного значения при занятиях сексом. Однако, попробовав, поняла, что это для женщины - особенное удовольствие... Хотя, может, ей просто само собою нравилось абсолютно всё, что было в любимом человеке. К тому же мужчина тот, по словам Светки, был неутомимым и малостеснительным - и за тот период, пока они тайком встречались в своём любовном гнёздышке, научил её, прежде неопытную, многим постельным тонкостям и разным прибамбасам.
Но считаться всю жизнь любовницей женатого человека она не собиралась. Тем более что предки не переставали скандалить и доставать её насчёт замужества. Да и возраст был уже достаточный. В общем, со своим мужчиной Светка рассталась.
Через несколько месяцев она встретила парня - красивого, к нему женский пол постоянно табунами клеился. Парень Светке приглянулся, и она ему тоже. Немного походили вместе, повздыхали, как говорится, при луне; и решили пожениться. Но парень, даром что писаный красавец, оказался на удивление нерешительным - так что в постель с ней лёг лишь после свадьбы. Тут уж стесняться, думалось, нечего, со своим собственным-то мужем. Светка и решила доставить ему полное удовольствие, какого он до неё не испытывал. И в первую же ночь показала своё умение - всё, чему предыдущий любовник сумел её научить. Однако молодой муж оказался совершенно без воображения. Оказывается, он себе ничего такого особенного в супружеской постели сроду не представлял. Поэтому после Светкиных старательных ласк он вконец расстроился и заявил, что она - распутница, обманщица и падшая женщина, раз до него всему, как в эротических видеофильмах, научилась - и до свадьбы просто скрывала от него свой моральный облик, чтобы благополучно довести дело до штампа в паспорте. Даже потом неоднократно поговаривал о разводе. Но до этого, правда, не дошло. Зато отношения у них безвозвратно испортились.
Вдобавок пока они встречались, Светка не придавала значения тому, что её жених часто бывал навеселе. А после женитьбы он стал быстро скатываться. И через год-полтора уже пил по-чёрному. Дошло и до рукоприкладства. Всё чаще на Светкином лице красовались синяки, да ещё приходилось терпеть бесконечные попрёки касательно своего неблаговидного прошлого.
Затем на короткое время развиднелось. Дело в том, что поначалу молодые супруги жили у родителей мужа. Но там получалась ужасная теснота: свекровь со свекром, Светка с супругом плюс его младший брат - все ютились вместе, в однокомнатной квартире. Однако вскоре умер от инфаркта Светкин отец, и молодые супруги перебрались к её матери: там, в трёх комнатах, они радовались, им казалось, что это невероятные хоромы. В чужом доме муж поначалу стеснялся её колотить, и она уже начала надеяться, что всё у них наладится. Но пьянство мужа не уменьшилось, да ещё когда Светка устроилась на работу, супруг стал её ревновать - буквально ко всем подряд, особенно к сослуживцам. Ревность росла и всё больше отравляла жизнь. Стоило Светке, к примеру, встретить на улице знакомого мужчину, перекинуться с ним парой фраз - и пиши пропало; если мужу случалось это увидеть, то вечером ей закатывалась дикая сцена. Один раз она сделала аборт, а потом сдуру рассказала супругу - так он заявил: «Значит, ты этого ребёнка нагуляла, раз решила от него избавиться». Потом снова началось регулярное битьё... Иногда, правда, - когда она грозилась развестись - он просил прощения, а потом тащил в постель; но ей это всё чаще становилось противно, после побоев Светка не могла воспринимать его как мужчину. Да и не могла она назвать его умелым любовником.
Она была верной женой; и не до гулянок казалось, ведь жизнь сейчас нелёгкая, поэтому волей-неволей приходилось старательно трудиться, чтобы иметь хоть какой-то достаток в доме. Порой Светка ужасно завидовала тем своим подругам, которые имели любовников, она уже была согласна с мнением, что одного мужчину можно держать при себе для семьи, чтобы было как у всех, а с другим параллельно встречаться - для души, чтобы он ласкал и удовлетворял, не давая забывать о своей женской сущности. Она и не прочь была бы гульнуть от мужа, однако совесть её удерживала; окончательно решиться на измену у неё всё-таки не получалось.
Со временем муж стал всё меньше желать её близости, да ещё то приходил с работы под утро, то вообще исчезал на два-три дня... Потом и вовсе перестал её трогать - и как-то раз признался, что было у него в армии такое дело, застудился он зимой, врачи его предупредили, что из-за этого у него может рано наступить импотенция... Вот, мол, она и наступила. Светка, как всякая нормальная баба, жалела его, плакала; потом водила супруга к врачам, экономила деньги, собирая на разные общеукрепляющие лекарства. Пыталась даже уговорить полечиться от пьянства: дескать, это поможет улучшить общее состояние его организма - а там, глядишь, и потенция слегка приподнимется против прежней недостаточности... Словом, глупой была, не видела простых вещей. Но потом знакомые женщины просветили. Рассказали Светке, что у её мужа давно есть любовница, замужняя баба на несколько лет старше него, которая работает вместе с ним на молзаводе.
Такое стерпеть уже было невозможно. И она решила найти себе любовника, чтобы и самой нервы успокоить, а заодно и неверному супругу отомстить. Да где его возьмёшь - чтобы путёвый был и ещё чтобы не трепался о ней со своими дружками: станица-то - не город, стоит сплетне лишь появиться, и она мигом до мужа докатится. А решение придумалось простое. Она купила газету, в которой публиковали объявления о знакомствах. Выбрала одного мужчину, жившего в Краснодаре, который, судя по описанию, мог бы ей понравиться; и списалась с ним (получать ответы ходила на почту до востребования, чтобы муж не узнал). Договорились о встрече в городе, перед кинотеатром «Аврора»: езды получалось около часа на автобусе, за день нетрудно обернуться туда-обратно.
Мужчина был на два года старше неё, довольно красивый - высокий, черноволосый, с короткой стрижкой. Звали его Сергеем. Он привёл Светку к себе в квартиру. Она - после долгой непривычки - слегка оробела. Но Сергей оказался ласковым и обходительным. Они посидели, поболтали немного о том о сём, выпили бутылку шампанского. С новым кавалером оказалось легко и просто. Он гладил её волосы, целовал руки. Само собою вышло, что Светка возбудилась, и они принялись раздевать друг друга. Потом случилось и всё остальное... Сергей был умелым любовником, чем заметно отличался в от её мужа, который в постели обычно старался лишь сам получить удовольствие, а после этого сразу засыпал и даже не интересовался, удалось ли что-нибудь испытать Светке...
Через неделю она снова встретилась с Сергеем. Пришла, как договорились, уже прямо к нему домой. На сей раз у него в квартире оказался ещё один гость. Она испугалась, но Сергей шёпотом успокоил её, сказав, что с ней ничего плохого не сделают. А потом он - вдвоём с другом, которого звали Виктором - уложил её в постель. Мужчины раздели её и принялись ласкать... Светка не сопротивлялась: сначала потому, что не ожидала подобного, растерялась, а затем - потому что ей уже было очень хорошо, и она не хотела сопротивляться.
К своему удивлению, Светка поняла, что быть в одной постели сразу с двумя мужчинами ей понравилось. Поэтому она согласилась снова встретиться с Сергеем и Виктором… Таких встреч у них было ещё несколько - до тех пор, пока мужу не доложили, что она ездит по каким-то неизвестным надобностям в город. Дома был жуткий скандал, Светка наврала что-то путаное и малоубедительное - и в результате ещё недели две после «допроса с пристрастием» ходила вся в синяках. Разумеется, от поездок к двум своим любовникам пришлось отказаться.
И начались привычные будни: колготня по дому, хронические пьянки мужа и его частое отсутствие по ночам. И постоянный страх перед его безжалостными кулаками.
В один прекрасный день Светка ясно и окончательно поняла: всё, она перешагнула предел своего терпения. Больше она не выдержит ни одного дня такой жизни...
Она выперла супруга из материнского дома. И подала на развод. Теперь Светка просто не может взять себе в ум, почему она не сделала этого раньше.
- Так что смотри, я теперь девушка свободная, - игриво подмигивала она Чубу. - Если когда-нибудь надумаешь разводиться со своей, то можешь иметь меня в виду.
- Ты что, - с притворным ужасом в голосе вторила ей Оксана. - Коля совсем недавно женился, а ты уже хочешь отбить парня у молодой жены?
- Да ничего я не хочу, зачем мне его отбивать у законной супружницы, - вкрадчиво говорила Светка, поглаживая Чуба по плечу, словно уже являлась его фактической любовницей. - Она ведь может и не узнать ничего... Жена не стенка - подвинется! Правда, Коль?
И девчата весело хохотали, видя его смущение.
Зато когда Чуб - по ходу одного из интимных повествований Светланы - попытался в мягкой форме высказать соображение насчёт нежелательности полового разнообразия для женщин, рассказчица строго его отбрила:
- Подумаешь, мнение! Свободная женщина имеет право сама решать, что для неё желательно, а что - нет. Да и замужняя тоже, у нас в стране сейчас рабства нет. Ну ты, Коля, меня прямо удивил: вроде бы современный человек, а делаешь такие глаза, как будто это не меня трахали, а тебя!
После такого он больше не озвучивал своего мнения насчёт того, каким ему представляется правильный моральный облик слабой половины в человеческом обществе.
Впрочем, отношения между всей троицей продолжали оставаться по-дружески лёгкими и приятными.
Порой Светка и Оксана дружно принимались приставать к Чубу с расспросами:
- Коль, а ты до свадьбы, наверное, достаточно по девкам нагулялся, а? - смешливо щурясь, шлёпала его по заду Светка.
- Почему только до свадьбы, - хихикала Оксана. - Может, он и сейчас не теряется!
- Тогда почему он к нам не пристаёт?! - притворно возмущалась Светка. Затем, вернув своему лицу серьёзное выражение, напоминала:
- Между прочим, Колюня, мы перед тобой тут исповедовались, как в церкви, а ты, хитренький, о себе помалкиваешь. Вот и давай, рассказывай - теперь твоя очередь. Или стесняешься?
- Да нет… чего мне стесняться, - выпячивал нижнюю губу Чуб. - Вы ж меня особо-то и не спрашивали…
Хотя, разумеется, стеснялся. Но недолго: стоило только начать - и понесла его завиральня в фантастические и сумасшедшие эрогенные дали. Он лепил девкам красочный ком из всех порнорассказов, какие слышал от друзей, товарищей и просто мужиков в разных застольных компаниях. И подружки увлечённо слушали его - неизвестно, верили или нет, но им, в любом случае, его байки нравились, и они то вставляли вопросики, то всплёскивали ладонями, то сочувственно ахали.
Правду собственной жизни Чуб тоже не обошёл стороной. Рассказал о своей первой женщине - некрасивой сорокалетней алкоголичке с красной бородавчатой мордой, которую он наскоро поимел вместе с двумя одноклассниками за три бутылки «Анапы». Там ещё вышла смешная ситуация. Они отвели её в подвал пятиэтажки, и, выпив для начала, приступили к делу. Пока Чуб трудился над этой, уже в дупель опьяневшей бабой, она равнодушно лежала под ним, раскинув ноги, и похрапывала. А потом проснулась и - спьяну, видимо, забыв, где она, и что вообще происходит - взяла в голову, будто её насилуют неизвестные малолетки. В результате эта дура подняла дикий ор. Пацаны испугались, что взрослые их застукают за неблаговидным занятием, и пустились наутёк. Так что одноклассники Чуба остались несолоно хлебавши...
Рассказал он и об Ирке Чугуновой. Им обоим было по семнадцать лет. Он встретил её на дискотеке. Несколько раз проводил домой. Как-то раз, когда родители Ирки уехали с ночёвкой на дачу, она позвала его вечером в гости. И сама сказала:
- Коля, я хочу, чтобы сегодня ты сделал меня женщиной.
Он, само собой, обалдел.
А Ирка постелила свежее бельё на родительскую двуспальную кровать, достала бутылку домашнего вина. Зажгла свечи.
- Это ещё зачем? - удивился Чуб.
- Я хочу, чтобы в первый раз у меня всё было красиво, - объяснила она. - Ведь всю жизнь потом вспоминать...
Нет, сейчас он понимает, что она имела в виду. А тогда ему было по барабану, лишь бы скорее дорваться, раз подвернулся такой удачный случай. Поэтому ничего красивого там не вышло. Он сразу же вломился в Ирку, как танк. Сколько упрёков и слёз было потом...
- Вот все вы, мужики, такие… - укоризненно заметила на это Оксана.
- Какие? - спросил Чуб. Чисто потому, что больше нечего было сказать.
- Грубые и нечуткие, - пояснила Оксана.
- Да, это точно, - согласилась Светка. - Ну, и что у вас дальше было? Встречались потом?
- Конечно, - кивнул Чуб. - Ещё месяца два. Или три.
- А потом - что же: расстались?
- Ну... Я её бросил.
- Отчего же бросил?
- Понимаешь, у Ирки всё время родители обретались дома. И у меня тоже. Так что нам заниматься... этим самым - негде было. А я познакомился на дне рождения у друга с Ленкой Москаленко. Она в ПТУ тогда училась. Сама была родом из хутора, а здесь снимала квартиру... Так я до самой армии к ней почти переселился... Ну, не совсем чтобы переселился, конечно - а примерно через ночь на другую у неё оставался, это не реже.
- Просто из-за удобства, выходит? - разочарованным голосом протянула Светка. - Оттого, что жильё у неё было?
- Ага, из-за жилья. Не всё ж, как пацану, по-за кустами с девчатами перепихиваться.
- А как же любовь? - спросила Оксана.
- А кто говорил про любовь? - удивился Чуб. - Я ни Ирке, ни Ленке - по-честному - про любовь не врал.
- Ну, и что же потом было с Ленкой твоей? - поинтересовалась Светка. - Она-то хоть ждала тебя из армии?
- Не ждала, - ответил он. - Да мы и не договаривались... То есть, я, вообще-то, просил её хоть письма мне туда писать... Там же скучно - столько времени службу тащить.
- Писала? - спросила Оксана.
- Нет. Да я и сам письма не очень люблю сочинять. Вот получать, особенно когда в армии находишься - это, конечно, приятная штука...
Про Машку Чуб правды Светке с Оксаной не рассказал. Постеснялся. Просто замял в том духе, что познакомился с ней уже после дембеля, да так скоропалительно любовь у них и проистекла, что сразу же заявление в ЗАГС понесли.
Зато рассказывал разные армейские случаи. Как пацаны там дуреют без женщин и даже доходят до разных извращений. Поскольку это ненормально, когда молодые и здоровые парни - как говорится, в самом соку - в течение долгого срока начисто отгорожены от женского фактора... Например, прапорщик с хоздвора застукал одного салабона в момент совокупления со свиньёй... Этот салабон от такого позора впоследствии несколько раз пытался повеситься, поскольку сослуживцы его застебали... А ещё случилось раз забрести к ним в часть одной бомжихе. Её нелегально поселили в кочегарке - обмундировали, как могли, и целых полтора месяца снабжали чистым бельём, выпивкой, таскали ей лучшие куски из столовой, покупали разные гостинцы в солдатском «чипке». Но, разумеется, «пользовали» всей казармой. Порой и младшие офицеры не брезговали - из числа заскучавших или перепивших в суточном наряде... Правда, через полтора месяца бомжиха исчезла: вероятно, чересчур затрахали, вот она и сбежала... Но всё равно женщина в армии - в диковинку. Поэтому в его части никто не удивлялся тому, что не менее половины личного состава похаживали в лес якобы собирать ежевику, а на самом деле распугивали зайцев и ежей яростной мастурбацией... Припомнил Чуб и одного бойца, по национальности не то якута, не то бурята: пока тот был «чайником», над ним издевались из-за его полной безграмотности - заставляли сутками напролёт зубрить таблицу умножения, и это была для него самая большая и тщетная пытка; зато, став старослужащим, он, что называется, забил на службу и целыми днями пропадал подле женской бани: подглядывал... Правда, данное увлечение регулярно приводило его на гарнизонную гауптвахту. Но, отсидев свой очередной срок, он с упорством болезненной страсти возвращался на прежний пост возле бани...
- Онанизмом, что ли, занимался? - догадалась Оксана.
- А то! - подтвердил Чуб.
Рассказал он и о том случае, когда начальник штаба взял его к себе домой - делать ремонт. А сам тут же убыл в двухнедельную командировку. В первый день Чуб белил потолок, заляпался извёсткой с ног до головы. Потому жена начштаба - симпатичная тридцатипятилетняя хохлушка Альбина - предложила ему принять душ. Выдала полотенце, мыло и шампунь… Кто ж станет отказываться, коли мытым жить веселей...
Когда он вышел из душа, в зале его ждал стол, накрытый на двоих - с бутылкой водки «Смирнов» и обильной закуской. Такое внимание хозяйки квартиры было ему приятно. Чуб не заставил себя уговаривать, сел на предложенное ему место и приналёг на угощение. Жена начштаба была преувеличенно весела, она расспрашивала его о службе, о жизни до армии, и всё время хохотала над, казалось бы, совсем не смешными пустяками. А когда ужин подходил к концу, он вдруг ощутил на своём колене руку Альбины, медленно поднимавшуюся вверх по ноге... От женщины вряд ли какой солдат сумеет отказаться. Через минуту они были уже в постели. Чуб, что называется, дорвался: «отработал» даму по высшему классу - с голодухи ведь. Альбина была в полном восторге: по всей видимости, сравнение оказалось не в пользу супруга.
Так у них и повелось: днём Чуб, не особо напрягаясь, трудился по части квартирного ремонта, а завершалось всё постельным мероприятием. Альбина его не только поила и кормила, но ещё и выдавала каждый день по сорок-пятьдесят рублей «на карманные расходы». Для нищего солдата это был баснословный заработок... Когда начштаба вернулся из командировки, и ремонт подошёл к концу, Альбина сказала Чубу:
- У меня есть подруга, жена командира второй роты вашего полка... Они тоже собираются делать ремонт. Хочешь, я устрою так, что мой муж договорится, и тебя отправят к ним?
Отказываться от своей удачи было бы глупо.
Подруга оказалась тридцатисемилетней женщиной - маленькой, худенькой и далеко не такой симпатичной, как Альбина, но зато ужасно страстной... Как бы там ни было, а у Чуба теперь снова были: приличная «гражданская» еда, выпивка и деньги на карманные расходы. А что ещё надо бойцу российских вооружённых сил для полного счастья?
Когда он рассказывал это, Оксана и Светка смотрели на него круглыми от восторга глазищами. Как могли бы, наверное, смотреть только на какого-нибудь киношного героя-любовника Никиту Михалкова. Разумеется, они ни одной своей любопытной извилиной не догадывались, что описанный случай на самом деле произошёл не с Чубом, а с его однопризывником Серёгой Ярославцевым, и кончилось дело тем, что замкомполка по тылу майор Шилов застукал его в постели со своей супругой. Майор Шилов, вероятно, застрелил бы его, если б имел при себе оружие; но, во всяком случае, морду начистил Серому так, что он потом почти месяц провалялся в госпитале. А затем Серёгу перевели дослуживать в другую воинскую часть... Светка и Оксана этого, конечно же, знать не могли; и Чуб был доволен произведённым эффектом. Стоило присвоить себе эту историю ради того, чтобы женщины глядели на тебя вот такими восхищёнными глазами! Любой мужик на его месте поступил бы похожим образом, какие могут быть сомнения.
Впрочем, помимо чужих историй Чуб помнил очень много случаев из своей жизни - вплоть до разных мелочей; даже сам удивлялся: зачем это, почему? Лучше бы половина всего забылась, освободив ум для мыслей о текущем моменте, от них хоть польза иногда может выгореть!
Словом, немало рассказал он Светке и Оксане. Но, конечно же, не всё. Не рассказал, например, историю с бабкой, которая произошла незадолго до его дембеля... Чуб тогда вместе с четырьмя своими товарищами разжился на складе ГСМ техническим спиртом. Они напились в дрезину и отправились в самоход. Идут себе, еле ногами перебирают, а тут навстречу - бабка, лет этак шестидесяти, на велосипеде шпарит им навстречу. А вечер уже, темно, Чуб и лица-то её толком не разглядел. Он не помнил, кому из бойцов клин в мозги вступил, но кто-то из них старушку смахнул с велика; и, зажав ей ладонью рот, чтобы не кричала, затащил в лесополосу... На трезвую голову Чуб, понятно, такого делать бы не стал. А так - поучаствовал. С бабкой, которая, похоже, давно не предполагала для себя подобного фонтана впечатлений, оттянулись самым что ни на есть групповым образом. Она и не сопротивлялась, только шептала:
- Не убивайте, внучочки, Христом-богом прошу, только не убивайте! Я никому не скажу...
Кому, спрашивается, надо было её убивать? Что они - совсем уже изверги? Нет, бабку отпустили. И, малость протрезвев к тому времени, испугались. Ни о каком самоходе уже не могло быть и речи. Они вернулись в часть. И, сидя в своей казарме, несколько дней тряслись от страха, как суслики: вдруг старуха всё-таки настучит в милицию? Но обошлось. Никто их не искал. Позднее Чубу иногда думалось: а может, ей и самой такое приключение понравилось, оттого и не заявила? Ведь недаром говорят, что от страха женщина получает ещё большее удовольствие, чем при обыденной совокупности с мужским фактором. Чёрт их поймёт, этих баб.
…Так за разговорами незаметно скользило вдоль конвейера его рабочее время, смена за сменой, неделя за неделей. Чуб, Светлана и Оксана перебрасывались фразами, рассказами, байками и обобщёнными соображениями, точно футболисты, бьющие по мячу для перепасовки и успеха в игре. Оттого трудовые будни рясно низались на игровое настроение, и это было Чубу по душе.
Правда, деньги платили маленькие. А те пустяки, которые он проносил через проходную - они вообще разговора не стоили и в практическом плане означали один смех сквозь слёзы. О прибавке к зарплате начальство не заикалось, так что материальная перспектива имела размер совершенно микроскопический, если не выразиться хуже. Не говоря уже о том, что на заводе всё время поговаривали о грядущем сокращении штатов. Впрочем, последнее казалось сказочным катаклизмом - столь же страшным, сколь и нереальным, - потому о нём никто из работников, включая Чуба, особенно не беспокоился.
Каждый день человек совершает тысячи, а то и миллионы движений, выпускает в воздух множество слов и имеет бессчётное число разновеликих соображений. Но как пpидать этому верное направление, как добиться согласия всех мыслей, слов и действий, чтобы человек не топтался на месте, подобно глупому животному, и не дрейфовал по воле скрытых течений, а двигался вперёд по жизни - к новым радостям и удовольствиям? Этот вопрос, иногда возникавший в мозгу Чуба, неизменно оставался без ответа.
Батя порой заикался, что в плане денежного измерения стоит попробовать подыскать работу поосновательнее. В принципе, Чуб ничего не имел против. Однако напрягаться он пока не ощущал никаких внутренних побуждений. Да и направления, в котором следовало напрягаться, отец ему, сколько ни тужился, подсказать не мог. Потому всё продолжало оставаться по-прежнему. В глубине души Чуб понимал: если что-нибудь в его положении должно измениться, то, скорее всего, это изменение свалится на голову само собой. Так всегда случалось прежде, и не было причин ожидать иного.
Нередко по вечерам, придя с работы, Чуб в одежде ложился на кровать, грыз сухой стручок горького перца, чтобы жизнь не казалась чересчур пресной, и, коротая время, остававшееся до ужина, неспешно-устало, без лишних усилий перебирал в уме события минувшего дня. Но всё расслаивалось и рассыпалось на малозначащие пустяки, струилось и развеивалось по ветру мыслей, подобно серой дорожной пыли, просеиваемой сквозь бесполезное сито рукой скучающего от работы ребёнка. И постепенно Чуб понимал, что, по сути, событий-то и не было, а просто очередные секунды, минуты и часы склеили в единое полотно заурядную повседневную текучку из монотонных движений, пустопорожней бабьей трепотни, дежурных заигрываний на рабочем месте да продолжительных перекуров от нечего делать.
Странный выверт получился бы, если б Чуб попытался разглядеть во всём этом какой-то смысл. Странный и неожиданный - чистое беспокойство.
Но он не пытался разглядеть никакого смысла. Оттого и беспокоиться было не о чем.
ГЛАВА ШЕСТАЯ
Домашнее времяпрепровождение - точно так же, как и работа - не отличалось разнообразием.
По вечерам отец с матерью, включив телевизор, обязательно снимали с большого обеденного стола скатерть и садились играть в подкидного дурачка. Чаще всего они уговаривали поучаствовать в игре и Чуба с Марией. В таких случаях играли два на два. Молодая пара неизменно выигрывала, похихикивая и отпуская незлобивые шуточки в адрес стариков. Батя, наоборот, от злости сидел красный, как рак; а когда ему удавалось поймать Чуба на мухлеже, он и вовсе выходил из себя: орал, раздувая лицо, стучал по столу побелевшим от бешенства кулаком и расшвыривал карты по комнате. Эти небольшие скандалы были делом привычным и тоже казались своеобразным семейным развлечением.
Случаясь в приятном душевном градусе после стаканчика-другого самогона, батя принимался плавать по мутным водоёмам прожитых лет, повествовательным образом извлекая из них проблески весёлых армейских историй и разномастные физиологические казусы, возникавшие, как правило, по пьяной лавочке. Чубу все эти россказни, слышанные им десятки, если не сотни раз, наскучили ещё в детстве; зато Марии было забавно, она слушала свекра и смеялась.
А по трезвой лавочке родителя часто накрывала растяжимая философская нота: он тосковал, делился с «недорослыми-зелёными» членами семейства соображениями о прошлом и будущем, сокрушался, что ему выпало жить в самую злоумышленную и вместе с тем в наиболее богатую на приключения эпоху. Правда сам же неоднократно высказывал параллельную мысль, что радоваться или грустить по данному поводу уже поздно, остаётся лишь извлекать посильные уроки из задержавшихся в памяти практических эпизодов, да и то - не ему, а другим, молодым, имеющим силы и возраст для долговременных выводов. Здесь, разумеется, невозможно было не усмотреть намёка на фамильное продолжение в лице сына и невестки… Только Чубу о любых выводах - хоть кратковременных, хоть долгоиграющих - даже думать казалось комичным. Вот если б ему обломилось от бати что-нибудь деньгами или иным внушительным имуществом, тогда рухнувшая эпоха ещё имела бы шанс получить в его глазах умозрительный смысл. А пустых разговоров и престарелых сожалений об ушедшем хватает, наверное, во всякие времена. Которые, что ни говори, текут самопроизвольным образом, не требуя для своего продолжения ни посторонних выводов, ни даже сколько-нибудь внятных ощущений - движутся сами собой, не выбирая пути, и не ждут подсказки…
Иногда Чуб уходил в спальню сразу после ужина. Машка оставалась убирать со стола вместе с матерью, и затем они обе ещё продолжительно хлопотали по кухонной и разной иной хозяйственной части. А Чуб раздевался и, улёгшись в постель - причём обязательно на живот, - старался посильнее вспотеть. Вскоре ему на спину начинали садиться мухи. Он это с детства очень любил - когда мухи ползали по его оголённой спине, пили капельки пота и щекотали кожу своими чуткими лапками. Такое удовольствие нельзя было сравнить ни с одним другим среди всех прочих. Чуб лежал с закрытыми глазами и воображал, что со столь невесомой и неутомимой нежностью его могла бы ласкать какая-нибудь сказочно замечательная женщина, которую даже руками не пощупаешь и портрет которой не в силах представить ни один человеческий ум. От воображения Чубу становилось сумасшедше хорошо и ничего более не нужно…
А нередко на исходе удовольствия от насекомой щекотки ему страсть как хотелось узнать, о чём мухи говорят между собой. И благодаря усилию не то сознания, не то слуха, не то ещё каких-нибудь неустановленных наукой органов Чубу начинали сообщаться тонкие, но вполне членоразборчивые мушиные голоса:
- Какой вкусный человечек!
- Скажешь тоже, человечек! Не человечек, а его пот!
- Да какая разница! Прелесть, какой пот, солёо-о-оненький! Да ещё так много его! Прямо тут и жила бы, никуда не улетала б!
- Да и сам он тоже симпампулечка! Мужчинка сонненький! Если б я была женщиной большого размера, а не маленькой мушкой, то отдалась бы ему без разговоров!
- И я бы отдалась!
- И я тоже!
- И я!
- Да хватит вам мечтать, подруги! Пейте, давайте, пока мужчинка добрый. А то сейчас как перевернётся на спину - и весь его пот впитается в покрывало!
- Не перевернётся! Ему приятно, когда мы по нему разгуливаем, я это вижу! Я чувствую!
- И я чувствую!
- И я тоже!
- И я!
- И я!
Чуб лежал лицом вниз, прислушиваясь к своим ощущениям; и жужжанье мух разливалось в его мозгу непередаваемой музыкой покоя и наслаждения. Под которую он обычно быстро задрёмывал, погружаясь в эротические видения…
***
По выходным Чуб, как правило, после обеда подолгу валялся в постели. Ставил пепельницу на тумбочку, закуривал и продолжительное время безмысленно глядел в окно такими глазами, что со стороны могло показаться, будто он силится отыскать прорехи между солнечными лучами, заливавшими двор жизнерадостным светом. А затем принимался читать накопившиеся за неделю газеты. Происходившее в мире не то чтобы очень интересовало Чуба, но, вместе с тем, не переставало удивлять. Казалось невозможным понять, зачем люди вкладывают свои деньги в акции или кладут в банки, которые регулярно прогорают, хотя любые деньги нетрудно сразу потратить, или для чего государству брать взаймы у международных фондов, если потом всё равно придётся возвращать с процентами. Не укладывалась в голове и эпидемия СПИДа: если б он, допустим, был наркоманом, то наверняка кололся бы только чистым шприцом, а ещё лучше одноразовым, чтобы не занести себе в организм коварную заразу. И уж совершенно смешными казались ему войны, наёмные убийства и разные заварухи. Кому охота в них участвовать? Только полным дуракам, которые не дорожат своими жизнями. Ведь насколько спокойнее лежать вот так, на собственной - пусть и старой - железной кровати и чувствовать, что к твоей груди примостил голову в любой момент доступный любимый человек противоположного пола... Неправду говорят, будто невозможно угадать, о чём думает женщина; Чуб, например, отлично знал, какие мысли в подобные минуты придерживала про себя Машка. Не тогда, когда она, заглядывая сбоку, вычитывала кулинарные рецепты и разнообразные короткие советы садоводам-огородникам; или, утомившись чтением, просто лежала - и, подперев кулаком щёку, смотрела в лицо Чубу, с большим вниманием наблюдая за движением его глаз. А когда запускала нежную ручку под одеяло и начинала поглаживать его грудь и живот, и ещё ниже, а потом принималась перебирать пальцами... Тогда Чуб вздыхал с преувеличенной досадой и говорил, стараясь придать своему голосу сурово-воспитательное выражение - что-нибудь в таком духе:
- Ну вот, Машка, опять двадцать пять! Ты же видишь, что мешаешь мне просматривать прессу. Нехорошо такое делать, несерьёзно.
- Что ты, Коленька, я не мешаю, - еле слышно отзывалась она ему на ухо, дыша тёплым воздухом. - Просто я вижу, что ты уже готов...
- Глупая ты, Машка. Между прочим, сразу после еды заниматься этими вещами вредно для здоровья.
- Почему?
- Потому что... - с этими словами Чуб принимался в простых, доступных супруге выражениях объяснять, что во избежание болезней всякому человеку желательно после обеда принять горизонтальное положение и стараться не шевелиться, дабы спокойно впитывать в свой организм свежезаложенные внутрь него пищевые продукты.
Однако далеко не каждая женщина умеет подолгу держать свой рот закрытым. Кого-кого, а Машку к упомянутой редкой категории отнести было нельзя при всём желании. Она не имела терпения обсуждать вопросы здоровья в такие минуты - и, призывно похихикивая, перебивала Чуба:
- Нет, ну ведь правда, миленький, я же вижу… Ты и сам теперь не захочешь отказаться, а только притворяешься, будто тебе всё равно.
- Эх, Машка-Машка, - снова вздыхал он, с притворным сожалением бросая газету на пол. - Всегда только об одном и думаешь. Ну ладно, что ж с тобой поделаешь...
И, повернувшись на бок, утыкался лицом в её волосы. С предвкушением давно ставшего привычным, но от этого нисколько не надоевшего удовольствия лез рукой к ней под ночную рубашку.
- Ой, подожди, - радостно шептала она, - я сейчас, только дверь закрою на щеколду, а то родители могут зайти.
С призывно вздымавшейся грудью и тёплым животом она пересовывалась всем телом через него и, прошлёпав босыми ногами по полу, поплотнее закрывала дверь, и звякала крючком. Потом с коротким шуршанием снимала с себя домашний халат и ныряла к Чубу - прямо в расставленные для объятий руки.
В такие мгновения представлялось, что ему вообще больше никогда ни от кого не будет отказа. Не только в любовном вопросе, это само собой, но и во всех прочих помышлениях.
Вполне закономерно, что настроение у Чуба пропитывалось исключительно приятными цветами радуги.
Если выражать определившуюся соразмерность событий простыми словами, то он надел на себя новую жизнь, как люди производят надевание обручального кольца на палец, с удовлетворением отмечая, что оно пришлось впору: не спадает при любом неосторожном движении и вместе с тем абсолютно не жмёт.
***
Дни были рассыпчатыми, точно сухой песок, тёплый и понятный на ощупь, однако просачивающийся сквозь жидкую марлю природного устройства без общевыразимой пользы, хотя и без вреда. Чуб представлял себя как тонкое струноподобное изделие, протянувшееся прямым курсом между прочих неисчислимых инструментальных ухищрений мира - уникальное и дорогостоящее изделие, которое растрачивать на невостребованные звуки бессмысленно да и обидно. Кто мог отнять у него право жить без проявлений? Никто. И он жил, в меру сил радуясь своей свободной воле.
Супруга чутко улавливала душевный настрой Чуба. И старалась радоваться вместе с ним. По крайней мере когда у неё имелось для этого время, свободное от хлопот по домашнему хозяйству.
Нередко в минуты самопроизвольной тихой радости они с Машкой просто сидели, обнявшись, щека к щеке, как два совершенно параллельных существа. И Чубу начинало мариться, что когда-нибудь - пусть не сегодня или завтра, а через много лет - может наступить день их окончательного соединения: вот так же будут сидеть они рядом, тесно прижавшись друг к другу, и срастутся боками, щеками, руками и ногами, как сиамские родственники не разлей вода. Глупость, само собой, на кой ляд ему сдалось такое сомнительное неудовольствие? А всё же и о глупостях, выходит, случается мыслить не без пристрастного согрева в душе, особенно когда под ладонью дышит и вздрагивает близкородственное существо.
Подобным образом они с Машкой и сидели, порой довольно долго, - думали о лёгких беспричинных вещах и не знали, чего себе ещё пожелать.
- Хорошо жить на свете, - говорил Чуб.
- Да, - соглашалась жена. - Хорошо. Это потому что мы теперь вместе, Коля.
- А хоть бы и не вместе, - подначивал он, косо растягивая губы в знак логического мужского протеста. - Мне и одному было нормально.
- Не надо, не говори так. Вдвоём ведь всё равно лучше жить, чем поодиночке, правда?
И столько ласкового обещания звучало в её голосе, столько смиренной просьбы и разного ещё, не вмещающегося в слова, что Чуб враз терял желание шутить и куражиться, глядя на Машку сверху вниз.
- Правда твоя, - подтверждал он. - Вдвоём - оно, конечно, несравнимо. Удобнее со всех сторон, откуда ни прикидывай.
- Дундук ты, - улыбалась она.
- Это почему же?
- Потому что слово ласковое сказать - и то как следует не умеешь.
- А зачем мне слова говорить? Я ж тебе делом доказываю, разве не так?
- Ну… Доказываешь.
- Нет, я не понял: разве этого недостаточно? Скажи, Машка: я тебе мало доказываю?
- Почему же мало. Совсем не мало, очень даже достаточно доказываешь.
- А вот мне всё-таки кажется, что маловато. А ну-к, давай я тебе сейчас ещё раз докажу…
Чуб, не теряя времени, привлекал её к себе.
На том заканчивались слова и начинались доказательные действия. Которые понятны любому взрослому человеку без лишних объяснений.
***
Неукоснительное стремление супруги угодить Чубу принимало самые разнообразые ракурсы. Порой она приставала совершенно без повода:
- Почему ты такой грустный, Коль? - спрашивала, например. - На тебя, миленький, наверное, погода плохо действует?
Такая глупая забота зачастую была приятна Чубу. Но иногда, наоборот, слегка раздражала. Впрочем, особенных неудобств в усердном внимании к себе он не видел и принимал его как необходимый семейный ритуал. В крайнем случае, отмахивался - бездосадно, однако придерживаясь на строгом голосе для напоминания о своём мужском главенстве:
- Отстань, дура.
И Машка покорно оставляла его в покое… Если же проходило недостаточно времени, и она снова принималась надоедливо липнуть к Чубу, то он - всё так же, без озлобления в сердце - словно переключался внутрь себя; супруга ему говорила разные вопросы, а он слушал их вполуха и, не желая тратиться на ответы, вспоминал в уме анекдоты и разные нелепые случаи из жизни, отчего смеялся, как ненормальный. Мария, конечно, не могла понять его весёлой позиции, пугалась и лила Чубу на руки тихие слёзы.
Но подобное между ними происходило редко. Ведь, как ни крути, без общих разговоров трудно сидеть или лежать рядом, если ты не животное и имеешь мысли, которые хочется иногда высказывать и воплощать в обоюдные удовольствия.
Порой Чуб от нечего делать наблюдал себя со стороны: красивый, умный, достаточный в плане возраста и телесных способностей человек… Разве этого мало для того, чтобы жить и радоваться тихой радостью никому ничем не обязанного существа? Вполне достаточно, если не считать некоторых материальных пустяков. В конце концов, к пустякам придираться бессмысленно, они приходят и уходят, а Чуб всегда остаётся сам при себе форменной одушевлённой единицей, не скудеющей с возрастом ни мыслями, ни желаниями. Такой созерцательный ракурс помогал ему легче воспринимать пену времени, среди которой - иногда не замечая движения, а иногда, напротив, удивляясь несправедливой скорости течения, - струится каждый представитель человеческого рода, мало чем отличаясь от животных и растительных предметов окружающего мира. В уме Чуба не роилось сколько-нибудь привлекательных замыслов, не возникало планов: в отношении будущего он не стремился строить предполагаемых векторов далее обозримого момента. Попросту не испытывал необходимости.
Подобным манером и двигались дни. В нечастой смене настроений, спокойными размеренными шагами. Словно мало кого интересующие пешеходы, которым абсолютно некуда торопиться, поскольку гуляют они просто от нечего делать, лишь бы растратить пустое пространство до наступления времени сна или ещё какого-нибудь полезного отдыха.
К слову, наблюдать за пешеходами - не умозрительными, а настоящими - Чубу иногда нравилось. Особенно когда к нему в гости заявлялся Микола Дятлов. Разговаривая о местных новостях, они вдвоём пили скучный чай с вареньем; а когда доставали сигареты, мать выгоняла их вон, чтобы не дымили сверх меры в хате. Чуб и Микола беспрекословно отправлялись во двор и, остановившись перед калиткой, наблюдали за произвольными прохожими. Преимущественное внимание они, конечно, обращали на женскую половину. Внешний вид которых не оставляли без комментариев и житейских обобщений - приблизительно в следующей форме:
- Гляди, вон пошла в мини-юбке: с такими ногами, как сардельки! Интересно, что она думает про своё обличье - наверное, представляется себе красуней, да?
- А бес её знает, кем она себе представляется. Но хороша-а-а-ё-опсть… Прямо чёрт на шпильках! На рожу старуха - а туда же… Ишь, что способна сотворить с тётками хотячка телесная… Нет, нельзя под девочку косить в пожилом возрасте, когда с фигурой творится такое безобразие. Если фигура дозволяет - тогда ещё ладно…
- Главное, чтобы не только фигура дозволяла, но и морда лица. На иную кадру глядишь: вроде и задница нормального вида, а на лицо - уже прямо бабка, и всё тут. У меня от таких реальный ужас в мозгах!
- Я считаю, лет до тридцати ещё можно мини-юбку допустить. И то - если ноги удовлетворительные, а не просто костлявые палки или толстомясые какие-нибудь, с отвислыми складками. Хотя - оно и у молодых такое частовато бывает… Нельзя пугать людей своей безобразной формой! Не то напугает, бестолочь, ноги при свете дня выкажет - а потом удивляется, что никто не желает приглашать её в постель!
- А мини-юбка вообще такая одёжа, которая идёт не каждой бабе. Даже если у неё и нормальная фигуристость.
- Ну, вот вчера я видел бабцу, примерно лет сорока пяти. В коротких шортах. И не толстая, а всё одно мерзотное зрелище… До речи, староватая рожа - это не так страшно, как вздутые вены на ногах… А была бы в юбке ниже колен - тогда, может, я на её вены и внимания б не обратил.
- Все эти закосы под молодых меня прямо убивают. Я думаю, по трезвой лавочке таких тёток трахать ни один мужик не способный. После стакана - ещё туда-сюда… А на сухомятку - нет, невозможно, дюже они смешные…
- Особенно на фоне молодых девчат. Двадцать лет - это не сорок, как ни крути. Чего сравниваться? С молодыми соревнование устраивать - только себя позорить!
- Ха, а я слышал такой прикол: всё, что на два пальца ниже задницы - это уже платье. А всё, что выше - это кофточка, хе-хе-хе…
- Да-а-а… Жисть быстро переменяется, прямо на глазах. Скоро у нас на женскую половину вообще не останется никакого укороту. Будут поплёвывать на нашего брата со своей колокольни и творить что хотят.
- И не говори… А ещё что мне не нравится, так это разные татуировочные наколки на бабьем теле. Покамест молодая - оно ещё, бывает, симпатично смотрится, если картинка справная. Но представь, когда станет татуированная красуня бабкой, какое это получится безобразие промеж отвислых морщин или, наоборот, среди разбухшего стариковского сала! Гадостное зрелище, верно ж?
- Верно, конечно… А на голые пупки ты как глядишь?
- О, голые пупки - это вообще отдельная песня. Если фигурная комплекция девки дозволяет - тогда ничего, нормально, мне даже нравится. Но часто пузо свисает через джинсы, а она выцветается, фря! Кому интересно глядеть на её потный кусок сала? Да пусть это хоть шестнадцатилетняя барышня - мне тогда ейный возраст уже без разницы! Дура с таким ужасом поверх джинсов мне ни в каком возрасте и задаром не нужная!
- Ага. Хоть бы иногда становились перед большим зеркалом, обернувшись боком, - чтобы видеть своё пузо… А то ведь некоторым модницам прямое место в цирке, рядом с клоунами на арене.
- Уродуют себя дуры, и нас даже не додумываются спросить, нравятся мужикам все их вытребеньки или нет.
- А потому что дуры, вот и не спрашивают…
Так они развлекались с Миколой Дятловым от нечего делать.
Мария, конечно, никогда не разделяла этого занятия. Иногда, с усмешкой поглядев на них с порога, она обзывала приятелей:
- Два лоботряса одной породы.
Чуб на неё и не думал обижаться. Не за что ведь. Шутки шутить - дело безобидное, он понимал.
***
Солнце много раз успело подняться и сесть над станицей с тех пор, как Чуб впервые, проснувшись, увидел над собой роскошную Машкину грудь и удивился... Теперь он уже не удивлялся. Новое семейное состояние казалось ему закономерным и незыблемым. Будто никогда и не было по-иному.
Но порой надоедало проводить своё свободное время вместе с женой и родителями в четырёх привычных стенах. Да и Мария уже несколько раз просила его сходить куда-нибудь вдвоём, развлечься.
Чуб надумал отправиться на рыбалку. Взять с собой еды, немного самогона... Батя долго и настырно набивался к ним третьим, но не вышло. Ранним воскресным утром, едва первый рассветный луч ласково раскровянил над крышами бока редких расплывчатых облаков, Чуб с Машкой встали, быстро собрались и тихо - стараясь, чтобы не услышал старый осёл - улизнули со двора.
Неширокую спокойную речушку Кочеты вряд ли кто-нибудь решился бы назвать шикарным водоёмом, но всё же летом здесь вечно валтузятся толпы купальщиков, так что выискать уединённое место на берегу оказалось не так-то просто. Однако Чубу и Марии это удалось.
Пройдясь по берегу и найдя подходящий укромный уголок, они расстелили на редкой траве прихваченное из дому старенькое покрывало и, устроившись на нём, первым делом немного выпили и закусили. Потом наживили крючки и забросили их в воду. Удочек имелось как раз две, по одной на каждого. Утро было посветлённо-тёплым, но нежарким. Вдобавок от воды веяло прохладой и речными испарениями. Чуб вдыхал эту влажную, настоянную на водных растениях свежесть полными лёгкими, и было так приятно, что даже курить почти не хотелось.
От поплавка по текучему водному зеркалу то и дело расходились круги. Чуб каждый раз резко дёргал удилище вверх, однако тревога неизменно отказывалась ложной. Может, следовало ловить не на хлеб, а на живца? Факт, что нормального клёва дождаться им так и не удалось. Изредка на крючок попадались малюсенькие, не больше мизинца, плотвички и окуньки. Первую из них Чуб собрался было бросить обратно в реку, но жена его остановила:
- Стой, не надо. Всё равно они с разорванными ртами, наверное, не выживут. Бросай сюда, в ведро.
- Зачем? - удивился он. - Мы же такую рыбу всё равно не станем есть. А батя с матерью - тем более.
- Ну и что же: не станем есть, так хоть коту отдадим, - хозяйственно рассудила Мария. - А вообще, ты видел, какую кильку я в магазине в прошлый раз купила? Точно такого размера. Так что, если много наловим, то и себе можно пожарить. Между прочим, очень вкусно. Ты когда-нибудь пробовал?
- Нет, такую мелюзгу не пробовал… Килька - совсем другое дело. Её мы с тобой ели солёную, а не жареную. И пивом запивали.
- Жареная ещё вкуснее, чем солёная. Грызёшь её, как семечки, и не можешь остановиться… И с пивом тоже хорошо, надо только посильнее поджарить, чтобы хрустела, как чипсы. Вот попробуешь - и оторваться не сможешь.
- Мать откажется готовить рыбёху такого ерундового размера. Да ещё и ругню на весь дом устроит, чтобы не таскали в дом разную гадость.
- А я сама приготовлю. Подумаешь, большое дело.
- Ладно, как хочешь, - пожал плечами Чуб.
Он послушно стал бросать добычу в синее пластмассовое ведёрко, на четверть наполненное подножной речной водой… Крупных рыб по-прежнему не попадалось. И после десятка достаточно быстро пойманных недомерков это занятие ему наскучило. Он поглядел на Машку. Поинтересовался:
- Ну, как там у тебя?
- О! - с энтузиазмом отозвалась она. - Двенадцать штук поймала!
- Да ведь мелочь же, смотреть не на что.
- Ничего. Вместе с твоими уже, считай, на целую сковороду наберётся. Если и дальше так клевать будет, то к обеду наловим достаточно, чтобы всей семье наесться.
- А чистить мелюзгу не забодаешься?
- Не-а. Чего там их чистить: гля, на них и чешуек-то не видно. Зато денег сэкономим на целый ужин.
Он помедлил, раздумывая; успел даже мимоходом полюбоваться, как солнечный свет гладко ложился на лицо супруги, вспыхивая глубокими искорками в её глазах. Затем сказал:
- Знаешь, Маша, неинтересно мне таких мальков цмыкать. Может, я тебе свою удочку отдам, а сам немного полежу - тут, на покрывальце, а?
- Конечно, полежи, миленький. Можешь подремать, если хочешь. А мне даже нравится: хоть и небольшие рыбоньки, зато всё время клюёт и клюёт. Будто слово заговорное кто сказал! Отдыхай, Коленька, я и без тебя, сама половлю.
Он передал ей удочку. Затем пошёл туда, где было расстелено покрывало, сел на него, расстегнул пуговицы своей рубашки и, сняв её, обмотал вокруг головы - чтобы солнце ненароком не напекло голову, если случится нечаянно прикемарить. После этого лёг на бок, подперев голову рукой, и стал смотреть на воду. По ней бежала, возникая из-за почти неуловимого ветерка, лёгкая рябь, она играла серебристыми переливами и суетливо-прыгучими солнечными зайчиками. Временами в воде что-то всплёскивало: то ли резвились рыбицы, то ли ещё какая поверхностная живность вроде лягушек. Создавалось впечатление, что всё вокруг струилось и менялось, точно погожий день собирался превратить хорошее в ещё лучшее. И Чуб, опустив голову на безвольно выпрямившуюся в локте руку, тоже колыхался и плыл куда-то в благонастроенное журчание своего внутреннего мира, в густо закручивавшуюся пучину сонного затемнения. Из которого иногда марились пустотелые существа, требовавшие жестами, чтобы Чуб и Машка немедленно сцедили в реку свою кровь до последней капли и остались на берегу ждать, когда вода убежит к морю, испарится, обернётся облаком, затем прольётся дождём в реку - и завершит свой круговорот в природе, вернув первоначальное содержимое в жилы благодарной четы рыболовов для новой жизни. Чубу не приходило на ум жалеть свою кровь; но, само собой, ему было лень ради неясной перспективы отрывать себя от удобного места, подниматься на ноги и идти к реке. Оттого он продолжал лежать с затемнёнными глазами, расслабившись и пустив себя на самотёк случая - ничему не сопротивляясь и ничему не способствуя…
Чуб не отдавал себе отчёта в том, что задремал, пока сверху не раздались противные, - то ли наигранно-хамовато, то ли просто нетрезво - заплетавшиеся голоса:
- Оп-паньки! Прикинь, Толян, нашу нычку заняли с утра пораньше!
- В натуре.
- Чё-то я никогда раньше эту парочку здесь не наблюдал.
- А им, видишь: даже поглядеть на нас в лом. Разлеглись тут, как обезьяны на водопое!
- Не-е, они, наверное, потрахаться сюда заявились... Но для понта дела прикидываются порядочными: типа рыбу ловят. А бикса ничего, я б туда тоже удочку призакинул.
- Да и я бы не отказался.
- Дак чё нам мешает, Толян?
- А ничё. Ща и расслабимся…
Открыв глаза, Чуб увидел в нескольких шагах от себя двух пацанов лет шестнадцати-семнадцати. Один - тощеватый, курносый, с длинными засаленными волосами - неторопливо ковырял спичкой в зубах и похабно глазел на Машку, точно явился сюда исключительно для тщательной оценки её богатого телесного устройства. Второй - поплотнее, похожий на качка, губастый, с короткой, под «ёжик», белобрысой стрижкой - держал в руке ещё не откупоренную бутылку тёмного вина, кривясь в недобро-раздумчивой ухмылке. Глядя на них, легко было предположить: таким только дай возможность свободных действий - и они натворят безразмерно разного, не поддающегося представлению здорового ума.
Что было делать в этой неожиданной ситуации?
Чуб не знал.
Ему было ясно лишь, что требовались хоть какие-нибудь слова или действия, которые могли бы разрядить неустойчивый наклон обстановки. И Чуб поторопился с неосмотрительным возгласом:
- Мужики, не прицепляйтесь до нас!
Он сказал это с конфузливо-боязливыми интонациями, по-слоновьи вытянув губы неудобной для речи трубочкой; отчего сам ощутил себя ничтожным созданием случайной природы. На секунду вокруг воцарилось молчание. Такое, что Чубу показалось: вот-вот станет слышно, как растёт молодая трава, а деревья и кусты сосут жадными корнями подземную влагу… Он с неприятным замиранием в низу живота поднялся на ноги. Деваться всё равно было некуда: сам-то Чуб ещё мог попытаться дать дёру: возможно, ему и удалось бы убежать, но не бросать же Машку здесь одну
- Мы ведь вам тут не мешаем, вот и вы нас не трогайте, - снова заговорил он, стараясь оставаться последовательным и миролюбивым в силу необходимого изгиба случая. - Давайте разойдёмся по-хорошему.
Вместе с упомянутыми словами и соображениями предварительного порядка Чуб, тем не менее, на всякий случай стянул с головы рубашку и, скомкав, бросил её на покрывало.
- По-хорошему, говоришь, миротворческий ты наш? - передразнил его белобрысый, растопырив жирные ноздри, густо усеянные тёмными точками угрей, и непонятно для чего водя бутылкой из стороны в сторону. - А на нашу нычку водить б...дей без разрешения - это разве хорошо?
- Мальчики, ну пожалуйста, не надо! - с близкими слезами в голосе попросила Мария.
От страха слегка подавшись вперёд, она сделалась похожей на слабосильную птицу, объевшуюся внезапных зёрен до полной невозможности взлететь и застигнутую в этот неурочный момент ватагой злых мальчишек с камнями и рогатками для весёлого пернатого геноцида.
Вместо ответа длинноволосый шагнул к ней. Присев рядом на корточки, скорчил издевательскую рожу и медленно провёл указательным пальцем по её щеке:
- А вот мы ща у тебя, цыпа, как следует выспросим, хочешь ты с этим чуваком расходиться, или тебе, мля, будет приятней разойтись с двумя такими нормальными муш-шынками, как мы!
Трудно было не тронуться головой в такой дикой ситуации. Ощущая дрожь в руках и ногах, Чуб подумал коротко: «Худое дело». После этой мысли он вышел за пределы своего возмущения и проорал, не жалея голоса:
- А ну, не тронь её, сопля скрюченная! А не то! Я тебя! Сейчас!
И, сжав кулаки, рванулся на сумасшедших ногах в сторону длинноволосого.
Однако злоба - плохой помощник в драке, пусть ещё не успевшей начаться, а только угадываемой внутренним умозрением. Он оставил сбоку от себя белобрысого, и тот, не замедлив воспользоваться преимуществом, подался вперёд всем корпусом и стремительно выбросил вперёд внезапный кулак. Который не замедлил впечататься злыми костяшками ему в лицо. Звёзды вспыхнули перед глазами Чуба, а его ноги, вздрюкнувшись вверх, оторвались от земли. Привычная реальность будто встала на дыбы и состроила жуткую рожу, обещая выворотиться наизнанку. Под истошный вопль Марии Чуб полетел в болезненную неизвестность и долго-долго падал, по-птичьи раскрылив руки и кувыркаясь в разрежённом пространстве среди сгустившихся до невозможной черноты горячечных туч и мучительно перекатывавшихся в мозгу краеугольных камней всего непонятного в этом мире. Он скользил вдаль, балансируя на невидимой кромке вечности, и не заканчивался только потому, что в ушах не истощался, вибрируя, истончаясь и вливаясь в толчки пульса, этот звук, этот звон, этот... мать твою так - что случилось-то, а?
Вопрос в его голове возникал и рассасывался одновременным порядком - словно тонкая кучка содержимого в раз за разом переворачиваемых песочных часах, - но так и не воплотился в окончательную форму какого-нибудь действия. А потом он перестал существовать вместе со всеми остальными проявлениями сознания; и Чуба обхватила тишина - долготерпеливая и твёрдая, как забывшие о чувстве времени безвозвратные руки застывшего железобетона.
***
Возвращаться в себя было трудно. Словно за тот малоразмерный период жизни, пока он отсутствовал в неясных для сознания посторонних пространствах, кто-то коварный и злонамеренный успел пришпилить тонкими гвоздями его веки к глазным яблокам. Но всё же Чуб, сделав над собой усилие, сумел приплюсовать свой взгляд к неистово разгулявшемуся вокруг него солнечному свету. И понял, что лежит на сбившемся замаранном покрывале среди перемешанных как попало остатков еды и перевёрнутой посуды. Небо над его головой налилось дымчато-серыми разводами и скукожилось, готовое расплакаться горючими слезами на беду всему слабочувствительному человечеству. На берегу, в бесконечных трёх шагах от Чуба надрывно рыдала Машка, безуспешно пытаясь отбиваться от белобрысого, а тот, притворно хохоча, одной рукой брезгливо, методично и полулениво, как бы красуясь со сцены перед публикой, хлестал её по мокрым щекам; а другой рукой крепко держал за волосы - и, дёргая из стороны в сторону, гнул, клонил к траве. Ему уже почти удалось поставить её на колени... Рядом, подпрыгивая с расстёгнутой ширинкой, возбуждённо матерился длинноволосый, ковыряясь пальцами левой руки в области своей правой ладони:
- Эта сука загнала мне крючок прямо в мясо! Ну, ёпс, ты ща, коза драная, пожалеешь!
- А ты пойди, попинай её дружка, чтоб она не сопротивлялась, курва! - весело посоветовал ему товарищ. - Пусть не думает, что он от нас безболезно зашхерилося: звиздюлями - оно кого угодно в можно возвратить в чувствительность.
- Ща, только крючок вытащу...
- Ой, пожалуйста, мальчики, родненькие, не трогайте его! - покорно опустившись на колени и запрокинув голову вверх, пронзительно и отвратно - заголосила Машка. - Ну пожалуйста! Лучше сделайте со мной всё, что вам нужно! Я сама сделаю как хотите, только не надо его трогать, я вас умоляю, ма-а-альчики-и-и!..
Белобрысый с длинноволосым нестройно захохотали хоровым образом.
Чуб внимательно прислушивался к звукам их мерзостных голосов и удивлялся сам себе: отчего это он лежит и не возражает против творящегося рядом несправедливого хамства? Правда, безрезультатным телом он являлся только для стороннего взгляда. Внутри же у Чуба сшибались полушария и атмосферы; от ужаса происходящего его мозг застыл почти до нуля градусов, а от одновременного возмущения едва не закипал на месте, чтобы испарить горькие предположения о близком будущем.
Нет, двигаться Чубу совершенно не хотелось. Словно земля наглухо примагнитила его к своему громадному телу и не собиралась никуда отпускать. Более того, гораздо приятней казалось предположить, что происходившие подле него события, все эти постепенно склеивавшиеся лоскуты невозможной действительности, на самом деле являлись остатками сна - такого, после которого просыпаешься с больной головой и хочется только опохмелиться и ничего более.
Но неправда собственных трусливо-беспомощных мыслей была очевидной. Не давала о ней забыть и кровь, которая натекла из разбитого носа на щёки, залипнув и стянувшись в твёрдую корочку.
Чуб, с вялой необязательностью пошарив обеими руками вокруг себя, правой осторожно нащупал на покрывале нечто гладкое, округлое по бокам. Он догадался: это - литровая банка маринованных огурцов. Утром они с Машкой не стали её открывать, решив оставить на потом - чтобы имелась закуска, когда они станут допивать самогон. И, к счастью, она не была разбита.
Безо всяких мыслей, подчиняясь чисто животному инстинкту, он схватил эту банку. Поднявшись, молча подскочил к успевшему лишь повернуть к нему лицо белобрысому - и изо всех сил врезал тому по темени. Банка разлетелась в разные стороны сверкающими брызгами стекла и маринада. А белобрысый, коротко гыкнув и дёрнув головой назад, рухнул навзничь.
- Ах ты, козлина поганая! - не совсем уверенно подался ему навстречу длинноволосый. - Ну, держись, сейчас я тебе покажу, мля...
- Убью, - страшным птичьим шёпотом просвистел Чуб.
И всем своим весом, помноженным на незнакомое ему доселе пещерное бешенство, наскочил на противника. Тот полетел спиной в воду - вместе с оседлавшим его сверху Чубом, который обеими руками уже намертво вцепился в его патлы. Длинноволосый хотел что-то сказать, но его распахнувшийся рот стремительно погрузился в воду. Тело противника забилось, как беспомощная рыба, затрепыхало руками и ногами, пытаясь извернуться, вырваться, выбраться наверх, к воздуху, но - бесполезно: Чуб держал гада, извивавшегося и булькавшего, притискивал его головой ко дну. И только через полминуты, а, может, и позже, встал с него, одним рывком за волосы выдернул на берег - и, положив на спину, уселся сверху. Помедлил мгновение, переводя дыхание, а затем принялся остервенело и безостановочно бить вражину по морде обеими руками поочерёдно. Даже кулакам стало больно. Длинноволосый несколько раз делал безуспешные рывки повернуться на бок, непрерывно выхаркивал воду пополам с мутной блевотиной, надрывно кашлял и клокотал горлом, а Чуб бил его и бил. Пока не подскочила перепуганная Мария:
- Не надо, Коленька, хватит, ты же его совсем убьёшь!
полубезумия. - Пусть сдохнет, тварь! Без него на свете лучше станет! Без таких, как он! Лучше станет! Пусть! Сдохнет!
- Пожалуйста, миленький, тебя же посадят, брось его. Нам надо скорее уходить с этого места.
И Чуб оторвался от своей еле дышавшей жертвы. Оглянулся. И увидел: белобрысый, пошатываясь, спотыкаясь и хватаясь руками за деревья, чтобы не упасть, уходит…
Матерным образом нарушая правила русского языка, Чуб метнулся вдогонку. С разбега ударил обессилевшего обидчика носком туфли по копчику. Тот издал долгий пронзительный вопль, падая на четвереньки, но по ходу падения Чуб ещё раз достал его ударом по копчику; а потом, забежав вперёд, несколько раз изо всех сил врезал супостату ногой по лицу.
В этот нечаянный момент Чуба сзади с неожиданной силой обхватила Мария, стараясь прижать его руки к туловищу.
- Хватит, Коленька, бога ради, - торопливо приговаривала она сырым от близких слёз голосом. - Что, если тут милиция объявится?
- Не объявится! - прокричал он разгорячено-прерывисто. - Откуда ей здесь взяться? Неоткуда! Ты и сама знаешь!
- Всё равно хватит. Пошли домой, скорее. Ты уже их достаточно проучил. Ну пожа-а-алуйста, Ко-о-оленька!
- Ладно-ладно, всё! - высвободившись из объятий Машки, Чуб сделал красными после драки руками неопределённо-примирительный жест в воздухе. После чего замер на месте, болезненно щурясь, как это делают вампиры в кино при избытке солнечного света. Грудь его вздымалась с притугой и непроизвольным глухим звуком: «кхы-кхы, кхы-кхы, кхы-кхы, кхы-кхы…» - будто Чуб тщился выхаркнуть из нутра облипчивй чужегадостный страх, полностью сосредоточившись ощущениями на этом действии.
И Мария снова прильнула к нему (дополнительно - хотя, разумеется, без умысла - затруднив его дыхание); застыла рядом с выжидающим видом. Ей было жутко, потому что она заглядывала Чубу в глаза и не видела своего отражения в его мыслях.
Несколько секунд они стояли в таком образе, обнявшиеся и неподвижные. Словно на короткое время превратились в единое существо неестественного вида, с двумя головами и четырьмя парами верхних и нижних конечностей. Наверное, так может выглядеть какое-нибудь доисторическое чудовище, застигнутое врасплох оледенением и теперь сохраняющееся для потомков среди глубоких просторов вечной мерзлоты.
Затем Машка решительно помотала головой, выбрасывая из мыслей всю мерзость не случившегося. К её вспотевшему лицу прилипли тонкие пряди волос - и она несколько раз быстро провела пальцами по лбу и вискам, устраняя неудобство. После чего принялась собирать свои вещи, разбросанные по берегу. А Чуб отражёнными движениями (только медленнее и не пальцами, а ладонями) утёр пот со лба и, украдкой пошарив взглядом по земле, шагнул в сторону, подобрал увесистый булыжник - и, размахнувшись, швырнул его вдогонку пытавшемуся уползти, неуклюже подгребая одной рукой, белобрысому хулигану. Камень угодил вражине в правый бок чуть пониже лопатки. Белобрысый, издав громкий икающий звук, зарылся носом в траву, перемешанную с прошлогодними сучьями, окурками, рыбьей чешуёй, фантиками от конфет, обёртками от жевательной резинки и тому подобным мусором. А затем снова пополз прочь, но уже совсем медленно и обречённо, при этом тихо-тихо поскуливая, точно незаслуженно покалеченная собака. Выборматывая обрывки жалобных слов и роняя влажные звуки прощания с безболезненной действительностью.
Ещё некоторое время Чуб провожал наказанного агрессора справедливым взглядом. После чего, так и не дождавшись его окончательного исчезновения, развернулся и устало пошёл по направлению к берегу реки - туда, где суетилась Машка.
Ждать от хулиганов больше было нечего. Даже случайному человеку при первом взгляде на них стало бы понятно, что в их душах навсегда умерло мужество.
А у Чуба было такое чувство, будто несколько минут назад - в слабый момент отдыха или, наоборот, среди драчливого возбуждения и взмахов кулаками - его крепко лягнула невидимо подкравшаяся лошадь. Правда, на самом деле в прошедшие годы своей жизни он видел лошадей только издали; его никогда не лягали, и Чубу неоткуда было представлять, какие полагается испытывать чувства в подобных случаях.
Пока испуганная супруга в лихорадочном темпе закидывала в большую дерматиновую сумку их нехитрые пожитки, он взял с покрывала свою изрядно испачканную рубашку. Просунув руки в короткие рукава, застегнулся на все пуговицы; но заправлять в брюки рубашку не стал, лишь провёл по ней ладонями, отряхивая от налипших травинок и веточек. Затем подобрал оставленную хулиганами в траве бутылку. Несколькими символическими движениями - как бы смахивая пыль - похлюстал рукавом по её зелёным бокам; секунду-другую подержал перед собой, уважительно взвешивая на ладони. И, добычливо раздув ноздри, издал горлом остаточный усталый клёкот:
- Гляди, Машка, они, оказывается, портвейн собирались пить. Алкаши. А ничего, что на нас напали. Зато портвешок через это не успели оприходовать. Теперь у нас выпивки прибавилось.
- Да ну тебя, - отмахнулась она. - Тоже мне, радость нашёл.
- Э-э, не скажи... Всё равно приятно. Трофей!
Видя, что жена нервничает, поэтому собеседницы из неё не получится, он приблизился к длинноволосому, который уже успел перевернуться на бок и теперь беззвучно плакал: слёзы появлялись из едва различимых щёлочек заплывших глаз и, смешиваясь с кровью, розовеющими каплями стекали по его неузнаваемо багровым щекам и носу.
- Только не бей его больше, - предупредила Мария.
- Да не бойся, не буду, - успокоил её Чуб. И - неожиданно для самого себя - рассмеялся пугающим нутряным смехом вынырнувшего из загробного мира животного.
Впрочем, смеялся он недолго. Вернувшись в тишину, Чуб постоял ещё немного над поверженным противником; затем презрительно плюнул тому в лицо и отошёл прочь. Задумчиво поднял пластмассовое ведёрко, по-прежнему на треть наполненное водой с плававшими в ней рыбёшками:
- Даже рыбу твою не расплескали. Так что же: всё-таки понесём её домой? Как ты хотела?
- Конечно, бери ведро, миленький, - кивнула Мария. - И давай, пошли побыстрее отсюда.
- Надо бы у этого мудака ещё карманы вывернуть: если есть какие деньги, то все забрать, - уже почти без зла в голосе пробурчал он, хотя обида всё ещё свербела занозой в груди. - Чтобы знал, падлючья душа, как на смирных людей нападать.
- Не надо, - Машка выпрямилась с собранной сумкой в руке и, подойдя, приобняла его другой рукой за плечи. - Идём-идём, нам здесь больше нечего делать!
Потом (вероятно, желая усилить свои слова посредством действия) поставила сумку наземь, положила ладони на щёки и уши Чуба и, крепко сдавив их - будто желая выдавить из мужа излишки атмосферы, - коротко приникла к нему в испуганном поцелуе.
Машка оказалось угадливой. Тепло её губ подействовало проще любых слов; и Чуб, наконец, покорно стронулся с неприятной точки: напряжение его внутреннего пространства стало ослабевать. Хотя до нулевой отметки настроения ему, конечно, было ещё далеко...
***
Каждый по-своему удивляясь неожиданностям жизни, Чуб и Мария направлялись прочь от места не получившегося отдыха. Мимо дикорослых кустов и деревьев, равнодушно лохматившихся сочной зеленью. Мимо выдолбленных дождями неглубоких оврагов, густо курчавившихся бурьянистой растительностью на пологих бровках. Мимо оставленных рыбаками и купальщиками тёмных кострищ с разбросанными по краям пустыми бутылками, консервными банками и ошмётками бумажно-целлофанового мусора.
Впереди них размеренной поступью двигались две тени; а Чуб и Мария как бы пытались догнать свои бесплотные наземные отображения, хотя и не особенно торопились. А из-под их ног при каждом шаге порскали врассыпную ящерицы, кузнечики и разная насекомая мелюзга, опасавшаяся за свои слабозаметные жизни.
Воздух был подёрнут дрожащей мутной плевой высокой жары и казался Чубу пустым и недостаточным для наполнения лёгких, отчего дышать хотелось чаще. Однако он сдерживал себя, поскольку понимал: это ему только воображается умственным образом из-за нервов, а на самом деле гуща атмосферы осталась такой же, какой была всегда. «Не конец света ведь: вон, солнце с неба пока ещё никуда не собирается пропадать, - нашёл он в себе настроение пошутить внутренним голосом. - А если что, то и чертям в зубы я тоже не побоялся бы надавать…» И - уже вслух - сжато рассмеялся своей беззвучной шутке; чем немного испугал и озадачил Машку. Впрочем, лишних вопросов она задавать не стала. Ей пока хватало и собственных мыслей. Машка смотрела по сторонам и параллельным взглядом всё никак не могла оторваться от прошлого, наблюдая сохранившуюся в памяти бестолковую драку мужа с хулиганами. И драка отражалась в Машке, отбрасывая по углам её сознания непередаваемо извращённые отблески. Слава богу, Чуб этого не замечал, а то ещё неизвестно, как бы он отреагировал на подобное.
В станице прохожие опасливо оглядывались на них, точно они были заразными больными с ненормальными выражениями лиц. «А вообще, наверное, у меня сейчас выражение и вправду отличается от обыкновенного», - подумал Чуб. И снова рассмеялся, на этот раз долговременно, от души, поскольку люди, попадавшиеся навстречу, казались ему до того пустыми, что он невольно радовался отсутствию ветра, который с первым же пустячным порывом мог бы унести всех в небо, как воздушные шары. Кому такое надо? Никому. Хотя, конечно, ради забавы посмотреть было бы интересно…
***
Домой они явились как раз когда приближалось обеденное время.
Машка направилась в кухню и засуетилась готовить рыбу. Тотчас за ней следом шмыгнул дворовой кот Пистон. И принялся наматывать километры вокруг ведра, угадывая, как бы своровать рыбёшку-другую. Котяре, как положено, доставались скудные внутренности, но от ведра его безжалостно отпихивали.
Чуб, умывшись, несколько минут разглядывал в зеркале синяки и ссадины на своём лице. Странно, откуда их взялось такое непомерное количество: ведь всего один удар получил - разве только злодеи успели ещё подлым образом попинать его от души, пока он лежал на берегу без сознания… Однако неразрешимых загадок никто не любит, и Чуб не составлял исключения - потому он плюнул на вопрос без ответа, снял с крючка вафельное полотенце, промакнул перед зеркальным отражением свой болезненный оригинал и, выйдя на порог, закурил. А потом стал шататься по двору в ожидании обеда.
Вскоре к Чубу тихим домашним шагом подрулил батя - и, подозрительно оглядев его подпорченную внешность, поинтересовался:
- С носом-то чего тебе сделали? Даже не могу угадать, кулаком приложились или чоботом… Нарвался, да?
- Та вроде как нарвался. Не по своей вине, конечно. По случайности.
- Сколько их было?
- Целая толпа, некогда было считать, - прихвастнул Чуб. - Может, пять человек. А может, и все восемь.
- И что? Отмудохали?
- Фиг там. Я им навешал по первое число.
Отец, разочарованно крякнув, помолчал немного. Потом неуверенно предположил:
- Если, говоришь, их была целая толпа - значит, врёшь, что навешал.
- А ты у Машки спроси, раз не веришь. Она видела. Я, между прочим, ещё и трофей у них отнял.
- Какой такой трофей? - забеспокоился отец. - Ты, титька тараканья, брось мне в загадости эти играться, я ж не ровесник тебе, чтобы мучиться удивлением. Небось, деньги отобрал у каких-нибудь мальцов, да?
- Во-первых, не у мальцов. А, во-вторых, совсем не деньги.
- А что же тогда?
- Потерпи малость, батя, за обедом покажу.
На это старый перчуган обиделся. Тем более, ещё не до конца зажило в его голове разочарование после утреннего бегства сына с невесткой на самостоятельную рыбалку. Но когда все сели обедать, и Чуб поставил на стол «Портвейн», это слегка оживило родителя, и он перестал делать вытянутое от обиды лицо.
Машка нажарила пять сковородок окуньков и плотвичек. Рыба, несмотря на скромность габаритов, действительно оказалась вкусной, и все ели её с удовольствием. Правда, взгляд Чуба то и дело натыкался на солонку, подле которой чьими-то неаккуратными пальцами была просыпана соль; и в его голове то и дело всплывала знакомая примета, под разными углами обрастая сопутствующими досадливыми соображениями: «Просыпанная соль - это к ссоре… С батей, что ли, опять поскубёмся? Больше-то не с кем, если только незваных гостей не принесут черти…». И далее - по замкнутому маршруту, похожему на скомканную петлю; с беспорядочными взбрыками и култыханиями, но безостановочно - катились, настилаясь друг на друга, прежние мысли: «Вот ведь гадство какое, только ссор и скандальностей мне сейчас не хватало! И с кем же это может быть у меня, интересно, если всё-таки не с батей? Да ну, один бес - ничего хорошего! Будет мне покой или нет, в конце концов? И без того на речке все нервы растрепал, куда уж далее…»
Впрочем, к большому удовлетворению Чуба, неблагоприятная примета не оправдала себя. Лишь один раз его сердце ёкнуло и выжидающе сжалось - когда с улицы кто-то постучал настойчивыми пальцами в оконное стекло. Но тревога почудилась обманная, поскольку за перекрестием оконного переплёта выяснилась соседка: она как раз соли-то и хотела позычить, чтобы не идти в магазин до завтра… Ей дали, и она спокойно удалилась варить борщ для своей семейной потребности.
Дальнейший обед двигался заурядным порядком между обменом мнениями обо всём понемногу, частым звяканьем ложек о тарелки, посёрбыванием, вздохами и приглушёнными жевательными звуками.
Отец, правда, оставался в своём характере, оттого не мог удержаться от поиска недостатков.
- Рыба-то, по какому стандарту ни примеряйся, натурально микроскопического размера, - дудел он распаренным горлом. - Тюлька сиротская, один запах. Да-а-а уж… Сейчас рыболовство пошло скудное, не то что в прежнее время.
- Ну, ясное дело, тебе всё в прежнее время было лучше: и водка слаще, и рыбьё в реке гуще, - покривился Чуб в несогласной усмешке.
Родитель воспринял подначку всерьёз:
- А и было лучше! Так и пёрла рыба на крючок, только поспевай снимать. Я знаешь, каких тут экземпляров лавливал? Один раз, между прочим, вытянул во-о-от такую щучищу!
На последнем слове он обозначил руками жест, который при инаком взгляде мог бы показаться малоприличным, а для чужих людей и вовсе оскорбительным.
- Ага, - пырхнул Чуб горячей ухой себе в ложку. - Тебя послушать, батя, так ты чуть ли не китов голыми руками лавливал в нашей речухе-Кочетухе. А если по правде, то хвастовство выдумываешь, как дитё малое. И чего выдумывать? Тоже мне, доблесть…
Под этим и разными иными углами разговор тлел сам собою, вполне обыкновенно; он не мешал питательному процессу и ничего особенного не означал. Потому за столом не случилось не только ссоры, но даже малой размолвки. Данный факт не мог оставить расположение душевной планки Чуба без перемены в положительном направлении. Точнее сказать, в сторону равновесного состояния. Ибо в эти минуты у него в голове вертелось столько разнородных, часто взаимоисключающих мыслей, что при естественном сложении из их многообразной совокупности вылепливался полновесный ноль. Таким образом, вряд ли было бы ошибкой представить, что Чуб ни о чём не думал и все свои умственные импульсы распылял внутри самих себя, вхолостую, без какого-либо смысла для наружного мира.
К слову, за окном вскоре тоже вызрели благотворные изменения: общее раздражение окружающей среды перешло неприметным образом в мелкий дождь, какой-то ласковый, если не сказать благостный, чтобы мягкими моросящими каплями вымыть из мира следы отрицательных событий и вернуть пространство в удовлетворительное состояние.
***
После обеда выяснилось, что Пистон всё-таки не зря прицеливался на кухне к ведру: он умудрился тихой сапой наворовать себе сырой рыбёшки, да ещё столько, что не справился её переварить. Потому он продолжительное время ходил по дому и с печальным видом блевал на палас. До тех пор, пока мать не заметила производимый котом беспорядок. На возмущённые материны крики сбежались все домочадцы - и на Пистона была устроена облава с целью выгнать его за порог. Хитрый кошак прыгал по дому, шипел, выпускал когти и прятался под шкафами и диваном, где тоже не забывал периодически поблёвывать. Разумеется, выгнать его в итоге удалось, однако после этого пришлось провести неслабую уборку. Впрочем, Чуб в этих мероприятиях уже не участвовал: сразу после обеда он удалился в спальню - вздремнуть часок-другой.
Вечером всей семьёй смотрели милицейские сериалы по телевизору. А потом батя, как обычно, затеял резаться в дурачка при неярком свете мирной трёхрожковой люстры. Спокойно выиграв у стариков с десяток партий, Чуб незаметно для остальных подмигнул Машке - и задёргал бровями, красноречиво указывая ей взглядом на спальню...
В эту ночь кровать особенно громко скрипела и до такой степени ходила ходуном, что даже билась железной спинкой о стену. Их чувства были радостными и бурными как никогда. Вероятно, оттого что оба остро сознавали свою победу над жизненными обстоятельствами. Особенно Чуб, которому Машка, подсыпая угля в топку его самолюбия, непрестанно шептала:
- Ты - мой спаситель! Ты - мой герой! Без тебя, Коленька, они сегодня наверняка бы меня изнасиловали. Ох, если бы ты только знал, как я тобой горжу-у-усь...
И приникала к нему жадными губами, преисполняя его ощущением собственной значимости и не прекращавшимся половым возбуждением.
Да, она была права, Чуб не спорил: в этот день он с полным правом мог собой гордиться.
И он гордился. Поскольку действительно чувствовал себя спасителем и героем. И может, даже очень незаурядным - в сексуальном отношении - мужчиной. Тут жене тоже можно было полностью верить на слово, поскольку у неё имелась богатая почва для сравнения… Сплавившись воедино с прочими ощущениями мелкозернисто-неисчислимых оттенков, упомянутая гордость набухала тёплым сосущим комом и распирала нутряные пространства Чуба до самых дальних пазух. Это было в такой степени приятно, что он ощущал себя подобным птице, которой не терпится расправить крылья для купания в небесном синецветье завтрашнего дня.
Впрочем, здравый ум, конечно же, до конца не покинул его, а только слегка укоротился, схоронившись в тени. Из которой подсказывал правильный распорядок мыслей о действиях текущего момента. До завтрашнего дня оставалось ещё вполне достаточно времени. А пока Чубу было чем заняться с полным удовольствием, не вдаваясь в напрасные рассуждения.
***
Лишь на самой макушке ночи Чуб и Машка, утомившись любовной утехой, расцепили руки и оставили друг друга в покое.
Они растворили окно, чтобы впустить в комнату прохладный воздух; уселись, потные, положив руки на подоконник; и стали глядеть наружу. Дождь давно перестал, и небо успело очиститься от туч, явив в полной красе всю свою звёздную наличность. Приятное глазам зрелище теперь казалось единственным, чего им пока не хватало для окончательного удовольствия. Потому Чуб и Машка ещё продолжительное время сидели подле окна, наслаждаясь влажной атмосферой тихого мира, яркой луной на слабом ущербе и перемешанными на чёрном космическом бархате недостижимыми знаками Зодиака… Минут двадцать - а, может быть, и все сорок - протекли почти без разговоров и движений. И лишь когда ночь тихо скончалась, погасив небесное освещение и растворившись в зрительной недостаточности, Чуб и Мария, сохраняя в себе отражения друг друга, улеглись спать.
В этот предрассветно-уединённый час всё казалось Чубу снова, как в детстве, возможным и радостным - если не в сиюмоментном приближении, то, по крайней мере, во вполне оглядном времени, удовлетворительном для протянутой руки сознания собственных желаний…
В постели жена говорила ему разные нежные слова, которые он помнил, пока дрейфовал в тёплых глубинах снов, а после пробуждения позабыл.
ГЛАВА СЕДЬМАЯ
Обычно, провожая Чуба на работу, Мария собирала ему в целлофановый пакетик обед: два-три яйца, несколько бутербродов с варёной колбасой или домашние пирожки - в общем, что-нибудь в таком духе. Светлана и Оксана тоже приносили с собой еду. Когда наступало обеденное время, они не прятались по углам, как куркули какие-нибудь, а собирались втроём и по-товарищески выкладывали всё на общий стол, не считаясь, кто и что именно принёс.
К удивлению Чуба девчата несколько раз брали с собой на работу домашнее вино - то одна, то другая, обычно в ночные смены.
«Ладно ещё Светка, - думал он. - Она девка разведённая, ей никто не указ. Но как Оксанке-то муж позволяет?»
Не то чтобы данное обстоятельство его особенно волновало - так, размышлялось само собой, между делом… Однажды они разговорились - пришлось к слову, и он спросил её об этом. Оксана объяснила просто:
- А муж у меня ничего про наши выпивки не знает. Зачем? Работяги сейчас кругом пьют, у мужа на его производстве и без меня компаний достаточно. Не хватало ещё, чтоб и дома собственная жена спаивала... Но ведь и мне иногда хочется. Нет, не то чтобы напиться, но - расслабиться немного, повеселиться в компании...
- Тем более, что ты, Коль, у нас - компания приятная, мужик хоть куда. - подала голос Светка. - Мы тебя когда-нибудь подпоим, а потом - по пьяному делу - и совратим.
- Перестань, Светланка, всё бы тебе с парнями заигрывать, - сказала Оксана, и её щёки зарделись румянцем. - Ты, если положила глаз на Колю, то так и скажи. А я, между прочим, мужу не изменяю.
- А Коля у нас тоже, наверное, своей жене не изменяет, - стрельнула в него нескрываемо любопытным взглядом Светка. - Правда, Коль? Ведь не изменяешь?
- Да пока что... не изменял, - сконфузился Чуб.
- И не собираешься?
- Ну… я как-то не думал о таком. А что?
- Ничего, - быстрым голосом отозвалась Светка и посмотрела на него с насмешливым вызовом. - У тебя ещё всё впереди! Ещё изменишь . Вот скажи: со мной изменил бы?
- Да брось ты, Свет. Такие вопросы задаёшь...
Медленно выговаривая это, Чуб сердился на себя за бедность слов, которые приходили на ум. И за свою деревянную нерешительность, следствием которой явилось странное ощущение: будто он возвратился в пацанячий возраст, когда ещё не имел опыта обладания женским полом. «Быстро я к Машке приторочился, уже на других баб и не гляжу по-нормальному, - мелькнула пугливая мысль. - Получается, теперь мне никто, кроме неё, будет не нужен? Пора на себе крест проставлять?» Ущербность по-семейному узкой жизненной позиции подтверждал насмешливый образ категорически ухмылявшейся Светки. Предположение, что мужчина способен не изменять своей жене, представлялось ей если не извращённым, то, как минимум, забавным - это она демонстрировала всем своим видом… Да и не собиралась Светка отставать от Чуба с окончательным выяснением его моральной платформы:
- Я, между прочим, тебя серьёзно спрашиваю, - сладким лисьим голоском проговорила она, склонив голову набок. - Скажи честно: изменил бы со мной - хотя б разочек, а?
Они смотрели в глаза друг другу, и каждый думал о своём, близком по смыслу, но всё же окрашенном различными температурами стремления и решительности.
- Ну... Не знаю... - промямлил Чуб, ощущая себя в чужой тарелке, подобно парубку, застигнутому взрослой соседкой за онанизмом. - Чего о таком и думать-то… Не знаю я…
- Знаешь-знаешь! Я же всегда вижу мужика, которому нравлюсь. Вот, хочешь, поспорим: если пожелаю - заставлю в себя влюбиться, и никуда ты не денешься. Спорим?
- Да брось...
- Ладно, не бойся. Я не ведьма, колдовством привораживать тебя не собираюсь. Просто имей в виду на будущее: настоящая женщина, когда ей очень надо, любого мужчину сумеет в себя влюбить. Мы же все - хитрющие стервы, ты разве не заметил, Коль?
И она снова рассмеялась. Задорнее прежнего. Будто звон мелкого серебра разлетелся по цеху - рассыпался и покатился в разные стороны, отскакивая от стен и пола.
Чуб сконфузился пуще прежнего. Но - сам не зная зачем - пересилил себя и тоже усмехнулся, не разжимая губ.
В этот день он взглянул на Светку совсем иным зрением. Не так, как прежде, а с фантазией в уме, пусть и слабопредставляемой...
Бог его знает, хотела Светлана подобного разворота или само собой получилось. Всё же, скорее всего, хотела. Так ему показалось. Но, с другой стороны, что она такого особенного сказала?
Ох уж эти шуточки-прибауточки...
Мог бы он в неё влюбиться? А почему бы и нет? Не уродина ведь; как раз наоборот. Если б не было у него Машки, то, возможно, он сейчас крутил бы со Светкой - вон как она с ним заигрывает... Или всё это только пустые шутки? Нет - точно, заигрывает: с вопросами насчёт измены пристаёт, не без подвоха это, ёлки-моталки, у баб просто так ничего не бывает!
Но у него есть Машка. Как говорится, от добра добра не ищут. Он же не флюгер, чтобы каждый день к новому ветру пристраиваться... Конечно, если бы только разок побаловаться - тогда можно; просто для разнообразия, а не так, чтобы на всю жизнь... Вон какая у Светки стройная фигурка, будто у модели из дорогого журнала. Все выпуклости и углубления находятся на положенных местах; и очень даже аппетитные; не в пример плоскотелым городским страхолюдинам... И глаза у неё большущие. А пальчики тонкие, как у музыкантши - не из местной самодеятельности, а наподобие тех, которых показывают по телевизору… Нет, со Светкой он бы, наверное, не удержался. Соблазнился бы, если б она к нему на полном серьёзе «подъехала». Подумаешь, препятствие: Машка. Она сама со многими была. И ничего, он же не сживает её за это со свету. А иной муж мог бы и попрекать на каждом шагу, если не хуже...
Таким образом, Чуб решил, что если он даже когда-нибудь изменит жене, то совесть не должна его мучить. Машка не имеет права обижаться на него и упрекать по пустякам - напротив, в благодарность за то, что он взял её, с такой широкой женской славой, обязана делать послабления, когда у него возникнет желание допустить себе кратковременную вольность. Ведь должны же быть предусмотрены в человеческой природе общие для всех законы сохранения справедливости в равных долях - как с мужской, так и с женской стороны. Пусть он и не умел объяснить своему внутреннему слушателю собственные моральные соображения правильными словами, как в газетах и книгах, но сознание бессмысленности многих внутренних запретов утверждалось в нём всё крепче. Спокойно жить, получая доступные удовольствия, и не искать объяснений самым простым своим поступкам и желаниям - вот в чём состоит основной смысл человеческого существования.
В сущности, всё это зряшные мысли и не стоящая затрат мозгового вещества суета - так для себя постановил Чуб. Он ведь пока реально не собирался изменять Машке, потому нечего пустопорожние колебания процеживать и перегонять в голове с места на место.
Он тогда ещё не догадывался, что в скором времени случай распорядится по-иному. Да так хитро распорядится, что даже выбора ему не оставит, и все соображения на сей счёт окажутся лишними.
…Прошло несколько дней, и Чуб уже стал забывать об упомянутом коротком разговоре со Светкой. Как обычно бывает в любой трудовой деятельности, игривые фантазии затушевались нейтральной плёнкой производственной рутины. Впрочем, имей Чуб возможность взгляда на данный процесс со стороны - он непременно оценил бы его положительно, поскольку, превратившись в человека семейного, неожиданно для самого себя начал ценить спокойствие и размеренность жизни… Вообще, если б он был художником, то, вероятно, постарался бы всю свою биографию наперёд изобразить в нескольких тонких штрихах, которые, даже загибаясь, не изменяли бы своего параллельного состояния и стремились побыстрее сойти на нет, дабы не отклониться от основной жирной оси, означавшей заурядное и бесхитростное течение вещей в его общепринятом понимании.
Но, как уже сказано выше, случай наложился на случай, и в сумме они дали не то чтобы грандиозную неожиданность, а всё же достаточно непредвиденную ситуацию, которая перемешала карты в колоде завтрашнего дня.
Первый случай сам по себе не представлял ничего особенного. Просто однажды Светка вышла в вечернюю смену, надушенная дорогими духами, с какой-то немыслимой завивкой на голове.
- Ты чего это, Светланка? - удивилась Оксана. - Будто на праздник собралась!
- Вот именно, - ответила та. - На день рождения.
- Да кто же отмечает день рождения в такое время? - ещё больше удивилась Оксана. - После смены ведь будет уже глубокая ночь.
- То - после смены, - объяснила Светка, усмехнувшись. - А я в рабочее время собираюсь это дело отметить. В обеденный перерыв. День рождения-то сегодня - у меня. Да ты не беспокойся, я взяла и выпивку, и закуску... Посидим немного, а?
- Ой, Светочка, дорогая, поздравляю! - всплеснула ладонями подруга. И, подбежав к Светке, обняла её, чмокнула в щёку. - Но что же ты нас заранее не предупредила? Мы ведь не знали! Мы и подарков не приготовили, вот незадача какая!
- А, фигня всё это - подарки, сюси-пуси! - махнула рукой Светка. - Отметим, да и всё тут. Верно, Коль?
- Я что, я не против, - отозвался Чуб.
- Вот и правильно.
Пусть и невелико развлечение, а всё же - разнообразие.
Первая половина смены была обильно орошена общим праздничным предвкушением, а потому почти вся прошла незаметным темпом и в приподнятом настроении.
Тут возник второй случай, который заключался в том, что пришёл мастер цеха Игнатий Степанович Курдюков, грузный сорокалетний дядька со следами хронической нервотрёпки на большом лице с обвисшими щеками. Он принёс Оксане неприятную новость: только что звонил её супруг, сообщил, что у дочери, по всей видимости, грипп, температура тридцать восемь и девять. Оксане, ясное дело, стало не до праздника, и она экстренным порядком убежала домой. А Светку и Чуба мастер попросил доработать до конца смены вдвоём, поскольку сегодня, как назло, народу на всех участках мало, подменить их напарницу некем, хоть режь. Они переглянулись… И в два голоса дружно заверили начальника, что им никто не нужен, они без труда тут сами управятся; тем более, что уже не так много времени осталось. Оба опасались, что чужой человек мог испортить своим присутствием намечавшееся короткое застолье - не в том смысле, что это был бы лишний рот, а потому что при постороннем вряд ли удалось бы сохранить ту непринуждённую атмосферу, какая давно успела сложиться в их маленьком коллективе.
Вскоре подоспело обеденное время.
Они остановили транспортёр. Сняв с себя белые рабочие халаты, повесили их на трубу парового отопления и занялись приготовлениями к празднованию Светкиного дня рождения. Точнее, это Светка занялась, а Чуб, дабы не ошиваться рядом без дела, долго выбирал среди плававших в воде яблок самые крупные и краснобокие. Выудил четыре штуки - скорее ради натюрморта, чем для еды. Потом столь же неспешно и тщательно вытирал их дежурным вафельным полотенцем. И, наконец, преподнёс их своей напарнице.
В качестве стола у них обычно использовалась большая высокая табуретка. На се раз Светка покрыла её вышитой голубыми цветочками салфеткой. Затем выставила бутылку самогона, два гранёных стакана, банку с маринованными грибочками, небольшую миску с салатом «Оливье». Быстрыми сноровистыми движениями нарезала хлеб. Последней извлекла из своей объёмистой хозяйственной сумки укутанную в махровое полотенце кастрюльку - размотав полотенце и сняв крышку, разложила из неё в тарелки тушёное с картофелем мясо, поровну себе и Чубу. И, придвинув поближе металлический стул, присела рядом:
- Ну что, мужики-то есть у нас в компании? Или дама и наливать должна, и тосты произносить?
- А, ну да, - спохватился Чуб.
Он вытащил из бутылки тугую пробку, налил обоим по пятьдесят грамм. Поднял свой стакан. Чуть помедлил, подбирая слова - но произнесение тостов никогда не было его сильной стороной, поэтому в итоге Чуб прекратил старания и провозгласил обычное:
- Ну, давай выпьем за именинницу, и...
- Извини, Коль, но именины и день рождения - это разные вещи, - поправила его Светка.
- А, всё равно... Выпьем за то, чтоб у тебя всё складывалось хорошо: и здоровье чтобы всегда было, и в личной жизни... В общем, за всё хорошее!
Они выпили. И две-три минуты молчали, закусывая. Светка по-хозяйски подкладывала ему «Оливье» и грибы. Потом он снова налил и сказал тост за родителей. Снова выпили и немного закусили.
Самогон был хороший, крепкий, и его действие уже чувствовалось.
Третьим тостом Чуб пожелал Светке материального благополучия. Он ощущал, что на этом его фантазия истощилась и лихорадочно вспоминал свои былые застолья, пытаясь подобрать не слишком похабное пожелание «новорожденной». К его огорчению, ничего без матерных оборотов в голову не лезло.
Есть уже не хотелось. Светка неторопливо облизнула вилку и положила её на салфетку. Встряхнула волосами, по которым пробежала россыпь золотых искорок. И склонила головку набок:
- Чего ты, Коль, сидишь, как бука. Опьянел, что ли?
- Да нет... Просто так...
- Не молчи. Расскажи что-нибудь.
- Да что рассказать-то?
- Не знаю... Ну, например, как ты познакомился со своей женой.
- Обычно. Приехал из армии в отпуск. Пошёл на дискотеку. Там... немного выпивши был, танцевал со всеми - и она среди других подвернулась. Так и познакомился.
- Долго встречались?
- Нет.
- Что - прямо в отпуске и женился?
- Ага. Неофициально, правда. Расписались мы уже после, когда я дембельнулся.
- И ты сразу - тогда, в отпуске - в неё влюбился?
- Ну… не сразу, конечно. Постепенно как-то...
- И что, она у тебя красивая? Красивее, чем я? - лукаво прищурилась Светка. - Или нет? Только честно: красивее?
- Не знаю, - смутился Чуб. - Нормальная она, не хуже других.
- А я?
- Ты - тоже... ничего себе деваха, видная.
- Но я ведь красивей неё, правда? - засмеялась Светка. И, не дожидаясь ответа, налила в стаканы:
- Давай выпьем за любовь, - подняв свой стакан, она посмотрела на Чуба продолжительным взглядом, как если бы между ними двумя существовал глубоко засекреченный от общества факт, касающийся данного вопроса. - За то, чтобы меня любили. Я ведь заслуживаю любви, правда?
Он кивнул с готовностью необязательного знака препинания. И хотел было уже осушить свой стакан, но Светка запротестовала:
- Нет-нет, так не пойдёт. За любовь - только на брудершафт, а то не сбудется!
Она приблизилась к Чубу. Перекрестив руки, они выпили. Это оказалось не настолько удобно, как обычно кажется, если наблюдаешь по телевизору. Потом оба поставили стаканы.
- Ну? - ободряюще сказала она тихим голосом. - Давай, что ли… Не бойся, Коля, я ведь не гадюка ядовитая, не укушу…
После чего зазывно провела кончиком языка по губам (наверное, в кино подглядела такое движение) и повторила - вообще едва слышно:
- Ну... давай же...
От неё исходило нечто особенное: беспокой приворотный, тяга, по-женски привадная - чёрт её разберёт, сколько слов надо собрать в кучу, чтобы дать этому правильное название.
Чуб аккуратно взял Светку за талию, ощутив, как она вздрогнула.
А она обвила руками его шею. И прильнула к нему в неожиданно страстном долгом поцелуе.
От Светки приятно пахло духами. И немного - самогоном.
Чуб почувствовал, как - помимо воли - его охватывает возбуждение.
Он не мог противиться этому нескончаемому поцелую, этим ненасытным влажным губам; не мог и не хотел. Его голова наполнилась туманом, а по телу забегали тёплые мурашки. Существовать на свете стало легко и неожиданно.
Бурные силы здорового организма распирали Чуба с такой силой, что, казалось, при желании он сумел бы сейчас взлететь - раскинуть руки и, помахивая ими, умчаться в небесный простор, к птичьим стаям.
Но всё-таки он сомневался. Всё-таки не был уверен в том, что будет делать дальше; и - самое главное - позволено ли это делать, правильно ли он понял прикосновение упругой женской плоти, которую сейчас держал в объятиях. Хотя с каждой секундой всё отчётливее - к собственному удивлению, с примесью невнятной вины - осознавал нелепость своих сомнений. И Светка не замедлила подтвердить данное осознание, мигом переросшее в уверенность, когда она опустила руку вниз и начала расстёгивать на нём брюки... Не прерывая поцелуя, Чуб стал мять её грудь; потом просунул руку в вырез Светкиной блузки и, ощутив под подушечками пальцев горошину набухшего соска, принялся гладить его, время от времени легонько сдавливая и тотчас отпуская... А она уже справилась с пуговицами на его брюках и полезла внутрь. Прикосновение этих тонких пальчиков родило в нём ещё большую дрожь желания, которое теперь не было необходимости сдерживать…
Неугомонные и ласковые Светкины пальчики подтолкнули его к более решительным действиям. Чуб несколько раз провёл ладонью у Светки между ног, затем, наклонившись, быстро стянул с неё успевшие слегка подмокнуть трусики - такие же светло-голубые, как её глаза, невесомые, почти прозрачные. И сбросил вслед за уже упавшими брюками свои просторные «семейные» трусы тёмно-синего цвета.
Чем ближе была цель, тем большее нетерпение охватывало его.
Он прижал Светку к стене, задрал на ней юбку. А она взялась за его конвульсивно содрогнувшееся от прикосновения мужское орудие и, медленно проведя им у себя между ног, словно желая помучить, прерывисто прошептала:
- Я давно уже хочу тебя, Коль, ты видел это, да?
- Да!
- Ты тоже давно меня хотел, правда ведь?
- Да!
- Скажи, ты любишь меня, да?
- Да, да!
- Нет, правда: любишь?
- Да, да, да, Светка, я тебя люблю, честно… ну… давай… - отвечал он, будто в горячке, торопя долгожданный миг соединения. Соглашаясь на словах, он на самом деле ничего такого не думал, но, как любой нормальный мужик, сейчас был готов подтвердить что угодно, лишь бы она не тянула, лишь бы не передумала, хотя, разумеется, такого уже не могло случиться, он прекрасно понимал это, - и, целуя, её в шею, говорил, горячо выдыхая ей в ухо, повторяясь, запинаясь, почти ничего не соображая:
- Да, Светка, милая, я тебя люблю, да, да, ну… давай, я тебя хочу… Светка… давай же...
И не утерпел: мягко, но настойчиво освободился от её руки, подвёл Светке ладони под ягодицы - и, приподняв, осторожно насадил её на себя. Она снова крепко обвила руками его шею, а ногами обхватила бёдра. Их тела задвигались, сближаясь и удаляясь. Почти сразу же Светка закричала утробным голосом, забилась, запрыгала на нём, как бешеная… Чуб подумал о том, что у неё, наверное, давно не было мужика, она же разведённая. Но мысль коснулась края сознания и исчезла; а он продолжал и продолжал движения взад-вперёд, оперев партнёршу спиной о стену, так было легче, и всаживался, всаживался, всаживался в тепло и пульсации чужого организма, в упоение и блаженство… И слушал ускорявшиеся шлепки своего тела о Светкино.
…Он пришёл в себя от неожиданно громкого протяжного вскрика, перешедшего в низкий, медленно затихавший стон. Светка вздрогнула в последний раз. И замерла, перед этим на короткое время резко выгнувшись - а затем сразу безвольно обмякнув, словно тряпичная кукла.
Ничего подобного Чуб в своей жизни не испытывал. Не то чтобы телесная разрядка, получаемая им с Машкой или с другими женщинами, была слабее; однако со Светкой всё происходило слишком уж красиво, прямо как в кино.
Впрочем, доводилось ему испытывать ощущения и покруче. Правда, не в реальной действительности, где он имел твёрдую регистрацию по месту жительства, а лишь в мечтах, где можно представить всё, что угодно. Да, пожалуй, ещё в эротических снах, когда ничто не сковывает человека, и он волен чудиться самому себе фантастическим сексуальным гигантом и нескончаемым половым террористом…
***
Едва Чуб и Светка успели достигнуть взаимообразного финиша и оторваться друг от друга (Светка оправляла на себе юбку; а её трусики всё ещё валялись подле кафельной стены), когда в помещение несдержанным шагом ворвался мастер цеха Игнатий Степанович Курдюков. Он был так зол, что, казалось, мог бы в запале отгрызть себе ногу или руку из-за текущей производственной необходимости.
- Почему простаиваем? - заорал Курдюков. - Транспортёр уже десять минут как должен быть запущенный! Что у вас тут такое вытворяется в рабочее время?!
Чуб едва удержался от того, чтобы не двинуть этому чересчур возомнившему о себе пузатому пентюху по его железным зубам… Однако он задавил в себе всколыхнувшееся самолюбивое возмущение и указал на Светку:
- Да вот, понимаете, у неё сегодня день рождения.
- А-а-а, - чуть смягчился мастер. И задудел уже не столь яростным, хотя по-прежнему преувеличенным басом начальственного образца:
- Ну что же, поздравляю, раз такое дело. Но всё равно, давайте-ка, включайте транспортёр. Нельзя допускать простой, от вас ведь зависит всё дальнейшее производство.
- Уже-уже начинаем работать, - Светка подскочила к табуретке с остатками трапезы (её губы задрожали от едва сдерживаемого смеха, но она сумела-таки справиться с собой), вылила остатки самогона из бутылки (получилось чуть меньше половины стакана) - и протянула Курдюкову:
- Вот, выпейте, пожалуйста, за моё здоровье.
- Вообще-то, гхм… на смене нельзя мне, ребятки, не положено… - мастер взял стакан. - Ну ладно. Ещё раз с днём рождения тебя. Будь здорова, Светлана, как говорится. Желаю, значит, чтобы всякие злосчастья обминули твою персону самой отдалённой стороной, и в жизни чтоб у тебя были одни только благоприятствия.
Он выпил. Звучно крякнув, занюхал рукавом своего белого халата. И, отказавшись от закуски, удалился, деловито покашливая.
Сиротливо валявшиеся на полу трусики Курдюков не заметил.
Или сделал вид, что не заметил.
***
После смены Чуб в душевой комнате продолжительное время старательно тёрся мочалкой, распуская по телу душистую мыльную пену. Он боялся, что на его коже останется запах Светкиных духов, и тогда Машка обо всём догадается. Кому нужны семейные скандалы из-за разового перепиха?
А так - всё нормально. Настроение было очень даже хорошим. Подумаешь, сходил налево, ну и что? Всякий нормальный мужик хотя бы раз в жизни без этого не обходится. Зато впечатления.
Больше такого не будет, а то ещё поплывут-покатятся сплетни по станице - народ ведь обычно узнаёт о любых проишествиях и торопится потом родственникам доложить, да ещё с приукрасами и собственномысленными рассуждениями. А Чубу - что касается постели - хватает по самое не хочу и своей жены. Если, конечно, не потворствовать безответственным фантазиям свободного от ограничений мозга... Но один раз - это он не жалеет. Это как раз очень справедливо он себе позволил, чтобы не обидно было переживать насчёт прошлых Машкиных приключений.
Выходя из мужской душевой, он нос к носу столкнулся со Светкой.
«Зачем она здесь? - мелькнуло у него в голове. - Что это значит?»
Чуб обошёл её и зашагал было дальше. Однако - словно незримый подсказчик толкнул в бок - обернулся: Светка, не трогавшаяся с места, тотчас с улыбкой поманила его пальцем к себе.
- Чего тебе? - вспучил брови Чуб, опасаясь какой-нибудь новой женской неожиданности. А всё же сделал к ней полшага.
- Правильно помылся, Коль, чтобы жена моих соков на тебе не унюхала, - с незлым ехидством хихикнула Светка. - Ой, бедненький мой мальчик, не завидую тебе: ещё и её, наверное, придётся сегодня удовлетворять, да?
Между прочим, до того, как она это сказала, Чуб о подобной перспективе забыл. Вот незадача: Машку он сегодня уже не хотел как женщину! Да наверное и не смог бы ничего: чересчур бурная скачка получилась в цеху со Светкой, бес ей в горло! Они ведь перед концом смены успели по-быстрому повторить «это дело» ещё разок.
Всю дорогу - пока трясся на раздолбанной «вахте», развозившей рабочих со смены - он размышлял на постельную тему. Автобус ехал в гуще станицы, словно раздвигая дома, бестолково толпившиеся впереди, а Чуб, не обращая внимания на движение, пытался изобрести для супруги правдоподобную отговорку по вопросу текущего супружеского долга. Однако ничего путного ему в мозг не приходило.
К счастью, вернувшись домой, он узнал, что Мария вместе с матерью делала в хате генеральную уборку и сильно умаялась. Поэтому она лишь накормила его ужином и, едва оказавшись в постели, моментально уснула. Повезло.
Чуб ещё немного поворочался, прислушиваясь сквозь скрип кроватных пружин к приятной усталости в своём теле и размышляя обо всём, что бывает между мужчиной и женщиной. Касательно же простых внутренних движений и отголосков, то им ничто не мешало жить и умирать обычным порядком. Даже хаотический шум дневной улицы - складывавшийся из множества разнородных компонентов, а потому лишь в весьма приблизительной форме воспроизводимый памятью - ещё некоторое время продолжал существовать в сознании Чуба. Однако, постепенно угасая, этот шум пересовывался в область необязательного и отвлечённого, пока, наконец, не сошёл на нет.
Затем вдруг где-то в неопределённом месте комнаты сверчок принялся выводить свою незатейливо-монотонную мелодию. У Чуба возникло желание отыскать этого надоедливого скрипуна и прихлопнуть его. Однако выбираться из постели было лень. Да и не стояли на месте мысли; самой жирной среди них оказалась очень понравившаяся ему простая и вместе с тем глубоко неопровержимая догадка о том, что, наверное, в жизни не следует загружаться вообще никакими мыслями - особенно ему, Николаю Чубарю; он ведь не обязан доказывать свою умственную и всякую прочую силу ни посторонним, ни близким, ни самому себе. Разве уже одно то, что он благополучно существует и развивается в этом мире сплошных нелепых случайностей и жадных до чужой свободы людей, не свидетельствует о недюжинной силе его натуры? Разумеется, свидетельствует! Многие, в отличие от него, не могут существовать и развиваться, а чахнут и чувствуют себя хреново; некоторые и вовсе не выдерживают бессмысленной нагрузки и умирают, плюнув на всё. Но он не таков. Ему интересно продолжаться и глядеть на события открытыми глазами, чтобы представлять будущее в каждый новый момент, когда оно становится настоящим.
Остановившись на упомянутых соображениях, Чуб засунул левую руку под подушку, а правой обнял Машку, прижавшись грудью к её спине. И, подобно наловчившемуся маскироваться подводному разведчику, незаметно погрузился в быстрокипящие волны приятных и не запоминающихся сновидений.
ГЛАВА ВОСЬМАЯ
На следующий день Чуб решил вести себя на работе так, будто между ним и Светланой ничего не произошло. Но эта коза, напротив, стояла подле транспортёра с довольным видом и - то заговорщически подмигивала, то, проходя мимо, норовила если не прижаться к нему, то хотя бы провести ладонью по ширинке Чуба. Непонятно, как воспринимала это Оксана. Однако она постоянно лукаво поглядывала на него и хихикала со значением. Ехидный разворот, ничего не скажешь! Чуб всё время гадал: рассказала ей Светка о случившемся вчера или нет? Верояее, что рассказала, ведь у женского пола сущая прореха в мозгах по данному вопросу: Будут теперь каждодневно перемывать Чубу косточки… Ну и чёрт с ними!
Впрочем, невзирая на текучее кругосплетение новых мыслей, в остальном на заводе всё двигалось прежним ходом. Чуб, Светлана и Оксана болтали о разных пустяках, занятые привычной работой. Затем вместе пообедали. Покурили, потрепались о разных ме6лочах, потравили анекдоты. И снова, включив конвейер, пустили яблочную реку в привычном направлении… Словом, ничего особенного.
Как правило, в его жизни всё случалось само собой, без приложения усилий со стороны Чуба. Это касалось и хорошего, и плохого, но чаще - обыкновенного, такого же, как у остальных людей, которые окружали его и, в сущности, мало чем от него отличались. Так и со Светланой по воле случая произошла у Чуба простая одноразовая история дешевле выеденного яйца - разве стоила она того, чтобы заморачивать себе голову? Нет, не стоила.
А всё же вечером, вернувшись домой, Чуб поймал себя на том, что чувствует лёгкую вину перед Машкой. Тотчас возник позыв как-нибудь её загладить. Не сказать, чтобы очень сильный, однако постоянный и шероховатый, как соринка в глазу. Потому после ужина Чуб в коридоре поймал жену за руку, притянул её к себе и, обняв, поцеловал в щёку.
- Хочешь, пойдём с тобой погуляем? - сказал тихо, задышав ей в волосы, точно предлагал нечто интимно-непростое, предназначенное не для чужого слухового развлечения.
- Да где тут гулять-то, в станице? - удивилась Машка - неизвестно чему больше: неожиданному поцелую или предложению обоюдной прогулки.
- Ну, хоть по улицам прошваркаемся, на людей поглядим.
- Скажешь тоже: «по у-у-улицам» - с ласковой усмешкой передразнила его супруга. - Да где ты видел в нашей станице нормальные улицы? Такие, чтобы по ним было можно гулять приличным людям?
- А хотя бы Красная - чем тебе не приличная улица?
- Разве только одну Красную и можно более-менее нормальной улицей назвать. Тоже мне, удовольствие: взад-вперёд шлындрать.
- Тогда идём в парк.
- Не-а, в нашем парке гулять - скука.
- Почему же скука?
- Потому что никакого интереса, - коротко подумав, объяснила Машка. - Я там тыщу раз была. Что хорошего, когда уже каждый куст в этом месте помнишь? Вот если бы в выходные съездить в город. Там веселее, и парков много.
- А что, можно и в город махнуть для разнообразия, - согласился Чуб.
На том и порешили.
...В субботу они дошли пешком до автостанции, купили билеты и заняли свои места в автобусе. Народу набилось битком, бабки с кошёлками толпились в проходах, да ещё водитель, желая подшабашить копейку себе в карман, без конца подсаживал лишний народ по дороге; поэтому в салоне было душно и противно. Хорошо ещё, что Чуб перед посадкой купил три бутылки «Жигулёвского», так что ехать оказалось не очень нудно… Под конец дороги его слегка разморило от пива и духоты - и он, склонившись на Машкино плечо, задремал.
Позади Чуба и Машки сидели двое молодых парней. Они громко переговаривались, предвкушая городские развлечения, и их голоса, словно нудный диалог из радиоспектакля, вливался в уши Чуба, усугубляя дремоту:
- …Эх, люблю, когда тепло. Сейчас приедем в город, а там - толпы симпапулечек ходят по улицам, и все в коротеньких юбочках!
- Это да. Кого-нибудь снимем.
- Хорошо бы.
- А ты сомневаешься?
- Не, почти не сомневаюсь. Чего сомневаться-то? Дело простое.
- Снимем, конечно. Мы же с тобой не уроды.
- Надо только презики купить, а то трипак хватанём, потом лечись…
- Да ладно, если всего бояться, то легче сразу уйти в монастырь.
- Тебе-то, конечно, ничего. А я как-никак теперь женатый человек. Не дай бог ещё Натахе что-нибудь подсеять.
- Хороший трипак укрепляет брак, гы-гы-гы…
- Да ну тебя нафиг. Короче, зайдём в аптеку, понял?
- Понял-понял. Зайдём, хрен с тобой. Хотя, по правде, мне с презиком - совсем не тот кайф.
- Да мне тоже. Но чем с Натахой потом проблемы расхлёбывать… В общем, надо подстраховаться.
- А я говорил тебе: не спеши жениться. Мог бы гулять ещё в своё удовольствие - так нет же, не послушался, закортело тебе. Вот не зря ж говорят: женился - и понял, что такое настоящее счастье… но было уже поздно! Чихнуть теперь лишний раз боишься, чтобы супружница тебя не заругала.
- Ладно тебе, не гони, ничего я не боюсь. И гуляю сколько хочу. Ни в чём себе не отказываю.
- Но я же вижу, что опасаешься.
- Если и опасаюсь, то только того, чтобы Натаха ничего не просекла.
- Вот-вот, я и говорю: и хочется и колется. А ты договорись со своей совестью. Типа - вспомни, когда она тебе не дала… или, там, ужин не подогрела вовремя… Изменщик, гы-гы-гы!
В подобном духе - перемежаемый воспоминаниями о мимолётных сексуальных подвигах - разговор двух случайных попутчиков Чуба и Марии длился до самого города.
Наконец автобус остановился. И жена, легонько пихнув Чуба локтем в бок, сказала насмешливо-ласковым голосом:
- Просыпайся, сонная тетеря. Приехали, дальше не повезут.
***
Когда они выбрались из автобуса, Чуб ощутил, что его рубашка насквозь пропиталась потом. Она холодила тело и, отяжелев, неприятно липла к спине. Впрочем, открытое пространство принесло им мало облегчения: день стоял по-городскому душный и пыльный; пот с обоих продолжал катиться градом.
- Куда пойдём? - спросил Чуб у Машки. Поскольку заранее решил, что будет до самого вечера добросовестно удовлетворять все её желания.
- Не знаю, - ответила она. - Может, просто погуляем по городу?
- Ничего затейного в этом не вижу, - заколебался он, изнывая от жары и мечтая купить ещё пива. - По мне, так сейчас бы приятнее всего на речку.
- Тогда давай на трамвае поедем в парк «Солнечный остров». Там по выходным хорошо, и пляж есть.
- А ты откуда знаешь? Бывала там?
- Была один раз.
- Что делала?
- Как это - что делала? Гуляла, конечно.
- С хахалем, наверное?
- Ну-у-у, Коленька...
- Чего - «Ко-о-оленька»? Чего - «ну-у-у»? - скривившись, передразнил он. - Ты гляди, Маш, не ври мне, чтобы нам обоим сейчас настроение не испортить. Одна бы ты в парк не попёрлась, верно я говорю?
- Да не попёрлась бы, конечно.
- Тогда отвечай: с хахалем ходила?
- Ну чего ты, миленький... Ну да, с хахалем... Давай не будем сейчас об этом.
- Небось, и потрахалась с ним в парке от души, а?
- Почему сразу - от души? Ничего особенного и не было, не выдумывай. Ну, потрахалась немножко. Я же рассказывала тебе ночью, помнишь?
Ничего такого Чуб не помнил. Мало ли она ему рассказывала.
- Как его звали? Он что - городской был? - не унимался Чуб. - Где ты с ним познакомилась?
- Да случа-а-айно познако-о-омилась, - жалобным голосом протянула Машка. - Я и была-то в этом парке всего один раз. И вообще, мы с ним в тот же день расстались, я даже имени его не помню. Ну чего ты, Коленька, я же всё тебе честно рассказала, давай не будем об этом, ведь так у нас хорошо день начался - ну пожалуйста!..
И он одёрнул себя, вспомнив, что действительно собирался провести выходной по-семейному - и самому отдохнуть, и хоть как-нибудь развлечь Машку. Да и что толку теперь копаться в прошлом? Только настроение себе почём зря похабить.
- Ладно, - махнул рукой. - Ты права, не будем ссориться. Сейчас пойдём на трамвай. Только мне тут перво-наперво надо ещё одну необходимость сделать...
Дело заключалось в малой нужде, которая закономерным образом возникла после пива и продолжительной тряски в автобусе.
Они легко отыскали привокзальный туалет. Но он оказался платным. Это уже полное свинство, брать деньги с приезжих за безвыходные желания организма - единодушно решили оба. Потому Машка заслонила Чуба с наиболее людной стороны, и он со злорадным торжеством опростался прямо на свежепобеленную стену буржуйской сральни. Удовлетворённо прикинул в уме, что если б так поступали все порядочные люди, то разным наглым хапугам не удалось бы выращивать свои беспардонные капиталы на неотложных нуждах народной массы.
Далее они направились уже степенной - облегчённой против прежнего - походкой, а впереди обоим представлялся целый день отдыха и неясных пока развлечений, что не могло не поднимать душевного настроя. Проходя мимо двух интеллигентного вида старух, торговавших подержанными книгами, Машка и вовсе сбавила скорость, а потом и остановилась. Книги теснились на газетах, расстеленных прямо вдоль тротуара. Чуб равнодушно пробежал взглядом по названиям: «Соблазны Джулии», «Тридцать три удовольствия», «Вполне современные девочки», «В поисках ощущений», «Одинокая леди», «Невинная Настя»…
- Чёй-то бабки какие-то озабоченные, - с усмешкой пробормотал он себе под нос.
Машка, пропустив его предположение мимо ушей, наклонилась, взяла одну из книг, называвшуюся «Знаменитые злодеи и развратники», полистала её секунд пятнадцать-двадцать; затем, хмыкнув, положила на место и взяла следующий факт печатной мысли, с обнажённой грудастой красоткой на обложке и ярким заглавием: «Пансион любви».
- Маш, чего попусту глазеть на разную ерунду, - попытался Чуб возразить против непредвиденной заминки. - Всё равно ведь покупать не будем.
- А мне интересно, - возразила Мария, раскрыв наугад книгу и сощурившись для чтения. - Если понравится, то возьму и куплю. Я люблю рассказы про любовь.
- Я считаю, про любовь лучше смотреть кино. Там хоть нормально всё видно. А тут - буквы одни, нуднота. И глаза портить почём зря.
- Одно другому не мешает: кино - это кино, а книжки - это книжки. Глаза и от телевизора портятся, между прочим.
- Что-то я дома не видел, чтобы ты читала.
- Это потому что дома у нас нет хороших книжек. А были бы - так в свободное время я б с удовольствием.
Чуб не желал зряшной траты денег, однако достаточного возражения придумать не сумел. Оттого не стал ничего говорить. Лишь озадаченно засопел и - дабы скрасить ожидание - последовал примеру супруги, уткнувшись взглядом в мелкий неаккуратный шрифт:
«…Я обернулась, мои глаза уже привыкли к сумраку. Красивая женщина полулежала в широком мягком кресле. Страшно светилась её белая ляжка, а между её ног клубком торчала мужская шевелюра. От неожиданности я опешила.
- Ну что же ты, дай мне мороженное!
Я подошла к ней и подала вазочку с мороженным, а сама во все глаза смотрела на мужчину, с упоением и самозабвением безумствовавшего у тела женщины. Мне тоже захотелось, чтобы меня так ласкали.
Я впервые в жизни почувствовала, насколько я женщина. Я готова была предложить себя любому мужчине в зале, но боялась, что надо мной посмеются и откажут. Женщина изнывала от удовольствия, она стала похотливо двигать задом и прижимать голову мужчины к себе рукой, а тот прыгал и чмокал, как животное. Женщина бросила на поднос вазочку, ещё больше откинулась на спинку кресла, запрокинув голову, закрыла глаза от удовольствия…»
На этом месте, живо представив себе придуманную неведомым писателем порнографию, Чуб не утерпел. Выхватил у супруги из рук книгу и раздражённым движением вернул её в прежнее торговое положение, определив своё окончательное мнение относительно художественной красоты текста:
- Гадость извращённая!
После чего взял Машку за локоть и повлёк её по направлению к трамвайной остановке. Та пыталась мягко упираться и возражать:
- Ну погоди, Коленька, я ещё не решила, покупать или нет.
- Зато я решил! - не поддавался он.
- А мне понравилось!
- Нечему там нравиться. Даже не думай забивать свою дурную голову такой хренью!
- Но почему?
- Потому что в жизни такое не применимо! Разные фантазии бабьи, забудь про них! И вообще, мы же в парк собирались. Или ты забыла?
- Не забыла, конечно.
- Вот и идём. И не спорь, не отравляй мне настроение!
Солнечные блики плясали на оконных стёклах и на хромированных деталях мчавшихся мимо Чуба и Марии автомобилей. День обещал быть длинным., и это способствовало устойчивой незавершённости обоюдного мысленастроя супругов. Впрочем, ни Чуб, ни Машка не собирались отклоняться от положительного душевного уклона в сторону обоюдного отдыха. Ради которого они, собственно, и затеяли эту поездку.
***
До парка Чуб и Мария добирались трамваем целый час - столько же, сколько от станицы до города. Затем вышли на требуемой остановке. И вялым аллюром двинулись к уже видневшемуся поодаль мосту через Кубань, отдыхая мыслями от прежней будничной жизни и всё больше растворяясь в бестолковом - полуварёном от полуденной жары - потоке отдыхающих.
Слева, пониже моста, располагалась лодочная станция, к которой тянулась длинная очередь горожан, желавших взять напрокат лодку или катамаран.
- Может, покатаемся? - спросила Машка.
- Ты представь: мы тут, в очереди, часа два простоим, а то и дольше, - ответил Чуб. - Давай лучше на обратном пути глянем: может, народу станет поменьше.
Они зашагали дальше.
В это время под мост как раз заплывали два катамарана с лениво крутившими педали девчонками школьного возраста. Наверху, перегнувшись через перила, стояли четверо пацанов и старательно плевали им на головы. Впрочем, девчонки не выказывали признаков беспокойства: похоже, лоботрясы не отличались снайперской меткостью...
Перебравшись через мост, Чуб увидел лоток с долгожданным пивом и, купив себе банку, в один присест выпил его.
А на площади из выставленных на помост летней эстрады огромных колонок грохотала музыка. Десятка три разновозрастных граждан и гражданок в шортах, маечках и мокрых от пота сарафанах беззаботно приплясывали под западную дискуху не первой свежести. Чуб с Марией присоединились к ним на несколько танцев, но потом это занятие им наскучило; тем более, что жара не располагала.
Они присели за столик в открытом кафе «Теремок», купив там же бутылку вина «Чёрное море». Вино оказалось не совсем бормотухой, однако и не сказать, чтобы понравилось. Зато после него захотелось есть. Тогда они снова снялись с места и, щурясь навстречу нещадному солнцестоянию, направились к безымянной забегаловке, расположенной на пути к пляжу, метрах в тридцати за «Теремком»: оттуда соблазнительно пахло шашлыком, и Чуб решил раскошелиться на две порции, очень уж захотелось. О чём тотчас пожалел. Потому что две шашлыкоподавальщицы стали назойливо выспрашивать его, какого рода мясо и какого размера порции его интересуют, затем пожонглировали перед его носом какими-то несвежими кусками, и когда он уж совсем испугался, что следующим номером программы будет демонстрация той собаки, из которой, собственно, приготовят шашлык, над ним вдруг смилостивились и вытянули из-под прилавка два застывших куска чего-то, замаскированного густым слоем томатного кетчупа.
- Я не могу такое есть, - растерянно шепнула Машка ему на ухо. - Ты погляди, тут же одно сало с костями.
Чуб с трудом удержался от того, чтобы не обругать жмотливых тёток. И не стал брать у них шашлык. Отвалил от прилавка, бросив через плечо:
- Сами жрите это говно.
Добравшись за несколько минут до пляжа, они утешились двумя джин-тониками в кафе «Бриз». А выйдя оттуда и оказавшись среди киселём растекавшихся по берегу купальщиков и их сумасшедше оравших голопузых детей, Чуб не удержался, предложил:
- Давай окунёмся?
- Ой, я же - когда дома собирались - не знала, что ты купаться захочешь, - ответила Машка. - Я и покрывало-то не взяла...
- Да ничего страшного, мы сидеть на берегу не будем: как вылезем - оденемся и пойдём гулять дальше.
- Нет, миленький, я не хочу. Ты искупнись. А я тут, на бережку, тебя подожду.
- Ладно, жди.
Раздевшись до плавок, Чуб разбежался в воде, пока её сопротивление не возросло до того, что уже стало невозможным быстро перебирать ногами - и, вытянувшись в прыжке вперёд, жизнерадостно плюхнулся животом в реку. Проплыл несколько метров широкими взмахами. И, нырнув, открыл глаза под водой. Лучше бы он этого не делал... Вода оказалась не прозрачной (и даже не полупрозрачной, как в родных Кочетах), а густо-жёлтой, практически непроницаемой.
Плюясь и удерживаясь от рвотных позывов исключительно по причине пустого желудка, он скорым шагом выбрался на берег.
- Что случилось, миленький? - испуганно спросила жена.
- Да прикинь, Машка, они до того зассали Кубань, что вода - прямо как моча жёлтая! А то, может, ещё и стоки из канализации сбрасывают где-нибудь поблизости. Короче, нельзя тут купаться, правильно ты не захотела!
- Фу-у, так ты теперь, выходит, стал грязнее, чем был, когда отправился в воду.
Сказав это, она рассмеялась и шутливым движением легонько оттолкнула его от себя. Когда Машка смеялась, у неё на щеках появлялись маленькие, едва заметные ямочки, которые очень нравились Чубу. Отчего он старался смешить жену почаще. Однако сейчас ему разговаривать было лень. Потому в ответ на её слова он просто состроил скорбную мину незаслуженно оскорблённого природой человека. Затем наклонился, точно решился-таки освободить желудок от лишнего содержимого, но вместо упомянутого действия рывком бросился на прогретый солнцем песок, приник к нему животом и грудью - и, словно удовлетворённый моментальным оргазмом, с протяжным вздохом перевернулся на спину.
Машка, продолжая улыбаться, глядела на Чуба, как ребёнок мог бы глядеть на доброго клоуна, явившегося к нему в гости с новогодними подарками. Её глаза выражали доверчивую безмятежность.
Чуб решил позагорать, а заодно обдумать дальнейший план отдыха.
Вскоре он почувствовал, что солнце готово сморить его в сон. Однако решил не поддаваться. Ведь спать можно и дома, для этого совсем не обязательно тратить деньги на билет и ехать автобусом за тридевять земель.
Ни поганый шашлык, ни грязная вода не испортили настроения Чубу и Машке. Оба чувствовали себя прекрасно.
***
Народу на пляже прибавлялось. Радостно виризжала детвора, звонко щебетали крепкотелые дивчины, игриво реготали полутверёзые парубки, без разбора подбивая клинья ко всему близлежащему женскому полу. Все плескались, брызгались, барахтались или просто сидели в реке, откисая от городской пыли и впитывая в себя текучие соки природы и бытовое содержимое местной канализации.
Довольно продолжительное время Чуб валялся на берегу, обсыхая.
У него было пусто и невесомо на душе и в мыслях. Пустое пространство его не страшило, как страшит оно многих людей, которые, подобно Чубу, привыкли жить в тесноте. Его тело покоилось на тёплом песке, а голова - на коленях у Марии. Солнечные лучи ласкали кожу Чуба, а он лежал и, сощурившись, смотрел в небо. Синева и золото окружающего мира лились ему в глаза, плескались вокруг и, смешиваясь с малозначительными мазками иных цветов и оттенков, заполняли собой всё различимое зрением пространство окрест. А Мария зачерпывала горстью песок и просыпала между пальцами тёплые золотистые струйки. Песчинки напоминали окаменевшие и размолотые в мелкую крупу сгустки солнечного света, с давних времён утерявшие связь с родным светилом и теперь вынужденные сиять кому угодно, согреваясь исключительно силами посторонней природы да разве ещё короткой лаской чужих ладоней…
Минут пятнадцать вокруг Чуба и Марии нарезала круги сонная от жары собака, желая чего-то неясного: то ли чтоб её накормили, то ли чтобы забрали с собой навсегда в уютное человеческое жилище. Но Мария цыкнула на псину, и та переметнулась к другой компании отдыхающих.
Ноздри Чуба приятно волновал запах потного тела супруги с лёгким припуском из пивной пены, варёных креветок, рыбьей чешуи, женских купальников и размягчённых фантазий, не имевших ни начала, ни окончания. А Мария, нежно поглаживая кончиками пальцев его грудь, со склонённой набок головой наслаждалась отсутствием сиюмоментных бытовых забот и текущим разнообразием доносившихся отовсюду звуковых обрывков и нагромождений.
Неподалёку от них расположилась говорливая группа пляжников, состоявшая из трёх мужчин и четырёх женщин средних лет. Они пили вино, закусывали курицей-гриль и с весёлой ехидцей обсуждали физические данные попадавших в их поле зрения купальщиц и купальщиков.
- А представьте себе это сборище обрюзгших бегемотов на нудистском пляже, - со смехом заметила одна из дам. - О-о-очень унылое зрелище.
И тотчас разговор свернул на предложенную тему:
- Никогда не бывал в подобных местах. Вот где настоящее раздолье для эксгибиционистов!
- Почему - для эксгибиционистов? Я хоть и не извращенец, а с удовольствием побывал на пляже, где голышом загорают. Там, кстати, было на что посмотреть: очень много симпатичных девчоночек...
- И я несколько раз бывала!
- О нет, если там ещё и симпатичные девы будут, то я уж точно на таком пляже загорать не смогу.
- Отчего так?
- Оттого что я слишком импульсивный! Становится видно мои эмоции.
- Это как?
- Да вот так. В прямом смысле. Точнее, в прямом и твёрдом.
- А, понятно, ха-ха-ха-ха-ха! - Да уж, можно себе представить, как на нудистском пляже некоторые мужички траншеи роют.....ну если на животе лежат... а потом ползут к воде, поскольку встать на ноги организм не позволяет...
- Хе-хе, вот и непонятно, как они могут спокойно лежать - с лежачими…
- А меня интересует другой вопрос: как мужики с пригоревшими причиндалами ходят? Ну, сметану, там, накладывают или что...
- Лара, ты будто первый раз замужем, такие смешные вопросы тебя интересуют… Да и вообще, народ, гляжу я на вас: прямо как дети! Вот афоризм - ну точно про вас: если при слове «палка» и «дырка» вас не разбирает приступ неконтролируемого смеха - поздравляю, вы повзрослели!
- Ага, при хорошей фантазии и слово «кирпич» может вызывать смех.
- Да ладно тебе, Нина. Если мы как дети, то ты как старушка бурчишь. Расслабься! Между прочим, я тоже разок сдуру впёрлась на пляж к нудистам. Нет, не понравилось. Либидо не реагирует, а эстетизм страдает.
- Пускай себе люди загорают, как им нравится. Лишь бы они это делали в специально отведённых местах. А то иногда разлягутся возле нормального пляжа - и ходи мимо них… А многие ведь и с детьми приезжают отдыхать!
- Вот-вот. У нас есть пляжи для тех, кто в купальниках, а есть пляжи для тех, кто без купальников. Те, которые кучкуются на последних, делают это из определённых соображений - и пусть себе, каждый имеет право на свои маленькие заскоки. Но существует такая категория людей, которые норовит улечься голышом в шаговой доступности от ненудистского пляжа, да ещё на многолюдной тропе... А потом сетовать, что за ними гоняются, чтобы на них посмотреть. Есть в этом явное жеманство, таких людей я не понимаю... Создаётся впечатление, что они загорают голышом не ради собственно загара, а ради ажиотажа вокруг самого процесса.
- Совершенно верно: этих особ интересует не нудизм как таковой, а реакция окружающих на него. Мягкая форма эксгибиционизма.
- А тётки-топлесс часто встречаются и на обычных пляжах. Но редко увидишь мадам, уверенную в своём бюсте. Недавно наблюдал я за одной такой - просто физически ощущался её дискомфорт. Она, с одной стороны, прямо вся из себя гордая была, что не такая, как все. А с другой - явно стрёмалась, особенно детей... И к чему себя так мучить? А вообще, вид отвисших женских сисек меня не бодрит. У меня сразу мысль появляется: блин, и с этой коровой ведь кто-то спит. Бр-р-р!
- Смотреть на красивое, гармонично развитое тело - приятно. На тело человека, страдающего ожирением - фу-у-у… Такое тело показывать публике не стоит.
- К сожалению, зрелище реальных голых людей куда менее привлекательно, чем, возможно, они сами ожидают. Хотя, конечно, бывают исключения. У меня знакомая так с мужчиной своим познакомилась. Долго потом встречались, чуть не поженились.
- А я в прошлом году на море видела даму с силиконовыми колпачками на сосках - типа: прикрылась.
- По большому счёту, и мы с вами недалеко ушли. Разве кусочек тряпочки добавляет зрелищу привлекательности?
- Добавляет. Привлекательности и интриги!
- Ну, тогда можно выйти на пляж в плаще до пяток и в шляпе до бровей - и заинтриговать до чёртиков всё побережье!
- Шутник ты, Николай. Что, неужели мы уже для тебя такие непривлекательные?
- Ну что ты, Лара, вы у нас просто красавицы.
- Что-то заврался ты, голубчик.
- Почему это заврался?
- Ведь сам сказал, что, по большому счёту, мы все недалеко ушли… от этих страшных толстых тёток, да?
- Нет, Ларочка, ты меня неправильно поняла. Я имел в виду нудистов. Это от них мы мало чем отличаемся, нацепив на себя плавки и купальники. Такие маленькие кусочки ткани - ну что они, в сущности, скрывают?
- А-а-а, теперь понятно.
- Подумаешь, я могу и без этих кусочков ткани… Да, в принципе, не вижу ничего постыдного в том, чтобы и на обычном пляже топлесс загорать, прятать особо нечего. Фигура позволяет, тьфу-тьфу-тьфу.
- Я тоже несколько раз с удовольствием плавала в море ночью без купальника. Да и днем - в кайф купаться без тряпок. Но только там, где вообще нет людей, а к нудистам не пойду. Если им так прикольно, то на здоровье, но смотреть не хочется. Ой, со мной лет пять назад смешной случай был! Поплыла я в море при свете луны... а вернуться на берег не могу - там, среди камней, где выход на берег, мальчишки крабиков при свете фонаря ловят... Пришлось сидеть в воде минут двадцать. Боялась за пацанят: вдруг устрою им стресс на всю жизнь, ха-ха-ха!
- Нудист - это человек, который ходит по пляжу и нудит: «Где моя одежда, где моя одежда...»
- Вообще-то, и я, наверное, смог бы искупаться ночью голышом. Только если не в одиночку, а вместе с подругой. А если ещё и стакан-другой перед этим выпить - тогда точно смог бы! Однако совсем другой колор будет, если я стану купаться в круге света возле заполненной людьми кафешки - и при этом сетовать, что посетители, подлецы, пялятся на меня и не могут выбрать для себя место, где такие, как я, не купаются...
- Н-да-а-а, забавная получилась бы картинка.
- Знаю один нудисткий пляж аккурат между Малым Утришем и Большим… Там есть огромный камень с надписью: «Оставь одежду всяк сюда входящий»...
Чуб слушал беззаботную говорильню соседей по пляжу, не особенно стараясь вникать в её смысл, и глядел из-под полуопущенных век в текучую синеву неба, которая казалась неправдоподобной, и на пугливо убегавшие за горизонт белоснежные барашки облаков со слегка тронутыми серой влагой брюшками. Глядел до тех пор, пока это ему не наскучило. Вдобавок он почувствовал, что от солнца и человеческих голосов на него вновь наползает сонливость. Тогда Чуб поднялся на ноги, сказал:
- Пойдём, надоело мне тут валяться.
- Ага, - после небольшой заминки согласилась разомлевшая Машка. - А то и обгореть на такой жаре недолго.
Она тоже встала.
Чуб позволил супруге смахнуть заботливой ладонью сухие песчинки со своей спины. Оделся. Закурил. И они продолжили прогулку, направившись рука об руку в тенистую глубину парка.
***
Они шагали по прямой дорожке, вымощенной тротуарной плиткой.
Пляж слева закончился, сменившись редкими дряхлыми деревьями и зарослями камыша. А справа буйно клубились кустарники, молодые дубки и высокая трава с протоптанными в ней многочисленными тропинками. Чуб медленно водил взглядом из стороны в сторону, впрочем, не стараясь замечать каких-либо особенных деталей окрестного пространства. Он пропускал через свои лёгкие дух древесной коры, близкой реки, листвы, земли, вдыхал запахи трав, названий которых не знал, - и ничего этого не чувствовал по отдельности, но всё вместе ощущал как непередаваемую вибрацию природы, близкую к музыке. Которая была ему приятна, влекла тело к отдыху, а сознание - к непроизвольным фантазиям без вопросов и ответов.
Чуб взял Марию за талию и предложил:
- Идём туда?
- Да ну, в кушири... Зачем это вдруг?
- Идём-идём, Маша!
Она догадливо глянула на него и улыбнулась:
- Что ж, пошли, раз такое дело.
Взявшись за руки, они свернули на одну из боковых тропинок. Метров через двадцать Чуб щелчком отбросил в сторону окурок и остановился, загородив путь супруге. Крепко обхватив её, озорно захихикавшую, повалил на зелёный муравчатый ковёр. Полез рукой под подол её тонкого ситцевого платья, приятно осязая гладкую теплокровность женского тела и остро ощутив нараставшую тесноту собственных брюк.
Несмотря на отсутствие ветра листва деревьев и кустов слегка колыхалась - этого совсем не было бы заметно, если б переменчивый солнечный свет не прыгал по лицу Машки, принявшейся зазывно смеяться, оглаживая ноги Чуба.…
Внезапно она оборвала смех. И как бы залубенела всем телом, кроме лицевой части.
- Коленька, погоди, - сморщив нос, проговорила она растерянной скороговоркой. - Ты слышишь запах? Ну не приставай, не надо, убери руки.
- Какой запах? - возбуждённо скривился он. - Почему я должен руки-то убирать? Ты, вроде, была не против.
- Я здесь не хочу, - она упёрлась ладонями мужу в грудь, настойчиво стараясь оттолкнуть его от себя. - Противно же!
- Да что тебе противно, Машка? Придумала запах какой-то… Выдрюкиваешься, да?
- Ага, выдрюкиваюсь - делать мне больше нечего! Да ты понюхай хорошенько.
Чуб принюхался и замер на месте. Затем испуганно вскочил. И, взяв жену за руку, рывком поднял её на ноги:
- А ну, погляди: я нигде не измазался?
- Так это ж я на спине лежала, так что скорее у меня будет...
Они внимательно осмотрели друг друга: слава богу, никаких следов на одежде не было. Потом без труда обнаружили повсюду заложенные в траве «мины».
- Во, пляжники, мать их за ногу, весь парк засрали, - подосадовал Чуб.
- Наверное, и здесь тоже туалеты платные, - предположила Мария.
- Да я, по правде, их тут вообще пока не видел.
Возвращаться казалось неинтересным, и они выбрались из зарослей с противоположной стороны - вышли как раз к ресторану «Курени».
- Выпить, что ли, - предложил он, - раз покувыркаться на травке не удалось...
Взяв в баре по сто граммов коньяка, они расположились за столиками на открытой площадке перед рестораном. И, неторопливо потягивая напиток, принялись разглядывать публику. Народа вокруг круговертилось много, в основном молодёжь - хотя надравшихся до такого безобразия, как обычно бывает по выходным в станице, здесь пока не наблюдалось. А может, просто время ещё не набежало для достаточного градуса. Или Чуб наблюдал не слишком внимательно. Тем более что в его голове постепенно оформлялась иная мысль... Он заметил: многие девицы здесь откровенно снимались. Так, когда на его глазах две смазливых малолетки подцепили довольно взрослых мужичков - судя по внешности, уроженцев южного зарубежья - и торопливо устремились через подвесной мост на другой берег реки, в наверняка немало повидавшие на своём веку кустики, он тронул Марию за руку, указав взглядом вслед удалявшейся четвёрке:
- Видишь?
- Вижу, - кивнула она. - Тоже хочешь на ту сторону?
- А как же, - усмехнулся он. - Раз у нас на этом берегу вышла неполадка, так, может, хоть на том дело получится. Недаром же народ ходит.
- Ну ты даёшь, - ласково посмотрела она на Чуба. - Неужели до такой степени меня хочешь, что не сможешь дотерпеть до дома?
- А то!
- Врёшь, наверное, - зарделась Машка; но было видно, что настойчивое желание супруга ей приятно. - Так что же, идём на ту сторону?
- Идём, - с готовностью подхватил он. - Сейчас я тебе покажу, вру я или нет.
Они допили остатки коньяка и перешли на другую сторону реки по давно требовавшим замены деревянным доскам раскачивавшегося над тихой водой подвесного моста. Там свернули направо, выискали небольшую проплешину среди выходивших прямо к берегу реки лохматых кустов и уселись на редкую, суховатую от жары траву.
Вокруг летали пестрокрылые бабочки и толстобрюхие стрекозы, носились взапуски не то кузнечики, не то ещё какие-то прыгучие твари безобидного цвета. Отовсюду густыми волнами наплывало беззаботное птичье свиристение.
Не говоря ни слова, Чуб обнял Марию и поцеловал.
Отвечая на его поцелуй, она левой рукой с готовной быстротой обхватила его шею, а правой расстегнула одну4 три верхних пуговицы на рубашке Чуба. И стала нежно поглаживать кончиками пальцев его грудь...
Только теперь Чуб расслышал рядом, прямо за укрывавшими их от чужих глаз кустами, голоса: женский, тихий и жалобный, и мужской, тоже негромкий, но настойчивый. Внезапно послышалось несколько звонких шлепков - видимо, пощёчин. И сквозь женские рыдания мужчина громко потребовал:
- Я кому говорю: бери в рот, сука!
- Давай, Валька, делай, как Паша тебе говорит, а то хуже будет, - раздался второй мужской голос, довольно пьяненький. - Нечего из себя целку корчить, знала ведь, зачем сюда шла.
Снова раздалась пара шлепков.
- Быстро! - деланно-грозно поторопил первый голос.
Чуб приблизил губы к уху Марии и, устремив самопроизвольный взгляд в бледно-голубое небо, шепнул ей:
- Сейчас я гляну, что там такое.
- Ой, не надо! - так же тихо зашептала она, схватив его за рукав. - Не ходи туда, их, наверное, много!
- Да не бойся, я никуда не пойду, - успокоил Чуб жену. - Я только отсюда погляжу, меня никто не увидит.
С этими словами он приблизился к кустам и, осторожно раздвинув сложноперепутанную паутину ветвей, посмотрел, что происходит на соседней поляне. Там - вокруг расстеленной на траве газеты с бутылками и закуской - сидели трое парней, а чуть поодаль, стоя на коленях, заплаканная девушка неуверенно и боязливо расстёгивала ширинку ещё одному, четвёртому, с ухмылкой превосходства нетрезво покачивавшемуся над ней и курившему демонстративную дорогую сигарету чёрного цвета.
На своём затылке Чуб ощутил дыхание Машки, у которой любопытство тоже пересилило опасливость. Он отпустил ветки, и кусты вновь сомкнулись. Однако Машка успела разглядеть сцену, разыгрывавшуюся на поляне; и испуганным жестом показала ему, что надо уходить. Чуб кивнул. Он приехал сюда отдохнуть, а не искать себе на задницу приключений…
***
Обнажённое солнце припекало с неба, словно близкая печь, выжаривая из мозгов всякие внятные соображения о чём бы то ни было. Кроме неизменно насущных помыслов о пиве.
- Жалко девочку, - с растяжимо-опасливым сожалением в голосе произнесла Машка, когда они уже подходили к мосту.
- Чего там жалко, - раздражённо отозвался Чуб, на ходу неловко вздёргивая ноги и отдирая от штанин цепкие репьи. - Если прикинуть мозгами по всей правде, то ей правильно сказали: знала, зачем сюда шла.
- Ну, может, она собиралась только с одним из них. А они теперь будут - все по очереди...
- Не маленькая, должна была соображать своими куриными мозгами. А чего ты хотела: чтоб я заступаться за неё полез?
- Упаси бог, Коленька. Их же четверо. Нет-нет, мы с тобой правильно сделали, что ушли.
- Конечно, правильно. Может, она только для вида ревёт, а на самом деле ей такое нравится... А если не нравится, тогда пусть сама и расплачивается, раз такая тупая. В следующий раз станет думать головой, а не другими местами.
Они миновали «Курени» и пошли вдоль ерика, где в мутной стоячей воде плескались толпы народа. Среди загоравших на берегу преобладали влюблённые парочки.
Мимо них медленно проехал милицейский «УАЗик».
- Может, сказать милиционерам - про тех, на другом берегу? - робко предложила Машка.
- Ага, - скептически скосился на неё Чуб. - Только заикнёмся - менты нас сразу в отделение отвезут. Вместо прогулки будем показания давать и подписывать протоколы. Ещё, чего доброго, на обратный автобус опоздаем. А то - потом и в город придётся сто раз ездить по повесткам, мы же тогда станем свидетелями... Очень мне такое надо: тратить нервы на разную ерунду.
Машка слушала его, опустив глаза, и молча кивала. А когда Чуб закончил, подняла на него взгляд и рассудила согласным тоном:
- Умный ты у меня, Коль. Правильно говоришь: если свяжемся - затаскают нас по милициям и судам... Времени не напасёшься. И тебе с работы отпрашиваться - хоть и по повесткам, а всё равно начальству это не понравится.
- Обидней всего другое… - буркнул Чуб, скрывая удовлетворение реакцией жены на свои слова.
- Что же тебе обидно?
- А то, что уже второй раз мне ничего с тобой сделать не дали, падла. Теснота в этом грёбаном Краснодаре, и как они тут все живут, я удивляюсь, если мужику с бабой вдвоём остаться негде. Порасплодились в своих городах хуже кроликов.
Машка кокетливо хихикнула.
Они свернули к аттракционам. Дважды выстояв в длиннющих очередях к кассам, прокатились на «Американских горках» и «Колесе обозрения». Услышав звуки духового оркестра с центральной аллеи, пошли поглазеть... Там, разбившись попарно, вальсировали шестидесяти-семидесятилетние старушки; дедов было мало, поэтому они пользовались стопроцентным спросом. Это им нравилось, судя по гордым и значительным лицам пенсионеров. Смотреть на танцующие пожилые парочки было непонятно:
- И чёрт их сюда носит, на старости-то лет, - удивилась Мария. - Сидели бы дома, с внуками нянчились.
- Не скажи, - усмехнулся Чуб. - У нас на улице, через три двора, дед Антипов живёт: ему уже под семьдесят, а он двадцатилетних баб меняет, как перчатки. Примерно раз в несколько месяцев. Даже, говорят, от гонореи несколько раз лечился.
- Да каким же дурам не противно ложиться под такого старого деда?
- Они, Маш, не то чтобы не дуры - но сами себя больно умными считают. Только дед Антипов ещё хитрей оказывается... Понимаешь, сейчас же у многих своего жилья нет. А хочется. Вот этот хитрило через жилищный интерес их и пользует. Каждой обещает, что отпишет ей свою хату в наследство, если она за ним будет ухаживать - ну, там, обстирывать, жратву готовить и, конечно, постельные услуги совершать. Многие прямо аж пищат, с такой радостью соглашаются идти к нему жить.
- Так отчего же многие? Ну, возьми себе одну и доживай спокойно свой век.
- Я думаю, что, во-первых, всё время с одной ему, наверное, не очень интересно, а во-вторых, он же не дурак, опасается: если одна и та же у него будет долгий срок обитать, то она сначала привыкнет, обживётся, а потом и нетерпение начнёт проявлять насчёт того, чтобы дед поскорее подох. Глядишь, какого-нибудь мышьяку в борщ подсыплет или, может, грибочков ядовитых пожарит...
- Значит, он всех девчат потом выгоняет со двора?
- Не выгоняет. Ещё хитрее делает... Он же только на словах наследство обещает, а завещание писать к нотариусу не идёт. Ну, тёлки, которые даже слабоватые на голову, всё равно рано или поздно смекают - через советы подруг или родственников, - что для наследства нужен официальный документ. И начинают канючить деду Антипову насчёт нотариуса. Он для вида соглашается, но под всякими предлогами поход в нотариальную контору оттягивает: то напьётся, то хворым прикинется, то как бы забудет из-за склероза. Единственное, он скандалов не любит. Потому, когда до слёз и крика доходит, он своим молодухам объявляет, что никакой официальной бумаги писать не собирается, а пусть, мол, ему верят на слово.
- И что: хоть одна поверила?
- Вряд ли. Во всяком случае, дольше чем полгода, ещё ни одна приживальная душа у него не продержалась.
- Вот хитрющий какой изверг. Прямо езуит натуральный.
- Ага, хитрющий... Но почему изверг? Почему езуит-то? Наоборот, молодец дед, хорошо устроился.
- Вот-вот, молодец среди овец. А ты ещё одобряешь. Верно говорят, что всем мужикам надо от женщин только одно.
- А как ты думала? Одно или не одно, но всем надо, это точно.
- И ты такой же, как этот дедок, да?
- А хрен его знает, - Чуб, усмехнувшись, ласково шлёпнул Машку ладонью по заду. - не гони коней: вот состарюсь, тогда и увидишь.
- Я, между прочим, тоже одного смешного дедусю знаю. Он живёт рядом с моими родителями, в соседнем подъезде. С ним год назад такая история вышла, что весь дом потешался... Представляешь, однажды явилась милиция с наручниками - его арестовывать. Милиционеры пришли по заявлению, они не знали, что дедульке восемьдесят один год... Оказывается, старичок этот самый зашёл в гости к бывшей подруге своей покойной жены - и ту семидесятилетнюю бабку изнасиловал! Она молчать не стала, отправилась к участковому. А милиции что делать, раз официальное заявление есть? Завели уголовное дело. Само собой, втихую уговаривали бабку забрать бумагу. Но она - ни в какую. Участковый тогда дедульку надоумил - тот ходил к потерпевшей, предлагал жениться, чтоб его не посадили. Да бабушка, видать, сильно обиделась - попёрла его в шею.
- И что же, посадили деда?
- Нет, выкрутился. К нему по телеграмме срочно двое сыновей приехали, откупились от бабки. Она, кажется, за двадцать тысяч рублей согласилась разойтись полюбовно.
- Классно старая заработала: всего за одну «палку» - такие деньжищи. Побольше, чем любая проститутка.
…Как бы то ни было, а наблюдать за чахлыми усилиями вальсировавших пенсионеров им, молодым и полным сил, вскоре наскучило. Старики и старухи похотливо улыбались друг другу, но всё равно их глаза оставались прискорбными из-за сохранившегося в памяти возраста и медицинской нужды вести правильный образ жизни. Не сказать, чтобы Чуба и Марию раздражали противоположные по возрасту люди самим фактом своего наличия в живой природе, однако находиться в их кругу казалось малосодержательным. И даже противоестественным. Вдобавок у Чуба от голода желудок чуть не складывался вдвое, если уже не втрое или вчетверо, и с урчанием сосал и перегонял воздух, перемешивая его с собственными внутренними жидкостями. Поэтому Машка и Чуб вернулись к мосту, откуда началась их прогулка по парку. Там теперь стоял аппетитно дымившийся мангал, перед которым вежливый нерусский дядька в белом фартуке торговал с лотка шашлыком. Чуб купил за девятьсот шестьдесят рублей сразу три порции: две себе и одну Машке.
Сели за столик рядом, в кафе «Причал». Взяли ещё две банки пива.
Шашлык оказался вполне приличным… Торопливо насытившись, они удовлетворённо развалились в удобных пластмассовых креслах ядовито-оранжевого цвета. И - уже неспешно - попивали холодную «Оболонь», глазея по сторонам. А мимо них в двух встречных направлениях текла, перемешиваясь, пёстроцветно наряженная толпа. Тротуарные плитки - каждая на свой лад - негромко отсчитывали разнонаправленные шаги, вовсе не обещая привести это многообразие к единой цифре, а просто констатируя сам факт возникновения звуков и безостановочное движение человеческой массы.
Неторопливая размеренность людского потока и праздность, написанная у всех на лицах, внушали ощущение покоя. Никому не было дела до Чуба и Машки. То есть прогуливавшиеся туда-сюда одиночки, парочки и более крупночисленные компании, разумеется, иногда скользили взглядами по сидевшей за столиком супружеской паре, но исключительно поверхностно, без интереса. Прохожие закономерным образом были далеки от того, чтобы фиксировать, сопоставлять и делать выводы, как заведено у людей в обычное время, за пределами выходных и праздничных дат. Все вокруг будто жили отстранённо не только от самих себя, но и от своей реальности. Впрочем, отчасти это соответствовало текущему положению вещей.
А Машке и Чубу тоже не было ни до кого дела. Даже, наверное, в большей мере, чем любому из случайных людей, находившихся в пределах их обоюдной зрительной досягаемости…
***
Близилось к вечеру. Милицейский патруль всё чаще провожал под локотки к выходу из парка вдребезги пьяных гуляк. Впрочем, несмотря на активность блюстителей порядка густота людского потока ничуть не уменьшилась. Звуки многочисленных шагов - расслабленное шарканье подошв и возбуждённо-ищущий цокот каблучков - сливались воедино, и со временем Чубу в этом коллективном звуке стало чудиться нечто интимно-подозрительное, точно все окружающие вдруг без предупреждения, хотя немного конфузливо и оттого приглушённо, слились друг с дружкой в свальном грехоблудии. Как ни странно, данное ощущение было не лишено приятности, хотя в полном объёме оно в уме не укладывалось, а присутствовало большей частью где-то снаружи, будто щекочущий фантазию мимолётный запах чужой парфюмерии.
Спала одуряющая жара, и вокруг Чуба и Машки начали виться первые комары, с каждой минутой делаясь всё назойливее. Одного из них Чуб убил на своей щеке. Затем хлопнул ладонями у себя перед носом, попытавшись уничтожить второго, но тот выскользнул, метнувшись в сторону, и смешался с массой себе подобных, чёрными точками мельтешивших в воздухе. Комары тонко визжали и возмущались, но Чуб старался не прислушиваться к их насекомым голосам, чтобы не утратить положительное настроение. А голоса не унимались, и Чубу представлялось, будто он приблизительно проникает в их смысл:
- И чего они машут руками, как оглашенные? Всё равно ведь дождёмся и пососём сколько занадобится.
- Пососать-то пососём, но до того времени здесь тьма наших поляжет. Как всегда, дорогою ценою заплатим за свою необходимость!
- Эх, люди… Сволочные существа, кровож-ж-жа-а-адные!
- Жадные на кровь, да уж…
- А куда деваться? Некуда, братцы! Жить ведь как-то надобно, ничего не поделаешь!
- Можно пока не торопиться. Терпения надо набраться, подождать. Когда они пива напьются - перестанут лютовать: им тогда бесчувственно, как мы сосём.
- Кровь с пивом поганая, дурная.
- Надо сосать такую, чтоб ещё не очень много было в ней пива. Но чтоб они чувствовать уже перестали.
- Ага, как будто легко угадать... Они пиво своё хлещут не хуже, чем мы - кровянку. Словно жить без него не могут.
- А может и не могут. Попробуй возьми в понятие этих двуногих скотов…
***
Пока Чуб слушал комариный зуд и допивал своё пиво, река на глазах потускнела, налившись оловянной непрозрачностью, и от воды потянуло не то чтобы свежестью, а, скорее, чем-то неуловимо рыбным и растительным.
- Слышь, Маша, ты не поглядела на автостанции расписание? - поинтересовался он. - Когда там у нас последний автобус в Динскую отправляется? Не прозеваем?
- Да я забыла посмотреть, - ответила Мария. - Мне кажется, надо идти, чтобы не припоздниться.
- Эх-хе-хе… - по-стариковски вздохнул Чуб, блаженно поглаживая набитый шашлыком живот. - Нормально погуляли. Денег, правда, многовато потратили, ну да ладно: такое ж у нас нечасто бывает, верно?
- Верно, - кивнула Мария. - А хотелось бы почаще. Мне понравилось.
- И мне понравилось. Насчёт почаще - это мы поглядим: может, с заработками что-нибудь изменится. Но пока нам не по карману.
- Хорошо жить на свете, когда можно ни в чём себе не отказывать.
- Ага. Только я думаю, так ни у кого не бывает. Всегда в чём-нибудь отказывать приходится.
- А богачам?
- И богачам, а как же.
- Даже олигархам?
- Да что олигархи - не люди разве?
- Хоть и люди, а денег у них столько, что могут себе позволить купить любую вещь. И любое развлечение.
- Нет, любое - это вряд ли. Ну вот, представь, Маш: допустим, я олигарх, и всё у меня есть. Дом, квартира, машин штук пять… В ресторанах каждый день могу питаться. И жена у меня фотомодель…
- Ха-ха-ха! Ишь, губу раскатал.
- Нет, ну я же просто к примеру тебе говорю.
- Ладно уж, если только к примеру…
- Так вот. Пожил-пожил я с этой фотомоделью, а потом она мне надоела. Увидел я, допустим, в кино заграничную артистку, и понравилась она мне до полной крайности, просто с ума сойти, как понравилась.
- И что же? С моделью можно развестись. Если очень-очень много денег имеешь, то и заграничная артистка за тебя пойдет.
- А если у неё уже есть свой олигарх? Ещё круче, чем я - заграничный?
- Тогда, конечно, ничего не получится…
- Вот и я говорю. Кому-то заграничная артистка не по карману. А кому-то, как нам, даже в парке развлекаться средств не хватает. Так, чтобы - каждый день, с пивом и шашлыками.
- Та ну, каждый день я и не мечтаю, - погрустнела Мария, быстрым движением прихлопнув у себя на щеке обнаглевшего комара. - Мы с тобой, вообще-то, в первый раз сюда выбрались, Коля... Но нельзя ведь жить совсем без развлечений.
- А я разве спорю? В первый раз - оно ничего, можно. Когда-нибудь ещё выберемся. Само собой, не в следующие выходные, а то никакой зарплаты не хватит на такие прогулки. Мы же с тобой не олигархи какие.
С этими словами Чуб, отодвинув кресло, нехотя поднялся из-за столика. И Машка последовала его примеру…
***
Перейдя через мост, они не стали ждать трамвая, а миновали остановку и двинулись неторопливым шагом по улице Ставропольской.
В воздухе пахло бензиновой гарью, женской парфюмерией и гнилью забившейся ливневой канализации.
Пока добрались до кинотеатра «Болгария», Чуб успел выпить ещё три банки пива. И уже оттуда пятым трамваем они доехали до автовокзала, когда сумерки вовсю сгущались в кронах тополей и сочились с крыш на щербатый асфальт и тускло расползавшуюся вокруг домов рифлёную плитку тротуаров.
Ещё немного - и пришлось бы провести ночь в городе: они тютелька в тютельку успели на последний автобус. На улицах к этому времени уже зажглись редкие фонари, подслеповато выжелтив лица прохожих.
В салоне автобуса - не в пример утреннему рейсу - было почти пусто. Не больше дюжины пассажиров сгуртовалось на передних сиденьях. Это Чубу понравилось. Он увёл Машку в задний конец салона, где они и расположились во вполне достаточном уединении.
«В городе время движется намного быстрее, чем в станице», - подумал Чуб. Под этим углом ему сразу вспомнилась армия. Там время вообще ползло улиткой; а порой и вовсе застывало на месте. Он - уже в который раз - порадовался, что армейская служба для него закончилась и началась гражданская жизнь: вон сколько в ней может быть удовольствий!
Когда автобус тронулся, Чуб, откинувшись на мягкую спинку сиденья, несколько минут глядел в окошко на струившиеся снаружи картины городского пейзажа. Несмотря на поздний час по Ростовскому шоссе катились в обе стороны неистощимые вереницы автомобилей. Впереди автобуса была темнота. А позади - россыпи огней: это город плавно отдалялся, напоминая большой ярко иллюминированный корабль, уплывающий к далёким берегам с толпой весёлых туристов на борту.
Чуб прикрыл глаза и покачивался на своём сиденье, постепенно задрёмывая. Внезапно он ощутил руку жены, вкрадчиво поползшую вверх по его ноге и быстро добравшуюся до паха...
- Машка, ну хоть сейчас ты меня лишний раз не раздраконивай, - попросил он. - Ведь и так нам в парке два раза облом устроили. Всё равно в автобусе ничего не получится.
- Почему не получится? - прошептала она в ответ. - Всё получится, миленький. Я же не могу так, когда вижу, что ты меня весь день хотел. Ни о чём не думай, я сама всё сделаю.
Она расстегнула пуговицы на его брюках. И склонилась лицом вниз, рассыпав по коленям Чуба свои длинные волосы...
Автобус, монотонно подрагивая, ехал мимо проплывавших тёмными призраками полей… мимо ощетинившихся кирпичными и металлическими заборами дачных массивов… мимо вспыхивавших кратковременными парными светилами встречных автомобилей… мимо последних остатков всякого движения извне... Чуб сидел с закрытыми глазами, выгибаясь навстречу отрытым для него горячим влажным губам неугомонной Машки, и подрагивал вместе с автобусом. Он чувствовал себя так, будто от него не осталось ничего, кроме голого мяса, не способного удерживать в себе никаких существенных мыслей, зато насквозь пропитанного желанием…
И темнота, обволакивая его, взрывалась следовавшими один за другим искромётными фонтанами всепоглощающего животного удовольствия, которое было выше любого придуманного смысла жизни.
ГЛАВА ДЕВЯТАЯ
Благими намерениями вымощены почти все дороги на свете, но каждая из них в конечном счёте ведёт в свою сторону. Так и намерение Чуба обойтись в дальнейшем без интимных мероприятий с ненасытной хитрованкой Светланой осталось без положительного результата.
Однажды в самом начале смены к ним заявился мастер Курдюков - объявил, что желающие могут пойти записаться на покупку сахара по дешёвке. Чуб в ценах на продукты не особо соображал, да и растратился он изрядно за время поездки в город, поэтому не мог себе позволить никаких покупок; Светка тоже сказала, что ей сахара не надо. Посему так вышло, что лишь одна Оксана поскакала записываться.
Едва её подруга удалилась, Светка подбежала к Чубу, обняла его и, приподнявшись на носках, принялась покрывать жаркими поцелуями его лицо, приговаривая:
- Ну, наконец-то, я уж и не знала, как дождаться, когда мы останемся наедине...
- Погоди, Свет, ты чего, - неуверенно сопротивлялся он. - Не надо, скоро же Оксана вернётся.
- Ничего. Не бойся.
- Как это не бойся? Не дуркуй, Свет, она же нас застукает.
- Не застукает, мы успеем, - настойчиво притискивалась к нему грудью Светка. - Если б ты знал, как я тебя хочу!
- Ну, Свет, ну перестань, глупая...
У Чуба на лбу выступила испарина. Ручейки пота струились по его шее и плечам - и, собираясь в ложбинке между лопатками, продолжали своё движение вниз… Ему не хотелось попасть в неловкое положение. Но Светка была непреклонна:
- А вот и не перестану, не перестану!
- Ты рехнулась, да?
- Да, рехнулась, Коль! Вот сейчас укушу тебя, если будешь упираться! За нос - хочешь?
- Нет-нет, ты что! Да не кусайся, тебе говорю, следы же останутся! Свет, ну ты прямо как ненормальная, в самом деле. Ну что мне с тобой делать, ё моё, вот скаженная!
- Что со мной делать - это ты прекрасно знаешь, Колюнечка. Вот и сделай, сделай девушке приятное!
Нетерпеливое желание читалось в блеске её глаз, в звуках её голоса, в каждом её движении. У Чуба не хватило воли долго противиться бешеному напору Светки, этим губам, этим всепроникающим рукам и этому возбуждённому молодому телу, которое на сей раз скрывал лишь тонкий белый халат, в каких ходили все на заводе: Светка быстро расстегнула пуговицы, и Чуб увидел, что на ней, кроме халата, не было больше никакой одежды. И он снова, как в первый раз, моментально позабыл, где находится, прекратил прилагать усилия и тужиться мыслями, сопротивляясь инстинкту, - и сам не заметил, как стал отвечать на её поцелуи.
Светка вдруг отстранилась от Чуба. Улыбнувшись, взяла за руку, подвела к стулу. Лёгким толчком усадила его, а сама запрыгнула сверху. И понеслось... Чуб видел светлые волосы, буйным ураганом мотылявшиеся у него над головой, и Светкины часто подпрыгивавшие груди - прямо перед своими глазами. Иногда он как бы мимоходом ухватывал губами один из сосков, целовал, но чаще хотелось укусить: вероятно, оттого, что всё между ними происходило так стремительно и яростно. Однако Чуб удерживался от этого желания и, впившись пальцами за Светкины бёдра, цеплялся сознанием за малозначащую окраинную мысль: только бы стул не развалился... А стул скрипел, скрипел, скрипел - и не разваливался…
***
Светка была права: всё-таки они успели до возвращения Оксаны. Та, похоже, ни о чём не догадалась. Или из бабьей солидарности сделала вид, что не догадалась. А Чуб со Светкой старались вести себя как обычно, будто между ними не произошло ничего особенного.
С того дня у них окончательно закрутилось: стоило Чубу оказаться где-нибудь наедине со Светкой, и он - уже сам, не дожидаясь приглашения - притягивал её к себе, стискивал в объятиях, уверенно задирал полу её рабочего белого халата...
Она смеялась и с готовностью отвечала на его ласки. О, он видел, как это нравилось Светке!
Перед людьми, слава богу, она не вывешивала в виде крупного флага своих отношений с Чубом. Действовала с оглядкой, как и полагается. Хотя, наверное, такое конспиративное поведение, идущее вразрез с женской натурой, давалось ей непросто - тем более молодец баба, Чуб это ценил.
Он вообще многое положительно оценивал в своём изменившемся положении внутреннего понимания.
Чуба всё сильнее увлекали их - скрытые от посторонних глаз - любовные игры со Светкой. С той лишь разницей, что таиться от людей ему было очень легко - более того, даже увлекательно.
В конце концов, у каждого мужика наиглавнейшая мечта - это чтобы женщины от него пищали. Просто не каждый имеет достаточно храбрости признаться себе в таком, по сути, обыкновенном человеческом желании. А Чуб набрался-таки храбрости, отчего стал глядеть на себя новыми глазами. Он ведь не монах, чтобы сражаться с искушениями и противостоять страстям, ощущая в этом соль жизни. Для нормального неверующего человека никакие телесные слабости грехом не считаются. Да и можно ли назвать их слабостями? Вопрос нелепый: конечно же, нет! В любом случае всё, что он ни делает, вытекает из естественной природы мужского организма, и незачем расходовать время, вхолостую путаясь среди сомнений; намного легче просто отбросить в сторону моральные помехи и не умствовать напрасно, оставив в голове лишь самое необходимое для жизни.
Словом, никакого стыда Чуб сохранять в душе не пытался, передумав глядеть на Светку как на неожиданность. И воспринимал её теперь как вполне естественное событие с благоприятной окраской. Что же касается обратного взгляда, то он чувствовал беспримерную гордость собой. И пусть кто-нибудь попробует убедить его в обратном мнении! Если на человека повеяло сладким ветром свободы - разве не глупо с его стороны отворачиваться в другую сторону? Глупо, конечно!
Всё столь хорошо, столь незапланированно славно сложилось, как если бы Чуб и его жизнь существовали порознь друг от друга, поскольку ничего подобного он для себя отродясь не предполагал ожидать, мёртво-намертво приморозившись умом к неизбежной трудовой повинности, которую навешивает на простых людей бездушное государство, а также к предполагаемому скучному супружеству и посильному материальному достатку, сопутствующему, между прочим, тоже далеко не каждому и не скорым аллюром: его ещё надо заслужить в поте лица, если повезёт; а если не повезёт, то и в крови, выжатой из прочих инструментов своего организма.
Вещественная сторона действительности, правда, дотягивалась лишь до общедоступной планки среднего человека, но этого Чубу вполне хватало, чтобы не беспокоиться. Зато моральное удовлетворение по бабьей линии нельзя было сравнить ни с чем, оно казалось способным восполнить любые пробелы, даже такие, о существовании которых трудно предположить - впрочем, Чуб и не пытался.
Представляя себя сугубо практически устроенной личностью, Чуб хорошо понимал, что сложить наилучшим образом целый мир из множества малых частей абсолютно нереально. Нет ничего глупее, чем разделять общепризнанные интересы человеческой массы, хотя это и понятнее любому ординарному уму... Чуб быстро проникся своими успехами на личном фронте и перестал считать себя ординарным человеком - поэтому полагал вполне допустимым обихаживать должным образом собственную отдельно существующую судьбу, не задумываясь о других людях, а тем более о женской половине. Если бы законом разрешалось иметь сразу двух жён, то Чуб, вероятно, всерьёз бы задумался о том, чтобы привести к себе в дом ещё и Светку. А что плохого? Машка и Светка всё равно привыкли бы друг к другу, если б не видели какого-нибудь другого выхода для своей личной жизни. А там - чем чёрт не шутит: глядишь, удалось бы постепенно заставить их обеих понимать все свои руководящие резоны, которые женщины обычно по своей неумелой природе оставляют без внимания. Например, касательно группового секса…
В смысле мужских способностей он прекрасно справлялся с обеими, и с женой, и с любовницей, это он без хвастовства перед самим собой отмечал. Бывало, вернувшись домой после очередного бурного соединения со Светкой где-нибудь на складе готовой продукции или в укромном уголке заводского двора, он ложился в постель и ощущал ещё большую - с незначительной щекочущей примесью вины - нежность к Марии. И входил в неё, сонную, смешивая в своей памяти будоражащие запахи обеих любимых женщин и порой с трудом выбирая, каким именем называть Машку. Поскольку оба имени равнозначно и взаимозаменяемо крутились у него на языке, и он не хотел - да и не мог - выбирать между ними. В самом деле, одно было ничуть не хуже другого...
Он чувствовал себя настоящим похотливым жеребцом. Необузданным и всемогущим самцом, за которым бабам самой природой начертано бегать табунами.
Вообще-то Чуб вполне ясно сознавал, что нормальной жизни - в такой семье из трёх человек - у него не могло сложиться: девчата наверняка сразу же перегрызлись бы друг с дружкой. Тем не менее, мечтать о недостижимом ему никто не запрещал. И он мечтал с большим удовольствием.
Глупо было бы устраивать себе самозажимное мозготраханье по этому поводу. Одно удовольствие - хорошо, конечно. Но два - Светка и Машка - вдвое лучше. Такую цифру разве только последний дурак не сумеет охватить умом. Но уж Чуб-то считал свои способности вполне достаточными для правильного расчёта. И не желал больше себя ничем обделять. К тому же с женщинами - как с едой: надо отведать много разного, чтобы научиться сравнивать одно с другим. А если не попробовал достаточного количества блюд, то откуда же научишься? Да и сердце у каждого человека имеет свои собственные пределы, установленные природой, оттого люди никогда не сумеют друг с другом уравняться в вопросах чувств, сколько стараний ни прилагай в деле семейного равновесия, сколь ни бейся лбом о невидимые преграды разностатейных противоречий и общего недопонимания - всё это напрасная трата сил: на противоположных чашах весов, какими являются мужчина и женщина, каждодневно будут лежать неполноправные гири, одна обязательно окажется хоть чуточку выше, а другая - ниже. Так от века устроено, и никуда мимо данного факта не плюнешь.
В общем, пусть всё катится, как колесо с горы, выбирающее для движения самый простой и удовлетворительный путь. Никто не заставляет Чуба жить плохо; так почему же он должен понижать планку своего существования из-за пустой опаски непонятно чего? Совсем не должен! Он будет делать всё, что захочет, и разные там узкосовестливые выдумки ему не указ!
***
Как-то раз Чуб, направляясь на завод, решил для разнообразия прихватить с собой двухлитровый флакон пива.
В обеденный перерыв он, как обычно, поел вместе со Светкой и Оксаной. Потом они пили пиво, травили анекдоты и зубоскалили, по-дружески подначивая друг друга по половому вопросу… А когда Чуб и Светка закурили - в возникшей паузе Оксана, заложив руки за голову, с блаженным вздохом протянула:
- Иэ-э-эх, хорошо-то как! Давно я от души пивка не пила. А ведь люблю его. Женщины обычно не любят, а я люблю - прямо как настоящий мужик! Смешно, да?
- Чего же тут смешного, - пожал плечами Чуб. - Пиво для того и делают, чтоб его пили. Женщинам тоже не запрещается.
- А всё-таки его в основном мужики хлещут. Женщины не особенно. Может, мне надо было в мужском теле родиться? Вашему брату и живётся на свете полегче.
- Это как сказать, - возразил Чуб. - Нас зато забирают в армию служить.
- А мы детей рожаем. Думаешь, легко? - Оксана сделала несколько глотков из своего стакана и, тряхнув головой, продолжила:
- Нет, вам всё-таки намного легче. И почему я не родилась мужчиной? Мало того, что обожаю пиво, так ведь и футбол с удовольствием смотрю по телевизору вместе с мужем. А как люблю рыбалку - страх! Правда, рыбок жалко, поэтому я их всегда отпускаю... Да мне, по правде говоря, крупная рыба никогда на крючок и не попадалась…
- Я тоже с детства мечтала родиться мальчишкой, - поддержала её Светка. - Пиво, правда люблю не больше, чем вино. Но всё равно пью с удовольствием. А ещё люблю покурить, люблю играть в карты на деньги - до ужаса прямо, люблю командовать, люблю зарабатывать, люблю тратить... Иногда смотрю вокруг - столько девочек симпатичных - была б мужиком, всех бы отымела!
- Вона как! - изумился Чуб. - Тебя что, уже на девушек тянет?
- Нет, не тянет, успокойся, - отмахнулась Светка. - Но почему женщина не может любить футбол и рыбалку? Я тоже, как и Оксанка, очень люблю эти дела. В футбол даже с пацанами на улице играла - в детстве, конечно. А рыбалка вообще классное занятие.
- Да это всё понятно, - не отставал Чуб. - но при чём тут девушки, которых ты хотела бы отыметь?
- Да при том, что - родись я мужчиной - точно была бы кобелём...: Перетрахала бы всех классных тёлок в станице. И без минета их не отпускала бы, вот! Пищали б от меня! И пусть бы они все ругались из-за того, что я колючая при поцелуе… А ещё я гоняла бы на крутых тачках с ветерком. И обязательно с кем-нибудь подралась бы.
- Ну ты исполнила, подруга! - восхищённо сложила руки на груди Оксана. - Я и сама люблю многое из того, что женщины, в принципе, не должны любить… но о таком никогда не задумывалась - чтобы всех девушек поиметь; хи-хи-хи…
- Можно, и оставаясь женщиной, перетрахать всех в станице, - скривился Чуб в ехидной усмешке. - Правда, не баб, а мужиков. Да и на крутых тачках они тебя покатают - если подходящих дядек сумеешь себе всё время подыскивать.
- Да ладно, не придирайся к словам, - Светка несколькими короткими движениями взъерошила ему волосы на затылке (подобно тому, как могла бы потрепать за холку ворчливого, но незлобивого дворового пса). - Прямо уж нельзя и пофантазировать бедной девушке.
- А ты поменяй пол, врачи уже давно делают такие операции, - хмуро предложил Чуб. - Заплатишь сколько надо - и станешь мужиком!
- Да что же так тебя обидело, Николай? - с лукавыми нотками в голосе поинтересовалась Светка. - Я всего лишь попыталась поставить себя на место мужчин - и поняла, что стала бы кобелём…
- Какой бы я была, если б стала мужчиной, бес его знает, - задумчиво проговорила Оксана, снова отпивая из своего стакана, - но вряд ли смогла бы стать кобелём... Между прочим, по телевизору рассказывали: буддисты считают, что в теле мужчины рождаются существа с лучшей кармой, чем в теле женщины.
- Не расстраивайся, в следующей жизни родишься мужчиной, - с улыбкой сказала Светка. - О-о-о, быть мужчиной! Я б сделала себе много татуировок на всём теле, это вообще была бы бомба! А ещё носила бы хипповую бандану… Короче, девочки писались бы кипятком, глядя на меня.
- Хорошо всё же, что я не родилась мужчиной, - неожиданно переменила своё мнение Оксана, - а то с моим нерешительным характером настоящие мужики считали бы меня лохом. Да и не нравилось бы мне, чтоб у меня между ног что-то болталось. И… не представляю, как это - всю жизнь в штанах.
- Оно не болтается, оно напоминает, - сердито поглядывая на Светку, заметил Чуб.
- О чём напоминает? - не поняла Оксана.
- О том, что надо почаще этот орган в деле применять.
- А вот мне интересно, если бы ты родился женщиной, то - какой? - сделав вид, что не замечает неудовольствия Чуба, обратилась к нему Светка. - Ну пожалуйста, Коленька, представь себя - всего на одну минутку - женщиной!
- Даже представлять не хочу.
- А ты захоти! Представь - и расскажи. Ну неужели это так трудно?
- Ещё как трудно. Да и на хрена мне оно сдалось - фантазировать про такую ерунду? Фантаста нашла!
- Мы ведь тебя обе просим. Правда, Оксанка?
- Правда, - отозвалась подруга. - Обе просим, нам интересно.
- Ну… Если б я родился женщиной, то, наверное, был бы шалавой первостатейной. Тоже трахался бы со всеми подряд. Только чтобы не беременеть… А вообще, глупости вы придумываете. Не представляю себя женщиной: как это мне могли бы нравиться мужики? Тьфу! Ну вас к чёрту, бабы, отстаньте! Я - мужчина, и всегда им буду!
- Ну вот, доигрались: Колюнчик на меня обиделся, - с притворной грустью сообщила Светка Оксане.
Она быстро допила своё пиво и кивком головы отозвала напарницу в сторонку. Коротко пошептала что-то ей на ухо. Оксана захихикала и, кивнув, скорым шагом удалилась.
А Светка, ширя зрачки на Чуба, с улыбкой подошла к нему. Обняла и жарко задышала ему в лицо:
- Брось дуться! Чего ты обижаешься на бабьи шутки, дурачок? Это же всё несерьёзно. Давай мириться, а?
- Я и не ссорился, чтобы мириться, - не сразу понял он желание своей любовницы. - Считай, что уже помирились, раз тебе так хочется.
- Нет-нет, давай мириться по-настоящему.
- Как это?
- А очень просто: как должны мириться мужчина и женщина.
- Брось, Свет, не придумывай. Сейчас Оксанка воротится.
- Не воротится до конца перерыва.
- Откуда знаешь?
- Я её попросила, - по блеску глаз было видно, как Светка возбуждена. - Ну давай же, у нас осталось десять минут. Успеем ведь, да?
Она уже расстёгивала ему брюки, и возражать было бесполезно.
Впрочем, через несколько мгновений Чубу уже и мысли такой в голову не пришло бы - возражать… Он позабыл не только об Оксанке, которая собиралась вскоре вернуться, но и обо всех людях в мире. Кроме Светки, горячо обволакивавшей его, сливавшейся с ним, растворявшей его в себе. Чуб попал в самую сердцевину её желания, и ему было уже никак не выбраться оттуда; да он и сам этого не желал. Они двигались, двигались, двигались, соединяясь и разговаривая друг с другом на языке страсти, для которой не требуется слов, на языке тайны, ведомой лишь им двоим…
После обеденного перерыва, когда Чуб снова надел белый халат, взял в руки деревянную лопату и вернулся к плававшим в воде яблокам, Светлана и Оксана, стоя у конвейера, некоторое время бросали подначки в его сторону, а потом принялись рассказывать друг дружке разные любовные приключения своих подруг и знакомых. Рот Светланы был занят разговором, а её глаза, отдыхая, ласково смотрели на Чуба.
Минут через двадцать напарницы на почве любовных историй впали в лирическое настроение и затянули грустный напев:
Чом ти не прийшов,
Як мiсяць зiйшов?
Я тебе чека-а-ала.
Чи коня не мав?
Чи стежки не знав?
Мати не пускала?
За одной песней последовала другая, за ней - третья. И так - с небольшими перерывами - до самого конца смены.
Чуб в пении не участвовал. Но голоса у подруг были приятные, и он слушал их с удовольствием. Так незаметно рабочий день и сошёл на нет.
***
Однажды случилось Чубу от нечего делать прогуливаться с Машкой по улице. И вдруг навстречу из-за угла показалась Светка - вдвоём с какой-то подругой. Поравнявшись с ними, Светка жгуче стрельнула в него взглядом и, вскинув голову, демонстративно захихикала... На следующий день, едва явившись на работу, она первым же делом подкатилась к Чубу:
- Ну ты, Коля, даёшь! Давно хотела я увидеть твою жену - думала: наверное, она всё-таки должна быть симпатичной... Но такого, честно говоря, не ожидала!
- А что такое? - встревожился он, чувствуя подвох. - Ты считаешь, красивая, да?
- Ещё бы чего посмешнее сказал, - скорчила Светка пренебрежительную гримаску, а в её голосе было столько яда, что впору отравиться. - Да она у тебя, если хочешь знать моё мнение, полнейшая уродина! И как ей удалось окрутить такого симпотного парня, а? Признайся: ты, наверное, по пьянке на неё запал, Коль? Да, кажется, ты и рассказывал мне что-то в подобном духе... Признавайся: небось, под газом был, когда эта страхолюдина тебя захомутала?
- Ничего подобного, - смутился он, вспомнив, что именно по пьяной лавочке у него с Машкой всё и получилось. - Это ты, Света, из-за ревности мне про жену такую ерунду говоришь.
- Тю! Да разве у меня может быть ревность к такой? - рассмеялась она.
И звонкоголосо затараторила, точно торопилась опорожнить свою растяжимую женскую душу от наболевших за последнее время слов:
- Наоборот, Коля, если я раньше к ней и ревновала немного, то теперь уж точно не буду! Ни капельки! Ни граммулечки! К этой кикиморе страшной! Не-е-етушки, сейчас я успокоилась: ей до меня - как до Москвы раком! Я рада, что вас вчера встретила! Очень даже! Ты и представить себе не можешь, как рада! Потому что теперь я знаю, что ей со мной не сравниться! И это тебе скажет любой, кто видел нас обеих хотя бы по разочку, чтобы в мыслях суметь представить рядом - её и меня! Да если кто только сумеет представить - он же сразу помрёт со смеху! И ты тоже представляешь! И я представляю! Нет, я рада, рада, что так получилось!
Чуб не стал спорить. С женщинами слова расходовать бесполезно, только воздух сотрясать в мутотёлой колготе - всё равно не переубедишь. Да и глупо обсуждать внешность жены с её же, по сути, соперницей. Но сам он не был согласен. Ему Машка и Светка нравились почти одинаково. Если б он, допустим, стал писателем и ему потребовалось написать о себе роман, то он составил бы его из двух одинаковых половинок, в каждой из которых в равных долях присутствовали бы и Машка, и Светка. А ещё лучше разбить этот роман на главы - и перемешать их, расставив по очереди, так, чтобы всякий эротический момент с Машкой сразу же переходил в любовное похождение со Светкой, и тогда они обе переплетались бы телами и лицами в умелом словесном изложении, делаясь практически неотличимыми друг от друга, как в настоящей жизни, когда путаешь имена и, касаясь мягкой кожи одной из них, ловишь себя на том, что под твоей рукой как бы живут и пульсируют сразу обе женщины, щедро увлажнённые от вожделения к своему любимому мужчине, и от этого твоё собственное удовольствие с каждой из них удваивается, и создаётся впечатление, будто ты имеешь обеих одновременно... Наверное, очень увлекательный получился бы роман! Ещё какую-нибудь премию отвалили бы за него.
Правда, со Светкой казалось немного интереснее. А то Машка стала слишком уж домашней, о ней почти всё наперёд ясно виделось, из чего составлялись её интересы, включая домашние обязанности. А Светка была заводная и шебутная, не хуже иного пацана. И часто оказывалась непредсказуемой. Ещё разница между ними состояла в том, что Машка относилась к нему уже спокойно, как к супругу, который всё равно никуда не денется и ночью в любом случае заявится домой, чтобы лечь в их общую постель; а Светка, для которой в данный период мужчина являлся более важной и редкой ценностью, вся без остатка отдавалась коротко выпадавшим любовным случайностям - и ждала, торопила их; Чубу это было приятно. Ведь каждому мужчине хочется видеть и слышать, что он умеет доставить женщине удовольствие, и знать во всех подробностях, как без него способны скучать и плакать, и маяться в одиночестве, сгорая от простого животного желания - пусть такое демонстрируется лишь словами и жестами, но всё равно доставляет радость, поднимает мнение о самом себе и очень часто рождает небезуспешное поползновение иметь под собой кусающуюся, кричащую, а то и навзрыд рыдающую от неугасающей страсти красивую человеческую самку прямо во время рабочей смены...
Что же до ревности, то на этот счёт Светка, конечно, соврала. Испытывать ревность она не перестала. Иначе зачем, узнав, кто является законной супругой Чуба, стала бы она собирать по знакомым и подругам разные сплетни о Машке? В станице, даже такой большой, как Динская, многие знали друг о друге разнообразные нежелательные подробности. Чужие рты - не свои ворота, их никакой силой не затворишь. Оттого ничуть не удивительно, что Светке часто удавалось выведать какой-нибудь интимный компромат из Машкиного прошлого. Тогда она, явившись на работу, обязательно отзывала Чуба в сторонку и - так, чтобы не слышала Оксана - с торжествующим видом рассказывала своему любовнику о его супруге: какая она, оказывается, не заслуживающая уважения потаскуха.
Ничего приятного в этом не было. Чуб неловко мялся и вздыхал, стараясь делать вид, что ничему не верит из рассказов Светки. И отговаривался: всё, мол, - сплетни. Тем не менее, его постепенно разбирало зло на Машку: не могла, разве, жить хоть чуть попорядочнее, курица, чтобы мужу потом глаза не кололи?!
Если б обо всём докладывала не Светка - тогда бы ещё полбеды. Но слышать такое от собственной партнёрши по интимным утехам казалось вдвойне обидным.
Оно, конечно, прошлого не воротишь, поздно махать руками вслед за ветром. Но зато Чуб теперь имеет своё полнокровное право наверстать упущенное. Чтобы потом, на старости лет, не было обидно перед женой. Да и вообще, любить кого-нибудь обыкновенной любовью - это скучно и глупо. Даже по телевизору смотреть такое не особенно интересно. Другое дело - порнуха. Она гораздо более увлекательна - как на экране, так и в жизни, особенно если содержит в себе достаточное разнообразие в виде перемены женских лиц и всего прочего… Ещё не хватало ему в этом вопросе на одну-единственную Машку оглядываться, он же не раб ей, а свободный от предрассудков мужик, потому должен являться не кем-нибудь второстепенным в собственных глазах, а настоящим хозяином жизни. Вот он и станет жить как сам захочет. Хоть трёх любовниц сразу заведёт, не сробеет и ни у кого разрешения спрашивать не станет!
Разумеется, он понимал, что на подобную реакцию с его стороны и рассчитывала Светка, рассказывая гадости про Машку. Тут не за что было на неё сердиться, большинство женщин на её месте наверняка вели бы себя таким же образом.
Ничего, пусть всё идёт как идёт. Чуб возьмёт своё от жизни, не упустит ни одной малости из тех, что плывут к нему в руки. По крайнеё мере, по бабьей части. Может, когда наберётся опыта, он ещё и не так закуролесит. А что? Нормально! Каждый мужчина ищет себе пару, женщину, это общепонятный закон природы. Но кто сказал, что парой для любого мужчины должна являться только одна женщина, а не две или три? Кто придумал такое глупое обязательство и наложил его сразу на всех, чохом, без перехода на конкретные личности? Нет уж, на подобные несправедливые ограничения Чуб не давал своего персонального согласия, а значит, и не виноват в их неисполнении.
И вообще, это неправда, что законы природы для всех одинаковы. Они для каждого - свои. Возможно, если не признавать никаких законов, то для тебя их вообще не будет существовать, пока ты сам не захочешь. Почему бы и нет?
Чем больше Чуб об этом думал, тем шире утверждался в собственной правоте касательно отношений со Светкой. Правильно он с ней схлестнулся. Никто ему не указ и жалеть тут не о чем!
Но и Машка оказалась не до такой степени простой, как он мыслил. К тому же Чуб не знал, что у её матери, Таисии Ивановны, имелось сразу несколько знакомых тёток, которые работали на консервном заводе: они умудрились разнюхать об амурах Чуба и Светки (да и невелика сложность, многие догадывались) - и наболтали тёще о разном, что было и чего не было; а та, ещё добавив от себя, с радостью передала все сплетни дочери, которая иногда забегала проведать родителей. Приняла Мария услышанное на веру или нет, это не важно; главное, что у неё в душе зародилось сомнение. Слова и дела чаще всего существуют отдельно друг от друга; но иногда они сшибаются в общей точке, высекая из кажущейся беспечной пустоты гром и молнию неблагоприятного события. Каковое в данном случае не замедлило себя ждать, когда Машка решила проверить слухи посредством однократной слежки мужем. Так и получилось, что месть за супружескую неверность подкралась к Чубу на незаметных ногах, в совершенно неожиданный для него момент… Дело развязалось следующим образом: однажды, миновав проходную после дневной смены, Чуб по обыкновению немного проводил Светку (она жила неподалёку, сразу за заводским общежитием) и, обняв, стал её целовать, прощаясь… Но вдруг непонятно откуда на них свалилась Машка. Она принялась бить и царапать обоих, как взбесившаяся кошка; всё её тело тряслось, точно в припадке внезапно прояснившейся болезни.
- Так вот ты какой, сволочь похотливый! - выкрикивала она побледневшими от бешенства губами: - Правильно мне мама говорила, что нельзя верить мужикам! А я тебе верила! А ты таскаешься со всякими сучками! Да я сейчас ей глаза выцарапаю!
- Маша, погоди! - схватив жену в охапку, пытался её успокоить порядком растерявшийся от такой неожиданности Чуб. - Погоди, не ори, у нас с ней ничего не было! Это просто так, по-товарищески!
- Ах, значит, по-товарищески?! - не унималась разъярённая супруга, брыкаясь, кусаясь, пытаясь вырваться и дотянуться ногтями до Светкиного лица, на котором красовалась торжествующая улыбка. - А трахаетесь вы на своём заводе тоже по-товарищески?! Я всё теперь про тебя поняла, кобель несчастный! Правильно люди моей маме рассказывали - жалко, я сразу не поверила! Да убери же ты руки от меня, гад! Отпусти, кому говорю! Ты за кого заступаешься? За неё, да?! За эту проститутку поганую, которая под любого рада улечься?! А ну, быстро, отпусти меня, не то пожалеешь!
- Светка, уходи! - испытывая близкое к отчаянию чувство, крикнул Чуб. - Я могу её не удержать, тогда она тебя покалечит!
- Не покалечит, - со спокойным превосходством в голосе проговорила его любовница.
И пошла прочь. Нарочито медленно, словно поддразнивая.
Машка ещё несколько минут билась в истерике, рвалась вслед за соперницей, сыпля угрозами и проклятиями. А потом вдруг как-то разом обмякла, будто надувной шарик, из которого выпустили воздух:
- Всё... Пусти, я больше не буду драться. Я уже поняла.
- Вот и хорошо, - Чуб разжал дрожавшие от напряжения руки. - Я сейчас всё тебе объясню...
- Не надо мне ничего объяснять, - с нездоровым блеском в глазах выставила она перед собой растопыренные пальцы, словно ведьма, накликающая на своего недруга лихоманку (Чуб даже слегка поёжился под её непривычно пронизывающим взглядом). - Слава богу, нашлись добрые люди, без тебя уже всё разобъяснили.
- Да погоди, Машка.
- Нечего годить.
- А я говорю, погоди, надо же как-то объясниться. Сейчас ты успокоишься окончательно, мы с тобой поговорим - и всё будет нормально, по-прежнему, как и раньше.
- Даже не пробуй мне что-нибудь говорить! И так яснее ясного, какой ты скотина! Отстань от меня теперь, не собираюсь я успокаиваться!
Она утёрла со своих щёк пустую влагу женской обиды. Затем в знак окончательного презрения напрягла лицо, с королевским видом высморкалась на асфальт и, вновь залившись тихими слезами, пошла прочь. Всё убыстряя и убыстряя шаги. Чуб попытался идти следом; уговаривал успокоиться и выслушать его объяснения, одновременно прокручивая в голове, в каких бы выражениях складнее соврать, чтоб она поверила. Но Мария в ответ принялась выкрикивать невменяемые слова, лицо у неё стало ужасно злым и некрасивым - таким, что просто стыдно было перед прохожими. А потом она вдруг и вовсе пустилась бежать от Чуба. Прямо детский сад, если не сказать дурдом.
Разве можно такое вытерпеть, сохраняя свои нервы в пределах нормы? Нет, это было Чубу не по силам; его терпение лопнуло. Он остановился, бесследно утратив позыв двигаться вдогонку за женой. И в сердцах зашагал назад, к заводской проходной: из-за этой истерички можно ведь и на «вахту» опоздать - пиликай потом домой пешедралом...
***
Разумеется, Машка не являлась главной осью его существования. Но всё же Чубу было обидно и тревожно. Он понимал: что-то в его жизни, пошатнулось, сдвинулось с правильного места и теперь балансирует над пустотой, готовое вот-вот рухнуть с высот привычного порядка, разбиться на мелкие кусочки и разлететься в разные стороны - не соберёшь.
Однако какая же гнида его тёща! Разнюхала и настучала доченьке. А ведь могла бы и смолчать, если б не хотела их поссорить... Правильно батя тогда в неё солёной капустой запустил - жалко, что не кирпичом. Эх, знать бы заранее, что она такой сволотой окажется!
По всему, он должен был чувствовать себя виноватым. Но не чувствовал. Оттого что его так подло выследили из-за угла. И ещё - оттого что это был как бы заговор со стороны тёщи, Таисии Ивановны, чтоб она сдохла, старая макитра. Кому не обидно, когда против него строят козни? Разве только ангелу. А Чуб считать себя ангелом не собирался, и вполне закономерная обида всё шире пузырилась у него в груди, продолжая безостановочно разбухать и не обещая близкого продыху.
На «вахту» он всё-таки опоздал. Переть пёхом было неохота. Пришлось с полчаса дожидаться обычного автобуса, в котором надо платить живые деньги за проезд. Досадно, однако что поделать. В конце концов, это уже совсем малая досада по сравнению с той, которую устроила ему Машка.
Чуб ехал, держась за липкий от чужого пота автобусный поручень и, не разжимая губ, беседовал сам с собой о невинности всех без исключения мимолётных удовольствий, о необходимости скрашивать трудовой процесс посильным половым разнообразием, о глупости подавляющего большинства женщин, а также о собственной невезучести, помноженной на тёщин злонамеренный язык. Полуотстранённо дрожа зрачками, он смотрел сквозь пыльное стекло с чёрной резиновой каймой на проплывавшие мимо него улицы и переулки, на покрытые зелёной, коричневой, голубой красками заборы и высившиеся из-за них крыши станичных хат, на купно грудившиеся вокруг хат плодовые деревья и прямоугольные огородные урезки с деловито копошившимися в сухой земле курами, сонными кошками и лениво слонявшимися по дворам собаками… Чуб скользил механическим взглядом по проплывавшим мимо него картинам тесно обжитого человеческого муравейника и не желал оставлять в своём уме отчётливых изображений сегодняшнего наружного мира. Ему и без того хватало о чём думать и беспокоиться. Он представлял себе скорую встречу с Машкой, муторный вечер в семейном кругу с выяснением отношений - и заранее раздражался при мысли о предстоявшем дома разговоре…
Впрочем, одним разговором дело не обойдётся, он это понимал. Быть большому скандалу. С полным набором подобающих случаю слёз, упрёков и оскорблений. Хорошо, если батя с матерью не подпишутся за Машку. А если подпишутся, тогда совсем беда: одному против такой кодлы горлом не выстоять - забьют, как мамонта.
***
В ожидании семейных разборок не хотелось идти домой. Потому, выбравшись из автобуса в центре станицы, он решил слегка проветриться. Прошагал нескорой походкой несколько кварталов, периодически взглядывая на небо, словно опасался близкого дождя. Но, разумеется, никакого дождя в его мыслях и близко не было. Просто Чуба переполняли сомнения и неясность. В результате которых он пришёл к однозначному соображению: чтобы вернуться в более-менее нормальное состояние, надо выпить. И желательно не пива, а чего-нибудь покрепче, лучше всего водки. Иного способа успокоиться в текущий момент Чуб для себя представить не сумел. Да и зачем представлять неестественное? Не для того человек придумал брожение, перегонку и разные полезные для организма химические вещества и способы, чтобы потом глупым образом отказываться от их употребления.
Впрочем, от водки он всё-таки удержался. В магазинчике со всегда удивлявшим станичников невразумительным названием «Соникс» Чуб взял для начала пол-литра разливного пива в пластмассовом стаканчике. И, не уходя далеко, присел здесь же на деревянную лавку.
Мягкие лучи умиравшего солнца подсвечивали тонкую, словно песня осиротевшего сверчка, полоску облаков над невидимым горизонтом. Они гуляли по крышам и распускались красными цветами в оконных стёклах. Над рыбьей чешуёй, валявшейся повсюду вокруг лавки, добродушно и успокаивающе жужжали мухи, похожие на загадочных мелкокалиберных существ, которым поручено наблюдать за людскими настроениями и записывать любые положительные и отрицательные поступки для отчёта в далёких небесных канцеляриях, где затем будет подсчитано за каждым человеком и решено, кого можно после гробового гниения впустить в рай с его живительным всеобщим биополем, а кого сбросить в ад, чтобы толпы вампиров высасывали из них остатки энергии, которую всякий, наверное, способен ещё остаточно вырабатывать после того, как его закопают в землю и позволят сожрать червям.
Поначалу Чуб собирался заострить свои мысли на том, о чём конкретно жужжали друг другу мухи, но тут вдруг заметил деловито сновавших у него под ногами муравьёв. «Они тоже имеют общение между собой, даром что козявки», - подумалось ему. И он постарался настроить свой ум в муравьиную сторону.
Однако - то ли по причине собственной разбавленности алкоголем, то ли из-за действительной ограниченности интересов скудотелого муравьиного племени - ничего интересного ему не воображалось и не слышалось, в усталом мозговом пространстве возникало лишь обсуждение сугубо рабочих моментов:
- Куда прёшь, идиот? Не видишь, что ль: мы соломинку тащим, а ты тут путаешься… А ну, пшёл вон отсель!
- Давай-давай, мужики, шире шаг!
- В обход берите, ребята: тут чмо какое-то на расселось лавке, туфлищем притоптывает - того и гляди раздавит!
- Нет, не раздавит.
- Откуда тебе ведать, умник? Гля: он ещё и со стаканом сидит, пьянота!
- Потому и не раздавит, что со стаканом. Будет на одном месте притоптывать, а в сторону ему шевелиться неспособно, да и лениво наверняка. Алкаши - они обычно люди малодействительные.
- Чего же ты тогда плетёшься, как насквозь засушенный? Ить передним идёшь, наподдай шагу!
- Куда расторапливаться? Солнце ещё не скоро спрячется!
- Пусть не скоро, ничего! Лучше пораньше в муравейник успеть! Если, как в прошлый раз, последними заявимся - точно получим взыскание!
- Успеем-успеем, времени у нас - с запасом…
Чужой производственный процесс заинтересовать Чуба никак не мог. Потому он перестал напрягаться в муравьиную сторону. И отдался на волю свободного течения собственных мыслей, лишь краем глаза продолжив машинальное наблюдение за усилиями страдающего трудоголизмом насекомого племени…
Может быть, такая картина повторялась уже тысячи, а то и миллионы раз на протяжении упорного существования живой природы. А может, она будет ещё повторяться, словно единожды и навсегда запечатлённый набор кинокадров, также и после его собственной кончины - и Чуб сумеет разглядеть её иными глазами, услышать новыми ушами или уловить встроенными в мозг антеннами из какого-нибудь более широкого измерения, куда перетекает всё мыслящее и разумное, перешагнув свой смертный порог.
Думая об этом, Чуб ощущал, как тонкослойные ошкурки событий, сквозь которые ему приходилось совершать своё повседневное движение, развеивалась по ветру мыслей, не оставляя почти никаких следов, кроме общей невнятности и мельтешения никому не интересных личных ощущений. Чёрное и белое, плохое и хорошее - всё сливалось воедино, смешивалось и образовывало серую, как бы припорошенную пылью времени плеву тягучей обыденности. Постепенное умиротворение вливалось в кровь Чуба с каждым глотком свежего пива. Ему было хорошо и печально. Раздражение, хоть и не исчезло совсем, но затушевалось, превратилось в призрак самого себя и уже не сильно тревожило. Подобно загрубевшему мозолю, который при ходьбе лишь помогает не чувствовать босой ногой разбросанных на дороге мелких камешков и прочего мусора.
За первым стаканом последовал второй, а за ним - и третий, и четвёртый, и пятый... Мог быть и шестой, и ещё бог весть сколько стаканов, если б в кармане осталось хоть немного денежных знаков. Но деньги иссякли. Поэтому Чуб напоследок покурил на скамейке - и, скрепя сердце, тронулся домой. Следовало поторапливаться, ведь рабочий день давно закончился: его ждут и беспокоятся.
Правда, вскоре он запыхался от быстрой ходьбы, и ему пришлось умерить шаг. Всё равно крепкой словесности не миновать, - решил Чуб, - потому терять нечего; можно напоследок спокойно подышать свежей атмосферой. Даже ненадолго остановился на строительном пустыре - чтобы справить малую нужду, а заодно дать отдохнуть зрению, задержав его на высоких зарослях чертополоха, благотворно шевеливших листьями без сколько-нибудь приметного движения воздуха, а как бы исключительно по причине внутреннего волшебства живой природы.
«Превратиться бы в чертополох или ещё в какое растение, - позавидовалось Чубу. - мне тогда для полного счастья хватило бы солнца и воды. И отношения между собой растения никогда не проясняют, им о таком, наверное, даже думать показалось бы удивительным…»
Он вздохнул и покинул пустырь для дальнейших событий своего близкого будущего.
***
Он брёл по узкому тротуару в угасавшем свете бестолкового и невнятного - будто подёрнутого мутной плевой - вечера. И, ковыряя в носу, вспоминал своё сумбурное прошлое, казавшееся ему в эти минуты похожим на малопонятный кусок телевизионного сериала, не досмотренный им до конца… Кто бы мог подумать, что маленькая загогулина в лице доступной девахи, предложенной Чубу пьяным отпускным случаем, обернётся такой сумасшедшей переменой в его послеармейской жизни! И что потом новая загогулина в виде бойкой разведёнки ляжет всем своим соблазнительным весом поперёк его ровной и налаженной семейной бытовухи! Чудеса да и только… А на хрена ему эти чудеса? Разве не могли его взаимосвязи с бабьим полом устаканиться как-нибудь поспокойнее? Хотя, конечно, происходили и удовольствия, и разные увлекательные моменты, которые теперь приятно вытряхивать из памяти. Вот уж действительно: своё прошлое человеку возможно справедливо взвесить и оценить лишь в сравнении с настоящим. Однако жаль, что настоящее не имеет такого же сравнительного ракурса для заинтересованного ума: его ведь не поставишь рядом с будущим до тех пор, пока оно само не превратится в прошлое, а будущее - в настоящее. О грядущих днях можно лишь мечтать и стремиться к ним. Но никому не взбредёт в голову стремиться в мечтательных позывах к минувшему времени, разве только очень несчастливому человеку… Чуб прислушивался к своим ощущениям и гадал, какую оценку следует дать текущему моменту. Хорошей оценки не обрисовывалось. А плохую выставлять не хотелось. Пересечение прошлого и будущего казалось ему неоднозначным, готовым с лёгкостью направить лучи зарождавшихся в нём возможностей куда угодно, в самых разных направлениях, даже противоположных друг другу.
От неумеренного разброса мыслей у Чуба даже начали мельтешить тёмные метелики перед глазами. Которые постепенно умножались в числе и грозили смёрзнуться в окончательный и бесповоротный мрак усталого разума. Приходилось время от времени встряхивать головой, чтоб отогнать бесплотную стаю насекомых привидений.
Вдобавок ко всем незадачам вдруг с неба свалился ничем себя не предвещавший коричневый вечерний ветер. Он не принёс холода, но был способен всполошить чересчур напряжённый ум одной своей неожиданностью. К Чубу, правда, это не относилось. Уж его-то в текущий момент не только всполошить, но даже всколыхнуть до лёгкой ряби оказалось бы под силу разве что взрыву ядерной принадлежности не далее ближайшего поворота. Он просто краем ума стал под философским углом наблюдать за природной стихией, подобно учёному, которому платят почасовым образом за его терпеливое зрение.
Деревья развевались на ветру, словно зелёные флаги всеобщей анархии живой природы, угрожающей близкой победой над худо-бедно обустроенным человеческим миром. Пешеходы шагали, склонившись лицами вниз, поскольку резкие порывы ветра забивали жаркую пыль им в глаза и ноздри. У мужиков вышибало гроздья искр из зажжённых сигарет, и те, матюгаясь, зажимали окурки в кулаки ради нескольких торопливых затяжек. А женщинам поднимало вверх юбки и подолы платьев, отчего отовсюду доносились охи и взвизгиванья.
Минут десять ветер норовил улечься на тротуар, для чего расчищал себе доступные места, вздымая в воздух пыль, мелкобумажный мусор и разные целлофановые недоразумения. А затем движение воздуха прекратилось не менее внезапно, чем началось; и в считанные секунды сознание Чуба - а, возможно, не только его, но и других здравоумственных пешеходов - переложило ветер из разряда возможных катаклизмов близкого будущего в категорию забытых фактов слабозначительного минувшего.
Не принесло большого развлечения и встретившееся Чубу по пути дорожно-транспортное происшествие. Которому виновник был неясен, однако результат оказался налицо в виде окровавленной бабки, неподвижно валявшейся на проезжей части, и врезавшегося в дерево старенького «Фольксвагена» с водителем, бегавшим вокруг искорёженного автомобиля среди причитаний и подсчётов предполагаемого ущерба.
На лице у водилы красовались багровые следы щедрого разбирательства скорых на самосуд прохожих станичников.
Между тем старуха оставалась пока живой. Она лежала в извращённой позе, с разлетевшимися в разные стороны пластмассовыми шлёпанцами, и не желала разговаривать, а только хрипела розовой слюной, косясь мечтательным взглядом сквозь асфальт, точно ей не терпелось спрятаться под землю… Впрочем, долго отдыхать ей не дали. Уже в присутствии Чуба примчалась «скорая помощь» - бабку закинули на носилки и под ленивое завывание сирены увезли на медицинские процедуры.
А толпа, конечно же, осталась на месте, ожидая милиции, густея и наливаясь обсуждением нечастого происшествия. В надежде заинтересоваться экстремальной ситуацией Чуб решил потолкаться среди людей, вникая в не прекращавшийся многоголосый обмен мнениями:
- Не могу понять, отчего водители у нас так неуважительно относятся к пешеходам… Никогда не пропускают людей на «зебре», хамят, если делаешь им замечание, перегораживают своими автомобилями пешеходные переходы…
- Нда-а-а, уважение к пешему народу - это щаз, можно сказать, редкая удивительность.
- …Загонять машины на тротуары стараются так, чтобы все обходили их по проезжей части. А если какой-нибудь водитель пропускает пешеходов на «зебре», то ему сзади сразу начинают сигналить и смотрят, как на врага народа и предателя. Но ведь они когда-то сами были пешеходами - и наверняка им не нравилось такое отношение! Или они, сев за руль, мстят таким образом?
- Ещё норовят просунуться перед автобусом на красный свет. Тот тормозует, как скаженный, а пассажиры валятся кулями, руки-ноги себе ушибают. Отак и до переломов недалёко.
- Создается впечатление что они никогда не ходят пешком в принципе
- Да в том-то вся непонятность, что за рулями ить - те же пешеходы! Только ахтомобиль купимшие!
- Люди-то всегда одни и те же. Реакции - совершенно противоположные. А почему? Да потому, что одни - пешие, а другие - уже при железном коне! Крутыми себя чувствуют.
- Одни других стоят. Я считаю: штрафовать надо всех по закону, что водил, что пешиков. тогда и порядка на дорогах станет побольше.
- Ага, пешеходы тоже часто не переходят как надобно. До сих пор не уразумею, с какого переляку людям так кортит перебегать на красный свет? Ить не только дети перебегают, но и дорослые, даже бабушки и дедушки… Но всё жа водители - это просто бескультурность на колёсах…
- Та они вдобавок ещё и не уважают себе подобных - автомобилистов: подрезают и поворачивают из крайних рядов в противоположные стороны… А пробки случаются в основном из-за того, что два каких-нибудь упёртых барана не могут поделить дорогу: столкнутся - и мешают общему движению.
- Корни этого явления, сограждане, надо искать в нашем бессознательном. Как только пешеход превращается в водителя - у него в голове сразу щёлкает тумблер «крутости» и «спешности». Почему такое происходит - вопрос к учёным. Нам, простым, смертным, не разобраться.
- Но надо же с этим как-то бороться.
- Да как тута поборешься, когда кругом столько хамья поразвелося? Сталина на них нету. Он бы враз порядошную обстановку навёл на дорогах!
- А меня в детстве сбила машина. Правда, виновата была я сама. Зато хороший урок получила, с тех пор дорогу перехожу правильно.
- Это повезло тебе, дамочка, что живая осталася. А вообще, конечно, дети часто под машину шмыгануть норовят, сами себе устраивают несчастье. Не то, бывает, и полоумные мамашки им с дитинства личный пример оказывают по своей бабьей дурости. Не только на красный свет, но иной раз и через огражденье перелезают с дитёнком - да и промежду ахтомобилями по проезжей части скачут, козы полоумные. Оно, как мамашки своих ребятёнков воспитывают, так эти охламоны, повырастамши, всю жисть и ходют, а потом и ездиют.
- У кого деньги есть, те остаются в безнаказанности: всегда можно откупиться, если нарушил правила. Милиция же у нас жадная, сплошные оборотни… Вот и нет управы на лихачей. Пусть совсем без башни, лишь бы в кошельке не переводились шуршики.
- А меня хоть и никогда не сбивали, но я всё равно перехожу дорогу только на зелёный свет. Зато меня не волнует, какие там поблизости водители - культурные или хамы. По правилам они должны меня пропускать, вот и пусть пропускают, а если что случится, то им же хуже: подам в суд и выиграю, поскольку я переходил по правилам.
- Хе-хе, тогда не забудьте, голубчик, в самый последний момент запрыгнуть на капот, дабы смягчить свои повреждения. Только не перестарайтесь - а то с перепугу перепрыгнете через машину, и тогда не будет у вас повода для обращения в суд.
- Не надо нам такую глупость рассказывать. Ишь, смелые выискались! На дороге столько придурков! Если один, увидев тебя, затормозит, то другой и не подумает. А когда станешь инвалидом - уже будет не до судов тебе.
- Вот-вот, кроме светофора, надо ещё и дорогу не упускать из вида. Я дважды в день, по пути на работу и обратно, перехожу перекрёсток на зелёный свет - и почти каждый раз вынужден увёртываться от идиотов за рулём. Какой там уже суд может быть и кому что доказывать, если тебя задавят? Жизнь-то одна, она дороже любых дурацких принципов. А что безмозглого водителя в результате посадят на годик-другой - так это слабое утешение, я за такую цену отдавать свою жизнь не намерен!
- Лучше просто записать номера нарушителя и обратиться потом куда следует. Так безопаснее.
- Безопаснее - это да, могу понять. Но бесполезно жа. Только время задарма расходовать.
- Почему же бесполезно? Вот с моей соседкой такой был случай. Она, бабушка старенькая, шагала себе, никого не трогала, а на улице шёл дождик, на дороге стояли лужи. Один баран пронёсся на своей тонированной девяносто девятке и окатил её с ног до головы грязной водой. Мокрая бабушка, явившись домой, обдумала хорошенько план своих дальнейших действий, обсохла - и отправилась в отделение милиции, потом - в ГИБДД, в районную администрацию, ещё куда-то… И дошла бы до ФСБ, а то и до самого губернатора, но её клятвенно заверили, что всё решат и обидчик обязательно будет наказан. Услышав это, бабушка вернулась домой и стала смотреть свои любимые сериалы… И что бы вы думали? В один прекрасный день, когда бабулечка пила чай с вареньем или - ну, я не знаю, может быть, с пряниками, - справедливость восторжествовала: к ней таки приехал собственной персоной тот самый безмозглый водитель, который устроил ей купание в дождевой водичке. Он долго извинялся, предлагал деньги, лишь бы старушенция сняла с него обвинения, потому что у него отобрали права и пообещали не отдавать их, пока он не уладит проблему с бабушкой. В итоге он вручил ей хорошую сумму - бабка от счастья чуть не окочурилась, - потом снова долго извинялся и уехал. Думаю, с тех пор у него навсегда пропало желание устраивать бабушкам на улицах бодрящий душ… Потому и говорю: если вас обидит какой-нибудь хам за рулём, записывайте номера и немедленно обращайтесь куда следует. Тогда со временем хамья станет меньше.
- Тю! Да разве ж водители отвечают за то, чтобы не было луж на проезжей части? А люков сколько сделано для стока воды? И почему вечно забивается ливневая канализация? Кто в нашей станице отвечает за дороги? Вот если б я, например, тебя обрызгал, то дулю с маком ты б от меня получил вместо денег. Я сразу сказал бы: «За компенсацией, дружок, обращайся в станичную администрацию, пусть её глава компенсирует весь твой моральный ущерб». Так-то!
- Дак ить по дорогам гарцевать - это полбеды, такое нам давно привычно. А вот на тротуарную часть выворачиваться со своими таратайками - ото, я вам скажу, конченное свинячество. Где закон, чтоб по пешеходной части выезд устраивать, да ещё на ненормальных скоростях?!
- Это, в самом деле, идиотизм полный - разрешать ездить под жилыми окнами, рядом с детьми и животными, на тротуарах! Пусть хотя бы скорость ограничивают - и все будут довольны, без претензий, и кошки целы. Для торопливых есть многорядные магистрали с зелёными, синими и прочими волнами. А в станице надо - потихонечку и с выключенной дудкой.
- Народ у нас некультурный, чему тут удивляться. Возьмите, к примеру, курение в общественных местах. Тоже, вроде бы, давно запретили. А сидит какой-нибудь болван и окуривает всех на автобусной остановке. Кругом дождь, все столпились под козырьком, отойти не могут - вот и вынуждены нюхать его табачище. Да ему всё равно, положил он на всех. А посади такого за руль - он хамлом и останется…
- И машину будет ставить где попало. Говорю же, в центре станицы забиты все тротуары, пешеходу невозможно пройти…
- А в цивилизованных странах, между прочим, водители готовы ставить свои машины в специально отведённые места, которые порой находятся за несколько кварталов от места назначения, без проблем. И никогда не загоняют свои машины на тротуары. А у нас обязательно надо впендюриться так, чтобы видеть свою тачку в окошко с рабочего места. И ему совершенно не важно, что прохожие едва могут протиснуться между его машиной и стеной близлежащего дома. Это ладно нормальному человеку, он ещё исхитрится просунуться бочком, - а если идёт женщина с коляской или инвалид, что им делать прикажете?
- Я, к слову, вчера ездил в город - и видел, как из остановившегося трамвая на углу Горького и Коммунаров вылезли несколько мужиков и с матюгами перетаскивали вручную чьё-то по-хамски припаркованное авто. Я часто бываю в городе - и такое наблюдаю постоянно. И как с этим бороться?
- Надо, чтобы эвакуаторы увозили тех, кто неправильно паркуется. Баранам ведь по-другому не объяснишь.
- А я заметил ещё такую закономерность: водители на «Порше», «Лексусах», «Мерседесах» пропускают пешеходов, не боятся постоять лишние десять секунд на перекрёстке, а вот водилы усосанных «копеек» и шестёрок вечно куда-то опаздывают, блин, - наверное, на тот свет.
- А я чаще вижу быдло на девятках, размалёванных понтовитыми надписями, без глушака и с прикрученным сзади крылом.
- Када где-нито пробка, то самые умники прутся по тротуару, что твои танки, едрёна-матрёна! Ещё сигналом дудят с такими недовольными харями, будто каждый обязательно должон их пропустить! И мильтоны первее всех ездют как ни попадя, показуют всем пример, как делать нарушения закона.
- А как ведут себя гибдэдэшники с водителями? Как прокуроры с преступниками - такие ва-а-ажные, и никогда не смотрят в глаза, между прочим.
- Нет, ну вот скажите мне, отчего в Германии человек лучше опоздает на работу, чем собьёт старушку, а у нас - чем больше старушек сшиб, тем ты круче?! Варварская страна!
- Вестимо, в России живём, куды ж денешься…
- Да у нас люди вообще не ценят свою жизнь. Вчера мы с дочерью шли по улице, услышали издалека: несутся на машинах придурки по спорту от светофора до светофора. И что же - молодая дура выперлась с коляской на проезжую часть - там, где нет «зебры», просто так: ей, видите ли, переходить дорогу приспичило.
- И что?
- Что-что: чуть не сбили идиотку, еле увернулась. Мало того, что сама жизнью рискует, так ещё и дитёнка тащит!
- Бескультурьем болеет всё общество, не только водители и пешеходы. Вот мне, например, дико наблюдать, как народ штурмует пустой автобус. Двери ещё не открылись, а люди уже плотно обступают их, забивая проход выходящим. Сами себе мешают, неужто им непонятно? И это вне зависимости от степени заполнения салона автобуса. Ведут себя как животные.
- Животные и есть. Стадо безмозглое!
…Так и не сумев соединить в общую смысловую ткань разрозненные реплики возбуждённых зевак, минут через пятнадцать Чуб наскучил сам себе среди этой бестолковой людской массы. Поскольку милиция - как обычно в подобных случаях - задерживалась, то и выяснить для себя виновника происшествия не представлялось возможным. Впрочем, вопреки ожиданиям, у него даже особенного интереса к выяснению не возникло. Потому Чуб махнул рукой на пустовращение толпы подле покуроченного «Фольксвагена». И продолжил дорогу домой.
Он шёл и представлялся себе маленькой насекомой тварью наподобие муравья или ещё кого попроще.
Хотелось хоть какого-нибудь разнообразия - если не внутреннего, то, на худой конец, внешнего. Даже новый ветер его сейчас обрадовал бы. А ещё лучше - дождь. Такой, чтобы небо превратилось в ревущий ад и молнии поджигали деревья и землю у всех под ногами. Однако ни ветра, ни дождя, ни тем более молний у природы в наличии не имелось. И Чуб шагал, однообразно переставляя ноги, словно малоразмерная заводная игрушка с выдохшейся пружиной.
Несколько раз ему навстречу попадались разухабисто-матюгливые компании местных девчат с изношенными фигурами и тонкоруких парубков, полутрезво искавших драки или похожего сиюмоментного развлечения без лишних сложностей. В иное время Чуб не преминул бы зацепиться с этими досадными недоростками, чтобы выместить на них своё настроение. Но сейчас - сколько ни старался - охоты к рукопашному единоборству в себе не обнаруживал. Вернее, просто не ощущал моральных сил. Оттого продолжал, засунув бесполезные кулаки в карманы брюк, плыть неприкаянным кораблём сквозь полоумную разноголосицу стремительно темневшего мира и катившиеся навстречу пыльные волны прохожих, казавшихся всё более запредельными. И, не обращая на них внимания, будто проныривал сквозь людей и время бесплотной тенью.
Он почти не замечал своего собственного движения. И, вздыхая, гонял по кругу бледные отражения изгнанных из головы мыслей о недалёком прошлом и зыбком настоящем. Что же касается неминуемого грядущего, ожидавшего его впереди, всего за несколькими поворотами тротуара, то о нём Чубу и подавно думать не хотелось. Но всё равно думалось.
По пути он больно ударился ногой об угол случайной скамейки, громко обматерил бездушный предмет и остаток пути проделал прихрамывая… Молчал за неимением безответного объекта для ругани и выпуска нервного пара, но всё сильнее злясь на себя, на Марию, на её мать, на неведомых заводских сплетниц - до такой степени, что его постепенно начало подташнивать…
***
Едва Чуб перешагнул порог родительской хаты, как навстречу ему обрисовался отец - и вопросил подозрительным тоном:
- Почему один? А где ты Машку умудрился потерять?
- Как это - умудрился потерять? - удивился Чуб. - С какого перепуга мне её где-то терять? А что, Машки до сих пор нет дома?
- Так она же пошла тебя встречать с завода, - сказала мать из-за батиной спины. - Ещё не вернулась. Да и ты припозднился... Что-нибудь случилось?
- Та-а-ак, - протянул Чуб понимающим голосом, похожим на шероховатый расхлюст опадающей наземь осенней листвы. - Значит, не вернулась, говоришь? Шляться пошла, ага, теперь ясно...
- А ну, рассказывай, - рассердился отец непонятному. - Ты её видел? Она тебя встретила или нет?
- Лучше бы не встретила. Прибежала, в драку полезла, такой скандал закатила, падла!
- Ой, лишенько! - всплеснула ладонями мать. - Почему же - драться?
- Приревновала, дура, - буркнул Чуб. - Увидела, как я выходил через проходную с нашими работницами. А перед тем ей тёща, оказывается, сплетен про меня насобирала - вот она и сказилась, с кулаками набросилась на всех подряд. Прямо перед людьми соромно, мама.
- Тёща, говоришь? - раздумчиво поднял бровь батя. И, положив сыну на плечо, повёл его в комнату. - Выходит, ейные родичи и тут свои гадостные языки подложили?
- А то! - Чуб, склонившись к отцу, понизил голос - так, чтобы не слышала мать. - Правильно ты тогда её предков из нашей хаты попёр. Да кабы знать заранее, что они до такой степени гнидами окажутся - я бы сам в тот день им обоим звиздюлей навалял.
- Ладно, - примирительно заметил отец, польщённый сыновним пониманием своего прошедшего поступка. - Давай садиться за стол. Мы не ужинали, тебя с Машей ждали...
Они хмуро поели. Мать, правда, несколько раз пыталась предположить какой-нибудь ужас насчёт хулиганов и сексуальных маньяков, но батя сурово цыкал на неё. И успокаивал сына:
- Плюнь. Не об чем тут печаловаться. Они все дуры, потому иногда бесятся, будто шилом в задницу уколотые. Когда твоя заявится - отведи её в спальню и отмудохай немного, только чтобы синяков не осталось. Надолго станет как шёлковая.
Чуб ещё часа два ждал Машку, всё сильнее накаляясь сердцем и придумывая для неё всё более суровые слова и наказания. Но супруга, похоже, и не думала заявляться домой, решив оправдать худшие подозрения Чуба. Потому слова и наказания пришлось мысленно отложить до более благоприятного времени.
Тогда батя посочувствовал и - тайком от матери - принёс ему в спальню двухсотграммовый стакан, почти до краёв наполненный заветным самогоном из сарая:
- На, - сказал, - выпей заместо снотворительных таблеток. Тебе ведь на работу к завтрему, надо ж поспать. А про жинку не беспокойся, никуда не денется. В крайнем разе, если шибко загуляет, её всегда на другую дивчину заменить можно.
Чуб яростно выпил предложенный отцом самогон. Залпом. О закуске даже вспоминать не стал. Без неё существеннее.
…Батя оказался прав: алкоголь подействовал не хуже снотворных таблеток. Едва успев добраться до своей кровати и ощутить, как тепло постели обволакивает его, Чуб мягко растворился в благодатной гуще сна; последние его мысли усталыми животными заползли в тёмные щели сознания, и в голове стало тихо.
***
Чуб отсутствовал во внешнем мире, будто счастливо умер на время, до тех пор, пока пробившиеся в окно солнечные лучи не разрушили его сон.
Пробудившись наутро со свинцовой, как после недельного запоя, головой, он перво-наперво протянул руку и ощупал постель рядом с собой. Понял: Машка до сих пор так и не явилась домой. По всему, решила показать характер, завеялась капитальным образом… Грёбаная нервомотка. Пусть только воротится - уж он ей устроит по-настоящему весёлую жизнь! Покажет, где раки ночуют, чтобы не забывала своё женское место!
Однако предаваться чувствам было некогда. Вставать, конечно, не хотелось, но Чуб пересилил себя. Покинув постель, он понуро направился в кухню. Сполоснул лицо холодной водой и поглядел в зеркало. О чём моментально пожалел, поскольку зеркало явило Чубу безрадостное отражение невыспавшегося красноглазого ханурика…
Ещё несколько минут заняло одевание. Затем он без обычного аппетита позавтракал и слабоохотливой поступью направился на работу.
ГЛАВА ДЕСЯТАЯ
Настроение было препаскудное. От резкого утреннего света слезились глаза и ломило зубы. Больше всего на свете Чубу хотелось сейчас не ехать на завод, а забиться в какой-нибудь тёмный прохладный угол, привалиться к стене и, скрючившись, не шевелиться подольше - отключиться и рассматривать безобидные картинки тихих замедленных сновидений. Однако пропустить рабочую смену без уважительной причины он не мог. Никто ведь не сочтёт достаточными объяснениями утреннее недомогание и общую душевную слабость молодого работника. Даже Светка, и та не поверит, разве только сделает вид из деликатных соображений. А толку? Чубу от такой сообразительной деликатности ни тепло, ни холодно.
Чтобы отвлечься от внутренней муторности, Чуб стал читать проплывавшие за окнами автобуса рекламные плакаты и вывески. Затем обратил внимание на граффити, обильно покрывавшие стены пятиэтажек и заборы частного сектора. Надписи были сделаны заковыристыми - то пузырящимися то, наоборот, зловеще заострёнными - буквами; далеко не всегда удавалось разобрать слова и фразы, в которые они складывались: «Света - звезда балета», «Приветик», «Вчера стоял, а ты пришла сегодня», «Кубань - чемпион», «Я вас всех очень!», «Купим домик у реки, там посадим конопли, будем мы курить и пить, офигенно будем… (далее невнятно)»… Казалось, все эти художества родила фантазия злокозненных ночных гномов, желавших поиздеваться над нормальными людьми, чтоб испортить им настроение перед работой. Как такое могло не раздражать Чуба? Не прибавляли настроения и слабосодержательные звёзды, свастики, могендовиды, растабарившиеся в криволинейно извращённых формах, точно специально замаскированные для нежелательного глаза, но содержавшие в себе намёк на общую недостаточность умственной природы человека.
Вдобавок ко всем неприятностям автобус не довёз его до заводской проходной: водила, злорадно блестя глазами, объявил, что придётся заняться ремонтной работой, которая продлится минут двадцать да ещё с неполностью внятным прогнозом. А поскольку проходная располагалась всего в нескольких кварталах от места их вынужденной остановки, никто ждать не стал. Работники, среди которых преобладали пышнотелые жизнерадостные тётки, бросили «вахту» и неспешной говорливой толпой потопали на завод. Чуб не хотел отрываться от коллектива, поэтому пошёл вместе со всеми - тем же темпом, что и тётки, сдерживая настойчивые позывы плюнуть на всё и воротиться домой.
К горлу подступала тошнота. «Зря я сегодня позавтракал, не надо было», - припоздало помыслил он. В отвратительной липкой испарине, со стойким привкусом вчерашнего самогона на губах, Чуб в описываемое время с трудом мог представить себя привлекательным для любой представительницы женского пола - хоть для Машки, хоть для Светки, хоть ещё для кого. Неблагоприятный настрой организма усугубляли отравлявшие и разъедавшие ум сомнения касательно супруги, навострившей лыжи в туманном направлении.
В голове стоял такой гул, что прохожие оглядывались на него с круглыми глазами, словно на нём горел ярким пламенем невидимый головной убор, и сквозь огненные языки пробивались звуки пожарной сирены. Чуб непроизвольным образом обращал ответное внимание на встречных людей. И по странному озарению похмельного ума все казались ему удивительно схожими друг с дружкой. Если не параллельными, то, как минимум, исходящими из одной точки представлялись не только шаги, взгляды и жесты, но даже обрывки фраз и интонации речи, временами долетавшей до Чуба с разных сторон. Более того, к данному разряду можно было отнести и желания, и мысли, смутно предполагавшиеся в каждом встречном. Таким образом представители мимоходных личностей с постепенной закономерностью как бы складывались в единого человека, который, словно специально для Чуба, спрятался за большим многогранным стеклом, дабы размножиться и создать видимость народного разнообразия на улице. Эта иллюзия, конечно же, не могла испугать равнодушного к чудесам здравого представителя современности - напротив, в иное время она представилась бы Чубу забавной и развлекательной; да ещё и поспособствовала бы достижению положительного результата в борьбе с монотонностью примелькавшегося пейзажа и скукой собственных душевных шевелений; однако теперь был неподходящий момент для наблюдательности. Идти в требуемом направлении - и то представлялось занятием крайне непростым из-за нараставшей жажды и болезненного шума под сводами черепной коробки.
Впрочем, через пятнадцать минут Чуб всё-таки добрался до своего рабочего места.
...Светка не сразу спросила, чем вчера закончилось дело. Некоторое время, она, стоя перед транспортёром, искоса поглядывала на Чуба, и в её глазах светились ехидные искорки. И только через час после начала смены отозвала в сторонку - покурить.
- Ну как? - поинтересовалась с напускным равнодушием. - Отбрехался - перед своей-то?
- Фиг там, - ответил Чуб. - Она мне даже сказать ничего не дала. Убежала, как ошпаренная.
- А потом, дома? Вы что же - так до самого утра друг с другом и не поговорили?
Вопрос содержал явный намёк на интимную сторону возможного примирения между супругами. Но занятый своим запутанным настроением Чуб не обратил на это внимания.
- Как же поговоришь, когда она вообще домой не явилась, - нехотя буркнул он.
- Ничего себе, - ухмыльнулась Светка, дымя «Нашей маркой» и по-прежнему стараясь не выдавать своих настоящих чувств, хотя глаза её просияли радостью. - Значит, получается, загуляла твоя супружеская половинка?
- Почему сразу - загуляла?
- Подумать только, до чего же ты глупенький, Коля-Николай! Совсем соображалочка твоя работать отказывается, да? Ну как ты думаешь, чего больше всего хочет женщина в таких случаях?
- В каких это - таких - случаях?
- А когда ей удаётся застукать своего мужа на измене - вот в каких.
Чуб насупился. Однако не сумел сдержать любопытства - спросил:
- И чего же она хочет, интересно?
- Самое главное желание женщины - отомстить. А как можно отомстить мужику, если не хватает сил надавать ему по морде? Только наставить рога! - Светка бросила окурок на пол и аккуратно затоптала его. - Ты, вдобавок, говоришь, что сегодня она не ночевала дома. Всё яснее ясного. Это я, как женщина, могу точно сказать.
- Да ну тебя к чёрту, не каркай! - отрезал он, рубанув ладонью воздух, вязкий от стремительно плодившихся в нём нехороших подозрений. - Откуда тебе знать, чтобы точно говорить? Выдумала глупость и утверждаешь! Давай закончим, не хочу я даже думать на такую тему, хватит мне мозг выполаскивать!
Она сочла правильным не усугублять спорный момент с неопределённым знаком препинания. Потому собиралась хмыкнуть с высокопонимающим выражением лица и, надув губы, отойти в сторонку от греха. Однако Светке не удалось сохранить себя в задуманных рамках: она рассмеялась обидным смехом - и лишь после этого, развернувшись, пошла прочь от Чуба преувеличенно непринуждённой походкой… А тот, глядя, как его любовница удаляется, виляя бёдрами, думал о Марии и чувствовал себя полновесным кретином.
***
В течение дальнейшего дня Светка более не возвращалась к вопросу об измене и прочих моральных неясностях. Однако слово не воробей, его лёгкой рукой обратно в карман не положишь и на пуговицу не застегнёшь. Потому любовница добилась желаемого: её намёк уязвил самую сердцевину мужской гордости Чуба.
С этого момента у него в уме стали вертеться разнообразные - прежде лишь смутно угадывавшиеся, а теперь распустившиеся жирными красками, - гадостные картинки. Представлять которые в подробностях ему было больно.
Всё, что прежде казалось понятным, твёрдым, незыблемым, вдруг в одночасье вывернулось для него бледным изнаночным цветом неприглядного качества. Чуб боролся с ревнивыми фантазиями в сторону Машки, но безуспешно. Мысли вопреки желанию продолжали бежать по замкнутой кривой, час от часу неумолимым образом сжимавшейся и ронявшей планку его настроения в непрерывную пропасть раздражения… Так, сохраняя в душе разбухавшие семена подозрений, Чуб оставался в течение всей рабочей смены на своём трудовом месте, совершая привычные механические движения производственного порядка.
У него едва достало терпения дождаться вечера.
…Светка, быстро помывшись в душе, подкараулила его возле проходной - и позвала прогуляться:
- Я же вижу, ты грустный сегодня, - сказала она, не скрывая старания придать своему голосу максимально заботливую форму. - Давай пройдём по улице, развеемся немного - глядишь, и полегчает на душе-то! Пусть жена бесится-перебесится, махни рукой на бабьи глупости. Всё равно вернётся домой рано или поздно: никому ж она больше не нужна, такая страшилка… А тебе со мной будет легче забыться, Коль, вот увидишь.
Но Чуб отказался, отрицательно замахав рукой:
- Нет, Света, сегодня у меня нет охоты до развлеканий. В другой раз, ладно? Пойду я, ты уж не серчай…
- Чего мне серчать, - пожала плечами она. - Ты сам себе хозяин: делай что считаешь нужным. Иди домой, раз тебе так хочется, убедись, какая у тебя супружница на самом деле.
Сказала она это, понизив голос, как будто о чём-то секретном и постыдном для любого нормального человека. Да ещё с нехорошей улыбкой на лице, содержавшей в себе явную женскую подковырку: «А ну, интересно, чем ты ответишь? Попробуй-ка, найди достойное возражение!»
И Чуб, разумеется, не нашёл ничего достойного. Оттого не стал возражать. Лишь сердито махнул рукой, точно желал сшибить в полёте назойничавшего комара.
А Светка перестала разыгрывать сочувствие. Наоборот, чтобы Чубу стало ещё обиднее, запрокинула голову к потолку, как это делали артистки в старых кинофильмах советского времени, и рассмеялась. После чего повернулась к нему спиной, помахав на прощание рукой.
На том они расстались; и каждый направился в привычную сторону. Светка - удовлетворённая ходом событий, с предвкушением близкого торжества на личном фронте, без которого ни одна нормальная женщина не может считать собственную жизнь сбывшейся в полном масштабе. А Чуб - с тяжёлым сердцем, в непрестанной борьбе с непотребствами своего распалённого воображения, столь же беспочвенно-разноплановыми, сколь и въедливо-неистребимыми…
***
По дороге домой, в автобусе, Чуб беспрерывно вспоминал, как Светка смеялась над ним, по-киношному запрокинув голову, и не мог избавиться от остаточных звуков её звонко-язвительного голоса. Они, словно яд, накапливались у него в голове и до того раздражали, что Чубу хотелось вытряхнуть их из себя, поймать в кулак и сдавить так, чтобы смех перешёл в сдавленный писк, а потом, задохнувшись, издох.
Нет, конечно, ничего подобного делать не стоило, он понимал. Потому что окружавшие его пассажиры наверняка удивились бы внезапной дохлятине. Чего доброго, ещё намяли бы Чубу бока за своё испорченное настроение. Оставалось только терпеть и ехать домой как ни в чём не бывало.
Он терпел и ехал - несмотря на внутреннее неудобство и разные мысли, вертевшиеся волчком и не содержавшие в себе даже иллюзорной фигуры грядущего спокойстия...
Впрочем, Светка оказалась неправа в своих предположениях относительно Марии. На самом деле супруга Чуба ни в какие загулы ударяться не собиралась. Она прорыдала весь прошлый вечер в квартире у своих родителей. Там же осталась и ночевать. Но Чуб, не зная этого, злился и распалял себя в продолжение всей дороги с завода домой - тем более что злость на жену помогала ему немного отвлечься от Светкиного смеха, не прекращавшего звучать у него в уме... А когда вошёл, наконец, в родительскую хату, расстроенная мать сообщила ему:
- Днём приходила Машенька с родителями. Ссохлась вся, будто ей ночная гадюка до самого утра титьку высасывала.
- Ссохлась? - удивился Чуб. - Это как?
- А так: с лица спала от горя, - рассердилась на него мать за непонятливость. - Мужчине-то легче: он - чуть что - сразу за бутылку хватается, вот и утешение. А женскую печаль водкой не зальёшь.
- Понятно. Пусть ссыхается на хдоровье, так ей и надо… А отчего с родителями-то? Права качали, что ль?
- Да нет, они её вещи забрали. Сказали, что Машенька будет подавать на развод. И ещё разного про тебя наговорили... Что гулял ты от неё на работе с другими девками. Это правда, Коленька?
- Брешут, ма, не верь, - выпалил Чуб, не раздумывая. - То ж тёща, Таисия, про меня Машке на ухо нажужжала чёрт те чего. Теперь мне всё ясно: эта з-з-зар-р-раза с самого начала мечтала нас развести.
- Вот беда-то! - запричитала мать. - Так, может, ты сходишь до Машеньки, поговоришь по-хорошему, сынок? Всё-таки жинка твоя законная, и жили вы хорошо.
Чуб помедлил, размышляя. Затем махнул рукой:
- А, ну её к бесу. Ещё не хватало мне через тёщину подлость бегать, оправдываться. Я считаю: если Машка хочет разводиться, то и скатертью дорога, пусть катится, дура, куда подальше!
- Она, бедная, плакала всё время, пока у нас вещи собирала, - горестно покачала мать седой головой. - Мне так думается, Машенька и разводиться-то не очень хочет. Но твой тесть условие поставил: или она сейчас же подаст на развод, или он назад в свою квартиру не пустит её жить. Очень он нашу семью почему-то не любит, сыночек, без конца ругался здесь - насилу я твоего отца от драки с ним удержала...
- И зря удержала, - процедил Чуб сквозь несогласную усмешку. - Лучше пусть бы им хари порасквашивал.
- Упаси господь, сынок, нельзя так, - ужаснулась мать. - Ведь какие-никакие, а всё ж они - наши родственники.
- Тоже мне, родственнички сыскались: всегда только и мечтали, как бы нас с Машкой развести...
Чубу хотелось выглядеть саркастичным; однако он не знал в точности, что это такое, потому счёл за простейшее воздержаться от ложных усилий. И переключился мыслью на ближайшее, что оставалось в уме:
- Ладно, ма, я с работы устал. Ты бы хоть дала поесть. Что там сегодня на ужин?
- Я отварила картошечки. И селёдочка есть. Да ещё борщ - ты борщ-то будешь?
- А чего же, конечно, буду.
- Ну, сейчас, я скоренько на стол принесу, - она заторопилась на кухню. - Всё стоит на плите, я только что разогрела. Ты иди, помой руки. И отца кликни с огорода...
Они ели в тяжеловесном молчании; лишь батя по обыкновению шумно сёрбал из ложки, да Пистон под столом, выпрашивая подачки, мяукал с нетерпеливыми интонациями в голосе и тёрся засмоктанной шерстью о ноги всех по очереди. А Чуб, склонившись над тарелкой, невнимательно двигал челюстями и думал о том, что обретаться в человеческом облике - не столь большая удача для живого существа, как может показаться на первый взгляд. Лично он предпочёл бы появиться на свет членом растительного царства, каким-нибудь цветком, травинкой или деревом, способным получать питательные вещества из воды, воздуха и солнечных лучей, а главное - не иметь беспокойства и проблем, а только дожидаться милостей от природы, которые в разнообразном ассортименте достаются любой растущей из земли единице независимо от её заслуг и моральных качеств…
После ужина старики даже в карты играть не захотели. По всей видимости, чересчур расстроились из-за неожиданной новости насчёт развода. Оставив их смотреть телевизор, Чуб удалился в свою комнату. Разобрал постель. И улёгся представлять возможные контуры недалёкого будущего. Впрочем, в максимально зримом приближении они казались очень неопределёнными, напоминая специально запутанный ребус или другую задачу из учебника для особо одарённых любителнй заниматься бесполезными хреновинами.
Что и говорить, оборот с Машкой получился до сумасшедшего обидный!
Чуб за последнее время совершенно свыкся со своим семейным состоянием и к столь кардинальной перемене, которая внезапно вылупилась в его судьбе, не был готов. Это одна сторона вопроса. А другая заключалась в том, что Светка - тоже деваха интересная и со всех точек зрения аппетитная. Поэтому ещё неизвестно, сделала ли Машка ему отрицательный знак своим сегодняшним кандибобером. Вернее всего, что не сделала. Оставаться пожизненным заключённым в собственной семье, поклоняясь тем радостям, что спрятаны под одним-единственным бабьим подолом - такое не для него.
В этом деле ведь что главное? Да всего лишь как следует напружиться для первоначального усилия, постараться единым махом отодрать от своего сердца наболевшего человека; а потом, не поспевая за ходом дней, отпадёт и ненужная память о нём.
Если Машка исчезнет из его жизни, как случайно помстившийся предутренний кошмар - разве стоит бояться такого оборота? Совсем не стоит! Ей же самой придётся горше и солонее. Пускай теперь воднова продирается сквозь буревал самопридуманных моральных неудобиц.
Ишь, развода захотела. Так и ладно же, будет ей развод, пусть подавится на здоровье! Или она думает, что обрекла Чуба ползать во тьме одиночества слепым червем, завывая на луну и стараясь жирными мазками выкрестить из своего сердца память об инстинкте размножения? Нет уж, дудки! Уж лучше он станет официально числиться в холостом разряде, чем терпеть ревность и домашнюю склоку. Ему интереснее свобода и вытекающее из неё разнообразие впечатлений.
А Машка пускай во сне шепчет его имя и призывает к себе в полупустую постель, Чубу на это будет плевать с широкой колокольни. Да-да. ему только лучше оставаться без неё. Удобнее со всех сторон.
И со Светкой Чуб не станет расписываться.
Тому достаточно причин. Во-первых, родители не пожелают тратиться на новую свадьбу; а если б и пожелали, то всё равно денег у них нет. Во-вторых, надо осмотреться, чтобы сдуру не попасть, как говорится, из огня да в полымя. Любовница, насколько он понял из собственного опыта, требует от мужика намного меньших материальных затрат, чем законная жена, зато ценит его в гораздо более значительных масштабах. В-третьих, вздумай он привести в дом Светку - неизвестно, как на это посмотрели бы старики: они уже привыкли к Машке, а Светка не такая тихая и покорная, надо её для начала хотя бы в гости сюда поводить, не спеша подготовить почву... Имелось и в-четвёртых, и в-пятых, и в-шестых - словом, много насчиталось весомых причин для того, чтобы не взваливать на себя бремя нового супружества и сопутствующую ему ответственность… А удовольствия можно получать и без штампа в паспорте.
В конце концов, разве всему на свете должны существовать какие-то причины? Вот, например человек дышит, день за днём утруждая колебаниями свои лёгкие, - это разве оттого, что он хочет жить? А если он передумает продолжать свою жизнь, и причина для дыхания исчезнет, - так что же, он враз перестанет шевелить лёгкими? Да ничего подобного: не сумеет при всём нежелании!
Так неторопливо размышлял Чуб, машинально выкуривая сигарету за сигаретой - и даже стал придрёмывать, чуть не припалив простыню окурком. Тогда он затушил его в пепельнице и, выключив свет, улёгся на бок. И, едва закрыв глаза, тотчас уснул, будто бесповоротно провалился во тьму самостоятельного и ни к чему не обязывавшего одиночества.
***
На следующий день, узнав о грядущем разводе Чуба, Светка не стала скрывать своей радости:
- Вот видишь, - воскликнула она, - я же говорила, что ты в меня влюбишься, если я захочу! Да ты после меня уже ни с одной женщиной не захочешь быть. Ведь я у тебя лучше всех, правда?
- А я у тебя - лучше других мужиков или как? - ответил Чуб вопросом на вопрос.
- Конечно! Ты у меня самый лучший, глупенький! - с готовностью произнесла Светка то, чего он от неё ждал. - А иначе зачем же я тебя выбрала, женатика, когда вокруг вон сколько холостых мужчин, стоит только пальцем поманить!
Она прильнула к Чубу. И, обняв, нежно поцеловала его в губы, уже не таясь от Оксаны.
С этого дня они стали в открытую ходить повсюду вместе. Дразня матюгливо-целомудренных заводских тёток (какая-то паскуда из них ведь донесла тёще!), демонстративно целовались и лапали друг дружку на производственной территории.
Вечерами после дневных смен они уже не расставались, как прежде, а ехали в центр и чинно прогуливались под ручку по улице Красной, лузгая семечки и созерцая коловращение человеческого муравейника. Или отправлялись на дискотеку. А выходные обычно проводили на реке: загорали на дамбе, купались и пили дешёвое разливное пиво из больших пластиковых стаканов. Один раз, в день получки, посидели в ресторане «Золотая рыбка». Правда, за полтора часа полуголодного удовольствия Чуб истратил в этом гадючнике половину своей зарплаты. Но он не особенно жалел, поскольку при скудной закуске два графина водки позволили ему достичь достаточного градуса веселья.
Если в свободное время идти никуда не хотелось, то они просто шли домой к Светлане.
Собственный дом - это казалось шикарным, о таком в прежнее время Чуб даже не мечтал. Правда, хозяйкой домовладения считалась Светкина мать, но она к описываемой поре вконец спилась и практически круглосуточно, никуда не показываясь, тихим привидением обитала в турлучной времянке - обоссанная, вечно в одном и дом же драном фланелевом халате, с неизменной недопитой бутылкой и хлебными крошками на столе. Ей, как большинству алкашей, хватало стакана самогона, чтобы отключиться на два-три часа. Так она и отключалась по нескольку раз за день. Старуха стала узнавать Чуба лишь после третьего своего с ним знакомства. Но после того как он дважды купил ей по бутылке «Анапы», Светкина мать полюбила Чуба и стала встречать как дорогого гостя, обращаясь к нему на «вы» и величая - попеременно - то «зятьком», то «гражданином начальником».
Дома у Светки они вдвоём вволю валялись в постели и смотрели телевизор, вполне естественным образом иногда начиная прислушиваться к своим горячим молодым желаниям и отвлекаясь для взаимных удовольствий. После которых Чуб уже не очень вникал в передачи, а просто лежал на спине и гнал от себя лишние мысли, чтобы те не портили его остаточное наслаждение самим собой. Чувства, испытываемые им в подобные минуты, чаще всего были слабообъяснимы, они переполняли лёгкие Чуба и выпирали из горла восторженными междометиями. За неимением никого иного поблизости, естественно, их адресатом являлась Светка. Ей подобное выражение мужской расположенности сумасшедшее нравилось, это легко читалось по её глазам и телодвижениям, скоро переходившим в ответную ласку губ и рук - а затем, как правило, и всего остального…
***
Познакомил Чуб Светку и со своими предками. Те недружелюбно встопорщились, как два свеженадутых мыльных пузыря: верно, были недовольны тем, что сын мало погоревал над обломками своего первого брака. Но ничего, обошлось без батиной гавкотни. Посидели часок за столом, более-менее дипломатично выпили-поели да послушали материну церковную пропаганду, попинывая под столом требовательно мяукавшего блохастого Пистона. А потом Чуб и Светка смотались гулять.
На работе Оксана подкалывала их, называя то влюблёнными голубками, то сладкой парочкой, а то и вовсе женихом и невестой. Светке это явно льстило, и она охотно поддерживала данную тему ответными шутками в тон своей напарнице по конвейеру. А Чуб, наоборот, деликатно отмалчивался, делая пустое лицо. Хотя нельзя сказать, что подобные разговоры были ему совершенно неприятны. Ведь если ты нравишься не одной, а двум или, может, даже большему количеству женщин, - резонно считал он, - то в таком естественном факте, как минимум, нет ничего отрицательного. Многие мужики стараются не оставлять в секрете свои успехи на любовных фронтах, демонстративно гордятся ими и по мере способности преувеличивают перед друзьями их количественное воплощение. В силу упомянутых мыслей Чуб ощущал себя выразителем твёрдых законов природы, далёким от исключения из полнокровной мужской половины общества. Пусть он не выхвалялся перед любым встречным-поперечным и даже не отвечал на игривые подначки Оксаны и Светки, однако удовлетворительный настрой духа не покидал его практически повседневно.
Что до постельных вопросов, то с ними и вовсе не стало проблем. Отныне не требовалось ловить редкие минуты обеденных перерывов на заводе и искать укромные уголки невдалеке от своего рабочего места, поскольку для этого у Светки имелся собственный дом. Кроме того, у неё были проворные руки, губы и другие части тела, которыми она умела как никто доставить Чубу радость любовного соединения многосторонними способами. А её всегда малотрезвая мамашка не была им помехой - сидела тихохонько в своей турлучной времянке и лишь изредка стреляла деньги скромными суммами.
Своих родителей Чуб давно привык считать доживающими свой век ненужными людьми. Мать ещё хотя бы еду готовила, а также управлялась по уборочно-постирочным и прочим хозяйственным делам; а от бати вообще никакого проку не вываривалось, если не считать эпизодического дармового самогона. Однако избавиться от них всё равно не имелось естественных способов, потому приходилось терпеть предков, смирившись с их существованием. Чуб давно мечтал о счастливом случае оставить стариков в покое, удалившись куда-нибудь на новое место жительства. И вот, наконец, такой случай подвернулся в лице Светланы. Теперь, невзирая на маловразумительные протесты родителей, Чуб ночевал у себя дома один-два раза в неделю, не чаще. Все остальные ночи он задерживался до утра в Светкиной постели. От её дома до консервного завода было рукой подать: даже неспешным прогулочным шагом они добирались до проходной минут за пятнадцать-двадцать.
В общем, вероятность удобств и приятностей прощупывалась со всех боков, откуда ни прикинь. Любой нормальный человек хочет быть чьей-нибудь мечтой и предметом страсти, а не объектом тягостных воспоминаний. Потому Чуб не испытывал ровным счётом никаких колебаний в плане оценки своего нового положения. Птица удачи наконец-то приветно растопырила над ним яркопёрые крылья, это можно было угадвть даже невооружённым мозгом. Разве много нашлось бы мужчин, которые на его месте стали б опротестовывать столь благоприятный разворот событий? Вряд ли. Да и Чуб не собирался выкорячивать из себя протестующую позу, пусть даже в умозрительном порядке, чисто для внутреннего пользования.
Нет, разумеется, если хорошенько поискать, то не исключено, что на целом свете удалось бы обнаружить хоть сколько-нибудь различимое число жадных до удовольствий личностей, кои захотели б ещё чего-то сверх разумной нормы. Но от подобных людей везение рано или поздно отворачивается, ведь в природе не припасено для них ничего беспредельного. Играть с судьбой в орлянку, полагаясь на незрячий случай, по меньшей мере глупо. Особенно в те периоды, когда всё устраивается само собой. Жизнь что река, течёт своим ходом, надо лишь иметь соображение, дабы правильно устроиться на стрежне - а уж течение подхватит: побултыхает-побултыхает и вынесет к своевременному берегу.
Следуя такой природной мудрости, Чуб и планировал продолжать свою дальнейшую линию судьбы - легко и независимо, подобно высвободившейся из-под колониального угнетения народности, желающей впредь полногрудо дышать тёплым воздухом свободы, равенства и братства. Оттого не стоит удивления, что ему удалось очень быстро, с первых же дней, приноровиться к самопроизвольно случившейся новой жизни. Не прилагая усилий - можно сказать, в автоматическом порядке - Чуб привыкал к ней, прилаживался ко всем изменениям в большом и малом. Наверное, так новосёл с беззаботной душой перевозит мебель, одежду и другие необходимые вещи, а затем распределяет их по комнатам обширной квартиры, доставшейся ему в наследство от невесть куда сгинувших малоинтересных родственников: ему не о чем беспокоиться, он приподнят и весел - знай себе насвистывает лёгкие песни, хвастается перед друзьями и знакомыми да в охотку поспешает по-хозяйски освоиться на свежем месте. Красота и благоденствие, одно слово.
В подобном, вероятно, и заключается смысл времени, вечно меняющегося, складывающегося из множества разноизмеримых отрезков, каждого со своим отдельным смыслом. Куда деваться человеку, если не меняться, приспосабливаясь ко всем временам, наползающим непрерывной чередой друг на дружку? Некуда. Хочешь не хочешь, а надо притираться, обвыкаться, принимать наиболее допустимую и безболезненную форму, предлагаемую обстоятельствами.
Конечно, Чуб понимал, что имеет право - при большом желании - отрицать каждый из смыслов времени по отдельности; но ни в коем разе не все смыслы сразу. И не мудрено: на подобное не достанет сил ни у кого умопредставимого: ни у научных работников, ни у ведьмовского сословия, ни даже у российского президента. Что уж там говорить о простой человеческой единице.
С другой стороны, кому нужо такое отрицание? Уж по крайней мере не Чубу. С его стороны просто смехотворно было бы отрицать текущий момент, который развернул его лицом к лучшему и благообещающему по сравнению с тем, что он имел в прошедшем времени! Он не собирался недооценивать свою умственную способность и противиться положительному ходу вещей, в кои-то веки свалившемуся на него, как снег на голову - фактически помимо его собственной воли. Повезло, что и говорить.
Находясь рядом со Светланой, он надеялся стать окончательно беззаботным человеком. Ему казалось, что всё движение событий говорило в пользу подобного развития его внутреннего мира.
***
Сколь бы прямоустремлённо ни протекало существование человека, а остановить в себе незримые колебания мозгового вещества при всём старании не способен ни один желающий. В равной мере со всеми другими это относилось и к Чубу. Однажды он всерьёз задался вопросом: если своё прошлое разделить на куски, а потом сложить - сообразно качеству - плохие и хорошие порознь, то каких кусков окажется больше? Он попытался это сделать: принялся разбивать минувшие годы на положительные и отрицательные эпизоды, после чего по памяти суммировал время, которое они заняли. Однако итог вышел неожиданным: целиком плохих и хороших кусков оказалось приблизительно одинаково, причём и тех, и других - настолько мало, что не имело смысла даже сопоставлять их с общим потоком слабоотчётливой мутной действительности, преобладающим образом заполнявшей прежнюю бытность Чуба.
В результате вышеупомянутых подсчётов словно непроглядную тонировочную плёнку содрала с его глаз крепкая рука безымянного благожелателя. Подумать только, до чего же бестолково он прозябал столько лет! И - главное - не мог увидеть настоящей правды. Впрочем, возможно, просто не хотел поддаться своему настоящему зрению, поскольку без него легче воспринимать себя спокойно, ни о чём не думая.
Что же касалось настоящего времени, то оставалось лишь удивляться, насколько его действительность стала интереснее и разнообразнее, чем прежде. Не говоря уже о том, что она стала значительно приятнее. Каждый день теперь сочился новизной, и это шло не от маловнушительных событий общего порядка жизни, а от внутренних ощущений Чуба. Которыми он был чрезвычайно доволен, отчего старался проникнуться ими в ещё большей степени - и это ему вполне удавалось.
Причиной благоприятных ощущений являлась, конечно же, Светка, ибо она обхаживала Чуба, как могла бы только рабыня обхаживать какое-нибудь бесподобное и неподражаемое божество. Например, если Чуб собирался помыться, то Светка обязательно шла следом. Наполнив ванну, влезала вместе с ним в воду и тёрла его мочалкой, словно беспомощного ребёнка; а потом делала ему расслабляющий массаж (нетрудно представить, что каждая помывка завершалась у них сексуальными играми и дорогими сердцу каждого мужчины половыми излишествами). Если он хотел есть, то она не забывала поинтересоваться, какое именно блюдо следует сегодня приготовить дорогому её сердцу человеку. И даже если она смотрела по телевизору латиноамериканский сериал, а Чуб предлагал переключить на футбол, то Светка безоговорочно соглашалась, говоря, что сериалы - порядочная мура, и она интересуется ими просто со скуки...
В постели Светка вообще была неутомима. Она как бы заряжала Чуба своей нескончаемой энергией. Зачастую они вдвоём не смыкали глаз до самого утра на широком раскладном диване. Впрочем, это не обязательно происходило в постели. Случалось, Светка подлавливала его во дворе или в сарае. А то и вовсе - вечером - прямо на улице, смеясь, внезапно затаскивала куда-нибудь в кусты, из-за которых люди вряд ли могли их увидеть, но имели возможность слушать и завидовать сколько угодно; и лунный свет призрачно отражался в кружившихся над ними плавных пылинках. А время теряло все свои измерения, без которых чувствовать себя и Светку оказывалось не только легче, но и гораздо приятнее… Потом, уже удовлетворённая, она иногда вздыхала с наигранным, но всё равно трогательным для мужского самолюбия смущением:
- Ох, Коля, какие же мы с тобой бесстыжие!
И по её щекам разливалась краска удовольствия.
Хотя обобщать тут ничего нельзя, поскольку в Светкином поведении постоянной была одна страсть, а всё остальное казалось малопредсказуемым. Так после завершающих поцелуев и приведения в порядок одежды ей ничего не стоило подмигнуть Чубу, шлёпнуть его по заду и, звонко расхохотавшись, в полное горло выкрикнуть на всю окрестность:
- Люди, помогите! Насилуют! Ой-ё-ёй! Уже изнасиловали!
Чуб возмущённо шпынял её в бок кулаком, и они бросались бежать прочь, взявшись за руки - он молча, а она с прежним хохотом, приговаривая:
- Ага, испугался, что в милицию заберут? Испугался, да? А как же ты думал, за удовольствия надо платить, вот так-то! Будешь знать! Любовь - она опасная штука, за неё некоторые мужчины даже жизнь отдать не жалеют!
Сущая оторва, что тут ещё скажешь! С этакой заводной куклой вовек не соскучишься. Если и захочешь, то она не дозволит.
Не чурался проявлений внезапной инициативы со своей стороны и Чуб. Порой, когда Светка гладила бельё, он тихо приближался к ней, хватал самые яркие - красные или голубые - трусики с кружевами и, надев предмет туалета себе на голову, принимался дурашливо скакать вокруг любовницы с индейскими криками и улюлюканьем.
- Отдай! - требовала Светка, делая вид, что сердится.
Но он не отдавал, увёртываясь от её настойчивых рук, насколько хватало пространства комнаты и его собственной ловкости. Так Чуб и Светка минуту-другую юрко перемещались по тесной жилплощади, с устрашающим хохотом совершая прыжки и выпады, словно два спортсмена неустановленной принадлежности. До тех самых пор, пока не оказывались в объятиях друг друга, освобождённые от одежды - на диване, в кресле, не то и вовсе на полу, подле поваленной гладильной доски…
О, Чубу улыбались эти игры гораздо больше, чем в детстве войнушка с соседскими пацанами!
«Вот, оказывается, какой должна быть настоящая радостная жизнь! - думал он с восторгом, перемешанным приблизительно в равных пропорциях с удивлением, а также со старанием серьёзно осознать факт своей удачи. - Разве ж я сумел бы понять это без Светки? Нет, никогда не сумел бы! Эх, черти меня раздери, ну как я жил раньше? Ведь почти вслепую существовал, вспоминать стыдно! Будто волочил кота за хвост в неправильную сторону! Да и что может быть вообще правильного в коте, кроме его пустого визга, царапанья когтями и других животных трепыханий? Ничего интересного и - уж тем более - правильного; бессмысленная скотина. Но я больше не хочу бессмысленного. Стану теперь продолжаться не абы как, а со смыслом, в полное удовольствие».
Пусть Машка и потрепала ему нервы со своим последним скандалом и попыткой драки; это ерунда; зато в результате упомянутого неудобства он получил Светку в окончательное пользование. Овчинка стоила выделки, не зря говорят: всё, что ни делается в жизни - оно к лучшему.
В принципе, превратиться из источника удовольствия в тягостную проблему - это, наверное, любой женщине раз плюнуть в силу своего слабого пола. Однако от Светланы Чуб такого не ждал вопреки опыту всего мужского разума, существовавшего до него.
Что и говорить, поначалу ему нравилось даже просто глядеть на Светку без помощи рук или иных чувствительных органов, измеряя обыкновенным зрительным образом, как она разговаривает и молчит, лежит и стоит, ест и пьёт, сидит в старом кресле перед телевизором или, наоборот, хлопочет у кухонной плиты, а не то приплясывает от хорошего настроения или полувсерьёз поругивается со скуки. Правда, затем созерцательная часть отношений немного наскучила Чубу из-за частой повторяемости ординарных действий; но это не стоило досады, и он занялся собственными, гораздо более близкими ощущениями. В которых по ходу жизни Светлане оставалось вполне достаточно места, если не расплываться длинно по всей ширине вопроса.
***
Прежде Чуб не любил копаться в себе. Да и в других тоже. Но теперь в нём, видимо, что-то изменилось, и он стал с постепенной неуклонностью задумываться о пустых бесполезностях. А может просто приспел такой возраст, с новыми делами и мыслями. Как-никак - и семейным человеком успел побывать, и в разведённое состояние умудрился перекинуться не без пользы для себя. Не пацан уже, что и говорить!
Не сомневаясь в открывавшихся перед ним светлых перспективах, Чуб представлял впереди широкий шлях, при движении по которому никакие чужеродные силы более не помешают ему существовать в полнокровном согласии с положительными знаками мира, в блаженном созвучии с тайными позывами своего материального корня.
Вероятно, подобная радость доступна лишь исключительно спокойным людям, к каковым, собственно, Чуб себя и относил. Именно благодаря покладистому характеру и скромности желаний он получил всё, что теперь имел. Придерживаясь данного мнения, Чуб никому, даже Светке, не высказывал его, поскольку опасался сглазить создавшееся положение.
И ещё, конечно, спасибо своевременному попутному случаю. Раз невозможно упредить судьбу на каждом её повороте, то надо хотя бы уметь удержаться за хвост удачной неожиданности, когда она выскакивает из-за повседневного угла заводской проходной. Уж куда бы она ни довезла, а следовать за ней интереснее, чем оставаться прозябать в привычности и скукотворении похожих друг на друга, как братья и сёстры, дней и ночей…
Такой благоприятной неожиданностью для себя Чуб сознавал Светку.
Каждому хочется, чтобы его любили и почитали. Разумеется, получить желаемое легче, если тебе удалось добился заметного успеха в материальной стороне жизни. Однако на сей счёт Чуб себя не обманывал: за ним не числилось сколько-нибудь зримых достижений в сравнительном измерении среди прочего населения. Тем в большей степени ценил он Светкино бескорыстное отношение к себе.
Мысль о предстоявшем разводе с прежней супругой теперь не казалась Чубу сколько-нибудь досадной. Как река после паводка возвращается в спокойное русло, так и его настроение быстро утихомирилось, соразмерившись с неспешным течением времени.
Единственное беспокойство выходило, когда Светка заикалась о том, что раз уж они встретили друг друга, и такая любовь пробежала между ними, то, возможно, Чубу следует сразу после развода с Марией сходить в ЗАГС вместе со своей новой прекрасной половиной - и официально оформить отношения с ней, как полагается порядочному джентльмену.
- Мне так нравятся свадьбы, - иногда вздыхала она, мечтательно закатывая глаза, - особенно если их отмечают широко, по-русски, в каком-нибудь ресторане. Ну и, конечно, с выкупом, тамадой, лимузином и белым платьем и костюмом! А еще очень красиво, когда много цветов и воздушных шаров, а на стол подают большой торт. Сейчас знаешь, какие торты на заказ делают - просто обалдеть!
- Нет у нас денег на свадьбу, - опускал её Чуб с небес на землю. - Или ты забыла?
- Да, конечно, я помню, - соглашалась она. - Да не думай, я ни о чём тебя и не собиралась уговаривать. Это просто так, сорвалось с языка.
- И вообще, роспись придумали для дураков, - хмуро добавлял Чуб. - И для богатеев, у которых есть что делить при разводе.
Светка не спорила. Однако её женские мысли не переставали крутиться вокруг брачного вопроса.
- По телевизору недавно показывали передачу про свадьбы, - заходила она с другого бока. - Ты дома у своих родителей был, а я тут сидела одна и смотрела… И чего только люди не выдумывают! Представляешь, в Америке двое молодожёнов после росписи прыгнули с самолёта на парашютах! А другие чудики, не помню в какой стране, гуляли свадьбу под водой, в аквалангах.
- С жиру бесятся, - отмахивался Чуб. - У них там, в Америке, и «голубых» расписывают. Вот пусть под водой и отмечают, чтобы не мозолить глаза нормальным людям.
- Да у нас тоже чудят по-всякому. Одну мою знакомую в Краснодаре приглашали на свадьбу, которую устраивали в трамвае.
- Как это? Что за глупость - в трамвае?
- Почему глупость? По-моему, очень прикольно.
- Да кто же им трамвай даст для такого дела?
- Так ведь за деньги - почему не дать? Они договорились в депо, взяли в аренду трамвай, нарядили его лентами, шариками и всё такое, а в трамвае накрыли стол, и все это сооружение с гостями, музыкой и шампанским колесило по Краснодару целый день… Представляешь, какими глазами смотрели на них прохожие?
- Я другое представляю. Этот трамвай, наверное, обошёлся им дороже, чем самый что ни на есть шикарный лимузин.
- Наверное… Но не обязательно же брать в арену трамвай. Вот я была на свадьбе у подруги, так она очень дёшево всё устроила - и, вместе с тем, оригинально. Выехали на природу, с шашлыком, домашним вином и самогонкой. Вечером разожгли костёр, а мужики играли на гитарах и пели песни. Так весело отметили! А еще родители жениха привезли надувной бассейн, и невеста в купальнике и фате в нём плескалась вместе с гостями.
- И ты плескалась?
- И я, а что тут такого? Ты не думай, ничего неприличного. Просто очень сильная жара стояла, было приятно поплескаться.
- Одна там была?
- Нет. С мужем… А ты на многих свадьбах гулял?
- Ну, если свою собственную не считать, то на двух… А ты?
- А я на трёх. На одной даже дружкой была. Ну, там всё организовали как положено, с выкупом, рестораном, разными конкурсами и дарением конвертов с деньгами. Вот только одно мне не понравилось: когда гости вручали молодым конверты, то каждый громко объявлял в микрофон, сколько денег дарит.
- Ну, это дешёвые понты, - многознающим движением Чуб задрал голову, вспомнив собственную свадьбу. - Ещё неизвестно, что они положили в те конверты.
- Думаешь, некоторые гости могли сбрехать?
- Ещё как могли! И не сомневайся: не некоторые сбрехали, а - большинство!
- В самом деле, я как-то об этом не подумала… А ещё там жених пил шампанское из туфельки невесты. А потом меня - я же дружкой была - заставили перекатывать сырое куриное яйцо из одной брючины дружка в другую. Перед этим на глазах у гостей разбили одно, чтобы показать, что яйца действительно сырые. Правда потом мать невесты поменяла яйцо: дала мне варёное - но дружок об этом не знал... О, ты б видел его лицо! Он всё время боялся, что яйцо разобьётся. Только на следующий день узнал от меня, что ему ничего не грозило. А он был в о-очень узких брюках! Кстати, меня ещё заставили с этим толстопузым дружком вдвоём на одном стуле медленный танец танцевать. Блин, стул попался колченогий - до того шатался, что я удивляюсь, как мы с него не грохнулись.
- А ты и рада была мужика пощупать, да?
- Перестань, Коля, вечно у тебя только одно на уме…
- Так о чём же ещё я могу думать, когда ты мне про такую скукотищу рассказываешь. Тоже мне, ко-о-онкурсы! Да они заранее всем известны, ничего нового.
- Зато весело. Если уж так хочется чего-нибудь новенького, то можно и самим придумать.
- Ага, конкурсы с ловлей курей в огороде, купанием родителей в канаве, прятаньем туфли невесты на чердаке и заставлянием дружка с дружкой искать её в паутине. А потом - чтобы гости жениха дрались толпой с гостями невесты.
- Насмехаешься, да? Зря ты так. Главное, чтобы потом жить вместе долго и счастливо, и никогда друг друга не бросать.
- А жить долго и счастливо можно без штампа в паспорте, Свет. И без свадебных глупостей разных.
- Фу-у, какой ты…
- Какой?
- Чёрствый, вот какой.
- Почему же чёрствый?
- Откуда я знаю, почему. Наверное, потому что уродился таким.
- Ну, а кроме шуток? С чего это ты вдруг меня чёрствым называешь?
- А с того, что не можешь понять простой вещи: у женщины иногда душа просит праздника. И официального положения. Чтобы люди смотрели на неё и не перешёптывались, разных обидных сплетен не распускали почём зря.
- Да плевать на эти сплетни. Кого они волнуют? Лично я к ним безразличный.
- Конечно, все вы, мужчины, безразличные. Потому что не на вас указывают пальцами и говорят: «Проститутка!» Вся грязюка нам, женщинам достаётся. А вам - одни удовольствия…
***
Чуб понимал: желание штампа в паспорте - это не признак коварства, а вполне естественная женская слабость. Оттого он не сердился на Светку, хотя и с твёрдостью отвергал все её намёки на ЗАГС. А когда надоедало спорить, то просто отмалчивался, стараясь не потакать нежелательным поползновениям подруги. Чуб не сомневался, что ему удастся сохранить своё холостое положение столько времени, сколько он сам сочтёт нужным.
Впрочем, теперь он был уверен, что не поменял шило на мыло. Светка ему нравилась больше Марии. А уж что сам он нравился ей до потери пульса - в этом Чуб нисколько не сомневался. Да и Светка не уставала напоминать ему при любой удобной возможности.
О её прежней жизни он как-то не задумывался. Но однажды вечером в связи со Светкиным прошлым всё же произошёл неприятный случай. Оставшись у неё, Чуб поужинал, а затем обнаружил, что у него закончились сигареты: в пачке была всего одна штука, вынув которую, он и закурил.
- Свет, я сгоняю, куплю сигарет, - сказал он.
- Иди к автобусной остановке, - отозвалась она, собирая со стола грязные тарелки. - Туда ближе всего, и табачный ларёк дешёвый.
- Ага, - согласился Чуб.
…Он, обувшись, вышел из дома.
Неподалёку от калитки стоял с полуотрешённым видом незнакомый парняга в потёртых джинсах, красных кроссовках и клетчатой рубашке с закатанными до локтей рукавами. Он отмахивал правой рукой такт какой-то несуществующей мелодии, а моментами, словно этого ему казалось недостаточно, с клоунской ухмылкой подпрыгивал на месте и прищёлкивал пальцами. В левой руке парняга держал дымившуюся сигарету с белым фильтром, остававшуюся без употребления, будто её подпалили исключительно в ритуальных целях. «Чудо в перьях какое-то», - подумал Чуб, задержав косой взгляд на незнакомце, производившем впечатление человека, которому не даст высокой оценки ни одно живое существо на свете, даже собака. А тот, завидев Чуба, бросил на землю брызнувший искрами окурок. И шагнул навстречу, сделав беспардонные глаза:
- Это ты - Светкин новый хахаль будешь, да?
- А что такое? - насторожился Чуб.
- Чего финтишь - боишься, что ли? Я спрашиваю: ты?
Чтобы как-то скрасить возникшую протяжномысленную паузу, Чуб высморкался наземь и тщательно вытер пальцы о забор. Объявлять свой полуофициальный статус ему казалось если не смешным, то, как минимум, преждевременным. Оттого он после неспешно-демонстративного пробега взглядом по окрестному скудостройному пейзажу похмыкал с высокомерными нотами в горле и высказал отговорку:
- Финтить мне без разницы. Было бы перед кем. А я пока что перед собой серьёзного угрожателя не вижу.
- А тебе и видеть нечего, - не отлипал неясный настырник. - Раз не хочешь нормально отвечать на вопросы, то, наверное, и вправду забоялся.
- Забоялся? Ага! Делать мне больше нечего, кроме как убаиваться каждого встречного пугала, ёпстить… Да ты кто такой есть, что дураковские вопросы мне тут придумываешь задавать?
- Муж её бывший, вот кто я есть для Светки! - нетерпеливым тоном сказал незваный возмутитель спокойствия, напустив на себя ещё более дерзкое, чем прежде, выражение лица. И - придав угрожающий наклон всей своей фигуре, будто изготовился к бескомпромиссному рукопашному поединку, - предъявил, наконец, требование, ради которого он сюда явился:
- А теперь слушай меня, чувак: иди и передай ей, чтобы сейчас же возвернула мой магнитофон и кассеты.
- Какой магнитофон?
- Японский. «Сони». Я его покупал на свои деньги. Нечего чужие вещи замыливать, так ей и скажи.
- А почему ты мне поручаешь? Нашёл мальчонку на побегушках. Вот ты сам ей и скажи, если тебе надо.
- Так меня она в дом не пускает, - слегка сбавив голос, пояснил визитёр. - Не хочет, вишь ли, со мной балакать, овца хитромудрая.
- Ладно, сейчас я ей передам, - после короткого умственного колебания великодушно снизошёл Чуб, решив, что это не его дело: если Светка пожелает, то пусть отдаёт магнитофон своему бывшему.
Он вернулся в дом. Позвал:
- Свет!
Она вышла из кухни с мокрыми руками:
- Ой, ты чего, Коль, вернулся? Деньги забыл, да? Ну так возьми в буфете, под сервизом, ты же знаешь, где я всегда от мамки прячу.
- Та деньги есть... Но там, за калиткой, твой бывший стоит. Просил передать, чтобы ты отдала ему магнитофон и кассеты. Ты как: собираешься ему отдавать или нет?
- Тю! Что я, по-твоему, совсем дура?
- Он говорит: на свои деньги покупал...
- Нашёл кого слушать: этого алкаша! - с оскорблёнными чувствами на лице уперев руки в бока, повысила голос Светка. - У него же вся зарплата на водку уходила. В последнее время даже кормился за мой счёт, тунеядец несчастный. И как ещё хватает совести что-то у меня требовать!
- Значит, сказать ему, что не отдашь магнитофон? - уточнил Чуб.
- Да-да, так и передай: не отдам, - решительно тряхнула она волосами. - И не подумаю отдавать - не только магнитофон, но даже ни одной кассеты он у меня не получит. Так что пусть отваливает отсюда. Скажи ему: «Здесь тебе не обломится, халявщик несчастный!»
- Хорошо. Я пойду, передам.
- Подожди... Ты, Коль, вот что... Ты его, пожалуйста, в дом не впускай. После того, как он ко мне с кулаками лез, противно смотреть на него. Не хочу с ним не то, что разговаривать, а вообще близко в глаза глядеть этому моральному уроду... Не пустишь, да?
- Как скажешь, - пожал он плечами.
Снова выйдя за калитку, Чуб объявил дожидавшемуся парню:
- Не собирается она отдавать тебе магнитофон.
- Как так - не собирается отдавать? - громко возмутился бывший Светкин муж. - Ни фига себе заезды! Мало того, что она со своей матерью-алкашкой припеваючи жила на мою зарплату, так, выходит, я не могу и своим горбом заработанную вещь забрать? Интересные дела! Это что за свинство?! Так дело не пойдёт, я не согласен! А ну-ка, пусти, чувачок, я сейчас сам с ней поговорю!
Однако Чуб крепко упёрся спиной в калитку, которую пытался открыть непрошеный гость, и спокойно сообщил тому прямо в пыльное лицо:
- Не знаю, кто из вас там чего заработал, но сюда она велела тебя не впускать. Так что извини, дружбан, ничего тебе здесь не обломится. Иди своей дорогой.
- Как это - иди своей дорогой?! - пуще прежнего заорал Светкин бывший суцруг, скривив брови с неуважительным видом уличного попрошайки, коему сронили в шапку недостаточную милостыню. - Пусти, кому говорю! Или ты русский язык недостаточно понимаешь? Я не для того вкалывал и своё здоровье гробил на вредном производстве, чтобы потом моими вещами пользовались всякие ейные хахали-трахали! А ну, подвинься в сторону!
- Да не пущу, я же сказал, - начал сердиться Чуб. - Что ты метушишься здесь, как жук-прыгун американской породы? Или русский язык слабо недопонимаешь? Отвали отсюда, не напрасничай на смех людям!
- Нет, это ты давай отваливай отсюда! Интересные дела! Видал я много таких - после развода здесь уже, наверное, рота грёбарей прошла. Так что ты не первый и не последний, чувачок! Завтра она тебя заменит на кого-нибудь другого, поновее! Можешь готовиться!
- А мне до лампочки вся эта мутосрань, которую ты говоришь. Иди отсюда, не мотай зазря нервы. Лучше по-хорошему отваливай, всё равно во двор не войдёшь.
- Ещё как войду! - от слова к слову набирался горла пришлый нахальник. - У тебя спрашивать не собираюсь, понял?! Ты тут - вообще никто!
- Чья бы мычала! - не поддавался Чуб, ощущая в себе свежекипящую злость, не столь уж далёкую от точки испарения.
- Да я ща тебе так помычу - мало не покажется!
- Ну-ну, давай, рискни здоровьем!
- Ах ты ж укурок! Угрожаешь мне, да?!
- Не угрожаю, а предупреждаю по-хорошему, пока ты меня окончательно не достал, дурбалай стоеросовый!
- Значит, так, да? Значит, дурбалай? А ты-то сам здесь - кто? Та никто! Ты просто - тьфу, пустое место! Или не понял ещё?
- А вот и не понял.
- Так скоро поймёшь!
- Уж не ты ли мне объяснять собрался? Интересно! Давай-давай, объясни: это перед кем же я пустое место? Уж не перед тобой ли?
- И передо мной тоже!
- Ну-ну! И перед кем ещё?
- Та перед Светкой, например!
- А это уже не твоего ума забота, кто я перед Светкой. Хоть пустое место, хоть полное, тебя это не касается! Ты вообще для неё - пустая дырка от нолика, твоё дело сторона!
- Моё дело сторона? Ха-ха-ха! А твоё дело вообще - извини-подвинься и заткнись в тряпочку! Выискался тут без году неделя - и уже, гля, голос подаёт и определения мне привешивает! А сам пресмыкается в примаках, как безродное животное!
- А ты по себе не суди! Если пресмыкался, то и молодец: значит, твой вопрос телячий! А теперь получил пинка под зад - и скатертью дорога!
Они препирались подобным образом ещё несколько бестолковых минут, пыхтели, зло противодействуя друг другу и постепенно распаляясь: один тянул калитку на себя, а другой, упираясь спиной, давил на неё в обратном направлении... Но так не могло продолжаться вечно. Первым лопнуло терпение у незваного визитёра: он отпустил калитку и - с криком: «Да в гробу видал я таких бесплатных охранников! Интересные дела: до хрена желающих на чужое имущество!» - ударил Чуба в челюсть. Тот не остался долгу. И через мгновение оба уже остервенело молотили друг друга, заходя в выражениях настолько далеко, насколько это мог позволить человеческий язык в русском наклоне. Силы оказались приблизительно равными, и неизвестно, чем бы закончилось дело; но положение изменила Светка; она выскочила из дома с деревянной скалкой в руке и, не скупясь на матерные звукосочетания, включилась в потасовку. Вынужденный отбиваться от двоих сразу, её бывший супруг ослабил внимание, за что тотчас поплатился: Чуб правым боковым ударом сшиб его наземь - и, не дожидаясь, пока противник сумеет встать, принялся охаживать того по бокам острыми носками своих туфель…
Словом, когда несостоявшемуся владельцу магнитофона удалось кое-как вывернуться и вскочить на ноги, он, не помышляя о сопротивлении, пустился наутёк.
- Чтоб я тебя здесь больше не видел, педрило! - проорал Чуб, с трудом поборов желание рвануть за ним следом - добивать. - Не то цацкаться не буду, как сегодня: враз мозги вышибу!
В нём продолжало кипеть возмущение недвусмысленным свинством незваного гостя. Чуб был так зол, что не видел предела своей злости. Ещё несколько минут руки и ноги у него дрожали от общего возбуждения организма и неудовлетворённой жажды членовредительства. Впрочем, такое нередко случалось с ним после драки.
А у Светки настроение моментально взвилось к небесам птицеподобным образом; она прямо вся сияла. Нетрудно было догадаться: подобной минуты физического торжества над бывшим притеснителем она не могла представить даже в самых буйных своих женских грёзах.
Зато Чуб претерпел некоторый ущерб: у него оказалась разбитой в кровь губа, а под глазом вскоре налился серо-фиолетовый синяк изрядного размера. Самое обидное - ни за что ни про что!
После этого происшествия он стал ходить на работу с отвёрткой в заднем кармане брюк. Чтобы суметь дать достойный отпор в случае внезапного нападения. Однако вопреки его опасениям всё было спокойно, а отвёртка изрядно оттягивала карман и вызывала недоумение случайно встречаемых на улице знакомых. Посему через несколько дней Чуб решился оставить её дома. Точнее, в первый раз просто забыл, а уж затем перестал брать осознанно...
Было отчего испортиться настроению в тот вечер. Правда, оно омрачилось ненадолго. Потому что, с благодарной готовностью сбегав вместо него за сигаретами, Светка принесла две пачки «Есаульских» - а затем немедленно затащила Чуба в постель. И всю ночь ублажала его так, будто целый год не прикасалась ни одной частью тела к живому мужику, действенному во всех своих основополагающих функциях.
Он заметил: после драки или какой-нибудь иной опасности женщины становятся особенно страстными. Впоследствии, неоднократно возвращаясь к размышлениям на данную тему, он так и не сумел понять, отчего это происходит. Но Чуб хорошо помнил: почти так же получилось и с Машкой - после столкновения с двумя хулиганами на речке…
Короче говоря, ночь со Светкой выдалась невероятно бурной, прямо фантастической. А может, более точным здесь оказалось бы слово «сумасшедшей». Чуб принял как должное щедрую признательность от своей подруги в виде всестороннего секса, как в узком, так и в широком смысле… Утро, беззвучно свалившись с неба, буквально застало его и Светку врасплох. Мало того, что пришлось идти на работу совершенно не выспавшимися, с красными, как у наркоманов, глазами (а Чубу ещё и с обширным фингалом под правым глазом) - так они, вдобавок, опоздали на смену. На целых двадцать минут... Мастер строго отчитал их за разгильдяйство и пригрозил в следующий раз лишить премии.
В течение месяца после рукопашного инцидента перед калиткой Светкиного подворья её бывший супруг заявлялся ещё несколько раз. И с каждым визитом его материальные притязания возрастали. Помимо магнитофона, он требовал микроволновку, «которую купил на свою тринадцатую зарплату», пылесос, «отремонтированный его брательником», кофемолку, «подаренную его мамой», и кучу прочего мелкобытового хороховья. Надоел Чубу этот ухватистый попрошайка хуже горькой редьки. Однако Чуб теперь был учёный - он выходил к калитке с топором в руке. И, посланный куда подальше, незваный гость не решался бросаться в драку. Лишь беспомощно матерился, угрожая милицией и вращая покрасневшими - не то от жадности, не то от обиды - глазами; а затем удалялся несолоно хлебавши.
ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ
Параллельно описанным выше событиям на удивление спокойно и буднично происходил развод с Марией. Он как бы катился сам собой без приложения усилий со стороны Чуба. Подобно старой автомобильной шине, какие он в детстве иногда пускал вместе с друзьями под уклон дороги - навстречу, например, какой-нибудь доярке, возвращавшейся на велосипеде с вечерней дойки. При столкновении смешно получалось - пацанам было интересно наблюдать, как степенные румянощёкие тётки вдруг начинали свирепо ругаться матом и бестолково швыряться всем, что подворачивалось под руку - от случайных булыжников до бидонов из-под пролившегося молока.
Через несколько дней после ухода Машки от Чуба к нему заявился тесть. Он пришёл ранним утром, причём не в единственном числе, а - непонятно зачем - с целой делегацией собственной родни мужского пола. Будто наклёвывалась не бракоразводная рутина, а грандиозная пьянка на халяву. Не стоит и говорить, что морды у всех были презлые.
Чуб как раз сидел на крыльце, наслаждаясь проникавшей сквозь трусы ласковой прохладой от камня, покуривал сигарету и лениво дразнил прожорливого Пистона куриной косточкой, когда перед калиткой обрисовалась эта полутраурная процессия.
- Собирайся давай, - с требовательным выражением на лице нагло распорядился Василий Поликарпович. - Мария с Таисией Ивановной ждут тебя под ЗАГСом - подавать заявление.
- На развод? - риторически спросил Чуб.
- На развод, на развод, слава богу, - злорадно усмехнулся тесть. - Ничего, в следующий раз мы будем умнее: найдём дочке мужа поприличнее. Чтобы не с пустой головой, как ты, а нормального мужика.
- Хрен с вами, - согласился Чуб. - ищите себе мужика с полной головой.
И пошёл одеваться.
***
Заявление у них приняли без лишних вопросов. Ждать окончательной формальности наказали ровно месяц. Чтобы, как полагается в подобных случаях, бывшие супруги подумали в свободное от скандала время и определились, не переменится ли их обоюдоострое решение расстаться друг с другом.
Чего там ждать и попусту думать; существование Чуба струилось понятным чередом, как река Кочеты, невозмутимая и не способная поворачивать свои воды в обратном направлении. Это вставляло в его сознание надёжный стержень, казавшийся совсем не лишним в условиях мельтешения дней и исторических катаклизмов. Он не собирался делать резких разворотов и растрачивать энергию организма на попытки переменить знак событий, с тихой настойчивостью увлекавших его к завтрашним берегам.
По правде говоря, Светку развод Чуба интересовал гораздо больше него самого. А ему было почти без разницы. Нормальному мужику нечего зря переживать, если бабы по нему сохнут со всех сторон штабелями. Вон, хотя бы Светка: ведь только предложи супружеский штамп в паспорте - согласится аж бегом. Сама об этом намекает без конца.
…Месяц миновал быстро.
В назначенный день настроение Чуба не отличалось от обычного. Он не испытывал ровным счётом никакого волнения. Встал с утра, умылся, оделся, позавтракал и отправился разводиться.
В ЗАГСе Марию, как и в первый раз, со всех сторон окружали родичи. Из-за этих козлиных морд с бывшей женой не получилось и единым словцом перекинуться (а жаль, интересно было бы хоть немного покалякать, вспомнить прошлое; может, ещё договорились бы остаться друзьями)... Зато Чуб, в отличие от Машки, пришёл только с незапланированно подвернувшимся по дороге Миколой Дятловым - и то лишь потому, что вырисовывался откровенный повод выпить, а в одиночку отмечать важную дату не хотелось. Не Светку же звать. Тем более что она находилась на работе. А Чуба отпустили без содержания по уважительному случаю.
Машка несколько раз, оказываясь поблизости, бросала на него укоризненно-обещающие взгляды. Которые можно было расшифровать примерно следующим образом: «Мне, конечно, печально. Однако придёт время, и ты ещё осознаешь, каково жить без жены, изменник! Вспомнишь меня, раскаешься, да будет поздно. Станешь страдать совестью и терзаться самыми мученическими терзаниями…» Смех, да и только. Чихать он хотел на эти взгляды бывшей супруги! Если б она знала, как хорошо у Чуба раскладываются причины и следствия, перемешиваясь между собой удобопонятными частями - ей-ей, могла бы только позавидовать!
Минут двадцать все парились в очереди на улице. Слава богу, теперь Чуб был не в костюме, как на свадьбе, а в тонких шортах-бермудах и лёгкой сорочке с короткими рукавами. Для пущего душевного комфорта они с Миколой купили по пути четыре банки «Оболони» - и скоротали время ожидания, попивая холодное пиво. Так что намного больше подмокла, ожидая вызова, Машкина свита.
В самом помещении Чуб лишь полуотстранённо кивал в ответ на все вопросы официальной тётки, стараясь максимально сократить не слишком приятную процедуру. Не в пример ему, Василий Поликарпович без конца высовывался подменить Машку, досконально разъясняя недостаточную интеллигентность и аморальный облик ненавистного зятя. Тётка несколько раз безуспешно пыталась оборвать этого балабола. Но потом оставила бесполезное занятие и объявила о состоявшемся факте развода.
Все вздохнули с облегчением.
Мария - по-прежнему в окружении плотной свиты родичей - с тихой безучастностью направилась прочь. Даже не глянула в сторону Чуба напоследок. Словно он после официальной церемонии стал для неё пустым местом на фоне дальнейшей жизненной перспективы.
А Чуб, наоборот, смотрел в спину удалявшейся Марии и удивлялся тому, как он мог жениться на этой овце, глупой и безропотной - равно в положительных и отрицательных направлениях, куда её ни направь.
Не стоила его аннулированная супруга тех усилий, которые Чуб мог затратить, чтобы вернуть её; если бы, конечно, желал этого. Но он не желал. Потому усилий не тратил. Хотя случился один едва уловимый момент, когда - внезапно - ему захотелось схватить ускользающую змею времени за хвост: догнать Машку, проорать ей в лицо, какая она дура и насколько много она потеряла в его, Николая Чубаря, достойном подражания образе. А потом от души дать ей в зубы при всех собравшихся. Чтобы знала, как разбрасываться своим сумасшедшим счастьем. Тем не менее он сдержался, прогнав несвоевременное искушение. Не хватало ещё напоследок заработать себе на голову лишних проблем. Плюнуть на всё и растереть. Надо жить дальше, отбросив прошлое, а вместе с ним и жалкий призрак недействительной с сегодняшнего дня супружеской половины. Пускай теперь выкобенивается перед кем угодно, хоть перед своими родичами, хоть перед новыми хахалями, а хоть и перед зеркалом, раз уж ей так закортело сорваться с цепи на бессемейную свободу. Никому она не нужна, разведённая марамойка, сама скоро убедится. Станет кусать локти, да будет поздно. Ей теперь одна судьба - влачиться среди общества в плаксивой скуке да мозолить глаза своим малоумным предкам в тесной квартире. И правильно, всё по справедливости, так ей и надо.
А Чуб не пропадёт. Конечно! Ведь получше Машки есть на свете женщины, напрашивающиеся в надёжные мужские руки.
Нет, совершенно точно: Светка ему годилась для совместной жизни гораздо больше. И вообще, теперь Чуб был совсем не против того, чтобы обрести себя в прежнем - подобном дембельскому или вообще доармейскому - пофигическом состоянии холостого душевного комфорта, необузданно выпучивающейся наружу молодой потенции и готовности к любым посильным развлечениям.
Он не хотел уносить с собой даже Машкин запах, чтобы не утяжелять память лишней деталью прошлого… Однако запах остался в уме, неподвластный силе воли; и после некоторых колебаний Чубу пришлось взять в понимание, что надо будет как-то смириться с этим остатком своего семейного наклонения.
***
После завершения церемонии развода Чуб с Миколой некоторое время молча шагали по улицам глухонемой станицы, думая каждый о своём. Мимо плыли слабоотчётливые люди, похожие на свежезамороженные морепродукты, утратившие способность к самостоятельному движению, но плавно влекомые планомерным конвейером рыбоконсервного цеха к месту окончательной переработки. Естественно, Чуб и Микола были слишком заняты собственной сиюмоментностью, чтобы обращать внимание на окружавшие их лица, фигуры, движения и прочие побочности. Потому Микола - отвечая собственному побуждению и без особого сомнения в предполагаемом ответе Чуба - уточнил дальнейший план дня:
- Выпьем, что ли? Надо же - того… помянуть твою семейственность.
Свежеразведённый не замедлил присоединиться к этой своевременной мысли:
- Точно, самое время разговеться.
- Разговеться, - подхватил Микола, - и усугубить приятность момента.
- Сейчас усугубим… приятность… И помянем заодно.
Они зашли в магазин и купили две бутылки дешёвой «Ледниковой» водки. Затем, найдя подходящую - не слишком на виду у чужих глаз - скамейку, решили устроиться на ней. Усевшись, Дятлов с интеллигентным видом заплёл ноги, а Чуб, наоборот, раскинул их в разные стороны, точно вконец умаявшийся за рабочую смену грузчик. Микола скрутил жестяной колпачок с одной из бутылок. И оба понемногу выпили.
- Э-э-эх-х-хтсть… Чем дольше живёшь, тем от большего числа людей имеешь нулевое впечатление, - без пояснительных соображений высказался Микола.
Чуб его понял слишком общо, оттого не решился на ответное мнение. Да ему, в сущности, и не хотелось разговора.
День быстро набирал прозрачность. Несмотря на всё время одинаковое солнце над головами у друзей просветлялось, и остатки забытой темноты теперь можно было при желании предположить лишь далеко за пределами посильного поля зрения. Впрочем, упомянутого желания не возникало ни у Чуба, ни у Миколы Дятлова.
Они снова поочерёдно выпили: сначала Дятлов, потом Чуб.
- Если хочешь знать, я с самого начала ждал такой оконцовки твоей брачной глупости, - доверительно выдохнул водочный дух Микола. - И по-человечески одобряю, ты правильно развёлся. Тоже мне, называется, нашёл жинку... Да я и сам твою Машку трахал. Правда, врать не буду, всего один разочек. Так что не обижайся.
- Когда? - вяло отреагировал Чуб, грызя ногти.
- Дык, наверное, с год назад. На дне рождения братана с ней познакомился. А когда отгуляли и стали расходиться, я взялся отвезти её домой - ну, и... сам понимаешь… Мимоходом всё получилось, дело обыкновенное.
- Обыкновенное, а чего ж… - покивал Чуб.
Скупым усилием мысли он подавил нерешительно шевельнувшуюся в душе обиду на Дятлова. Которого ему даже понимать сейчас не хотелось. Обстоятельства других людей не могут быть до конца ясными никому; иначе это оказались бы не разные люди, а один общий человек, с совокупно мыслящим мозгом, хотя и втиснутым в отдельные друг от друга оболочки… Мало ли почему Микола не стал рассказывать Чубу о своём разовом соединении с Машкой. Теперь любые причины не имели значения. Оттого вместо обиды он лишь спросил для точности представления в уме:
- Что - прямо в машине поимел мою курву?
- А где ж ещё. Кстати, я недавно капремонт своей «копейке» сделал. Заодно и стёкла затонировал. Теперь в ней удобно тёлок трахать: можно хоть среди белого дня, никто снаружи не увидит.
- Классно… - равнодушно отозвался Чуб. И, отпив несколько глотков из бутылки, с коротким шумом выдохнул воздух. - Когда ты на колёсах - наверное, легко баб снимать...
- Не то слово. Гроздьями вешаются... А хочешь, сейчас выгоню свой дрышпак - и промотнёмся по станице, подцепим кого-нибудь.
- Ну… можно, в принципе.
- Тогда посиди здесь - чтобы не отсвечивать с водкой у меня дома перед предками. Я минут через десять подъеду.
- Давай...
И Микола испарился.
***
Пока Чуб сидел на залитой пыльным светом скамейке, он ещё несколько раз отпивал по небольшому глотку из бутылки. Водка постепенно затуманивала мозг, а тело приобретало приятную расслабленность. Именно это ему и требовалось. Не для того, чтобы забыться без смысла - просто надо ведь было куда-то девать всю оставшуюся пустой вторую половину дня, а для человека с пригашенным мозгом, как известно, время убыстряет своё течение.
От изнурительной температуры станица, казалось, постепенно приподнималась вверх и в полуразжиженном образе парила между небом и землёй, готовая в любое мгновение по секретному сигналу высших сил начать кувыркаться и колотиться о стенки видимого пространства - подобно тому, как яйца или перемороженные пельмени колотятся о стенки кастрюли, если бросить их в утомлённую одиночеством кипящую воду. Жаркое солнце направляло свои лучи прямо в лицо Чубу, и каждый луч, словно тонкий и немного извращённый пальчик существа неопределённого рода, настойчиво щекотал его кожу. Это - вдобавок ко всем вышеописанным ощущениям - придавало уму и телу отчётливый знак удовлетворения, не всегда достигающий такой цельнокупной степени даже после нескольких подряд соединений с женской половиной…
Параллельно ожиданию происходили разные малозначительные события. Так вскоре после ухода Миколы появилась из-за пыльных куширей немецкая овчарка, то ли сбежавшая от своих хозяев, то ли одиночно отпущенная на прогулку. Ленивой трусцой она приблизилась к Чубу и взялась старательно обнюхивать его ноги, виляя хвостом, словно в ожидании подачки.
- Нет у меня ничего, а водку ты жрать не станешь, собака, - осторожно осмелился Чуб против животного. - А ну, пошла вон отсюда!
Видимо, овчарка была обучена понимать, когда её посылают подальше; потому не обиделась и, отойдя вбок, сделала в знак прощания небольшую лужу подле близлежащей урны. После чего удалилась прежним спокойным аллюром.
Не успел Чуб забыть о собаке, как из-за угла дома к нему подошёл желтокожий ребёнок с засунутым в рот пальцем. Возраст карапуза можно было определить между двумя и тремя годами, а половое направление вообще не определялось, поскольку белую рубашонку и джинсы с поворозками через плечи можно надеть как на девочку, так и на мальчика. Малец недолго пускал слюну, глядя на Чуба, затем с причмоком вынул палец изо рта и произнёс радостные звуки:
- Дя-дя!
- Мамка с папкой твои где? - сурово буркнул Чуб в ответ, не желая себе новой компании в виде бесполезного карапуза, которого, быть может, уже объявили в розыск, на хрена ему эти проблемы…
Малыш в ответ разразился бурной речью:
- Да-да! Ду-ду! Ди-ду! Да-ду-ди-ди-ди-ду-да-ду-ду-ду-ду-ду!
- Тьфу ты, ч-чёрт, - в сердцах промолвил Чуб, поставив бутылку - себе между ног - на скамейку.
Находиться подле ребёнка ему было стеснительно. И, озлившись от этой стеснительности, он принялся производить в сторону карапуза отталкивающие звуки, а также строить издевательские рожи, насколько позволяли лицевые способности: закатывал глаза, выпячивал челюсть, разнобоко растягивал губы и двигал ушами с помощью пальцев обеих рук…
Дитё сначала неуверенно рассмеялось. А затем, подумав, переменило настроение - и бегом припустило прочь, заливаясь шумными слезами.
После бесхозных собаки и ребёнка Чуб уже определённо не желал общаться ни с кем посторонним. Оттого чуть не обругал матерным способом очкастую девушку нездешнего вида, приблизившуюся, чтобы спросить у него, где находится переулок Трудовой. Однако не обругал, сдержался. Зато направление указал противоположное требуемому, пояснив, что искать надо на самой окраине станицы: «Пусть поплутает до вечера, - подумал злорадно, когда девушка удалилась. - Может там ей настучат по башке. А если повезёт, то ещё и трахнут в куширях… Потому что нечего приставать к человеку, когда он хочет спокойно пить водку, и чтоб его не трогали!»
Представляя всё, что могут в потёмках сотворить с незадачливой девушкой предполагаемые хулиганы, Чуб вдруг ощутил, что начал возбуждаться. Но эротическое настроение было явно не ко времени. Не гнаться же за этой очкастой дурой… Чтобы расслабиться, он сделал ещё несколько аккуратно-мечтательных глотков из бутылки. Водка приятно разлилась по телу и предотвратила намечавшуюся эрекцию.
…А Микола, и в самом деле, отсутствовал недолго. Минут через пятнадцать он подрулил на своей белой «копейке» и жестом пригласил Чуба в салон автомобиля.
***
Покатавшись с полчаса вперёд-назад по улице Красной, Микола и Чуб подцепили двух симпатичных узкорёбрых малолеток: светленькую Наташу и чернявую Соню. Затем все вчетвером поехали в парк. Там выпивали, сидя на лавочке. Пришлось сбегать ещё за двумя бутылками водки. Из разговора с новыми подругами Чуб узнал, что Соне всего пятнадцать лет, а Наташе - шестнадцать. И что они обе учатся в четвёртой школе.
- А у нас сегодня большущий праздник, - с преувеличенным пафосом в голосе сообщил Микола девушкам. И похлопал Чуба по плечу:
- Вот, его развод отмечаем.
- Какой же это праздник? - удивилась светленькая Наташа. - По-моему, наоборот, очень грустное событие.
- Ничего подобного, - возразил Микола. - Человек обрёл свободу! Не каждому выпадает такое счастье - вырваться из семейной кабалы. Многие мужики как распишутся - так до самой могилы и тянут семейную лямку, бедолажные. А он выдряпался из болота, повезло!
- Вот именно, - утвердительно пошевелил бровями Чуб - Хомут с шеи умудрился снять. Рвот и радуюсь теперь: свобода!
- Потому и отмечаем, - Микола с воодушевлением выставил перед собой бутылку и многозначительно встряхнул ею. - Может, ещё не один день будем отмечать! Ведь у тебя опять всё впереди, как после дембеля: новые девчата, новые удовольствия, что может быть замечетельнее? Жизнь короткая, братан, надо радоваться каждому мгновению, как самому наипоследнему в общей мере своего времени! Верно я говорю?
- Верно, - с готовностью потряс головой Чуб.
- Тогда я бы придумала обычай отмечать развод пышно и торжественно, как свадьбу, - с улыбкой заметила чернявая Соня. - Представляете: он одевает белый костюм, она - черное платье - ну, чтобы всё было наоборот… или, в конце концов, можно и как на свадьбе: он одевает чёрный костюм, а она - белое платье… и оба стоят в ЗАГСе, с цветами и слезами радости на глазах. А потом все идут в ресторан, родственники жены и мужа за столом снова кричат: «Горько, горько!» Нет - наоборот: «Сладко, Сладко!» И крепко целуются напоследок… Ну, и пируют на радостях, напиваются, там, и всё как положено…
- Ага, чтобы терпеть друг друга ещё и в ресторане, пока вся церемония закончится? - скептически скривился Микола. - Этак понапьются - и до мордобоя дойдёт, как пить дать… Нет уж, девчата, свобода - это такое дело, что для её получения всё делают быстро, чтоб не обломалось. Из тюрем тоже тихо выходят, празднуют уже после.
- А что, прикольно Сонька придумала, - поддержала подругу Наташа. - Картина маслом: развод на сто человек, чёрные машины, пышное застолье, танцы до утра… Обалдеть! Мне нравится!
- Ты что, на себя ситуёвину примеряешь? - подмигнул Микола. - Уже заранее морально готовишься к разводу?
- Ну почему же сразу на себя, - кокетливо склонив голову набок, ответила Наташа. - Не я ведь придумала, а Сонька… А мне, например, всегда было непонятно, почему наряд невесты очень напоминает те тряпки, которые кладут в гроб - ну, в смысле, заворачивают в них покойников... А ещё я думала, что если выходить замуж и разводиться много раз, то можно сохранить все обручальные кольца - и сделать из них необычное колье…
- А мне, вот, ещё интересно, почему похороны не отмечают с весельем, - сказал Микола. - Ведь христиане представляют, что человек после смерти попадает или в ад, или в рай. Но все родственники, конечно, считают, что умерший был - ну просто ангелом. Тогда он обязательно должен попасть в рай. Стало быть, надо не плакать, а радоваться этому событию. И праздновать!
- Наверное, они просто не по-настоящему верят в бога, - задумчиво глядя в землю, предположил Чуб.
- Та и чёрт с ними, - махнул рукой Микола. - Зато мы в твой развод верим. И празднуем!
- Вообще-то, радоваться и праздновать может только одна сторона -бывший муж, - рассудительным тоном проговорила Соня. - Потому что он - опять свободный человек и завидный жених. А ей-то чего праздновать? Она теперь мочалка потрёпанная и на фиг никому уже не нужна.
- Нет, Сонька, я не согласна, - мотнула головой Наташа. - Откуда такая уверенность, что бывший муж нужен всем женщинам сразу, а бывшая жена - потрепанная мочалка? Может, она красавица писаная. Не все замужние женщины становятся уродинами в замусоленных халатах.
- Ну да, - хихикнула Соня, - я не собираюсь чахнуть в замусоленном халате у плиты.
- Тогда и замуж не особенно поспешайте, девочки, - посоветовал Микола. - Потому что жинка - она поначалу, конечно, не обязательно уродина, но потрепанная будет - это однозначно. Красоту девушка блюдёт, пока хочет выскочить замуж; а после того, как выскочила - амба: цель достигнута. Вот у меня сеструха старшая перед замужеством без конца сидела на диетах. Месяцами ела только яблоки и арбузы, чтобы не потолстеть. А после того, как сходила в ЗАГС - всё: пельмени тазиками стала пожирать и борщ вёдрами. Сейчас при росте метр семьдесят весит сто двадцать килограммов. Во-о-от такенная ряха теперь у неё, смотреть противно!
- Да сестра твоя просто дурочка, - упрямо сказала Соня. - Если она ленивая корова, это ещё совсем не значит, что все остальные женщины точно такие же. Я лучше всю жизнь буду сидеть на диетах, но до безобразной степени никогда не растолстею.
- А насчёт потрёпанности бывших жён, - добавила Наташа, то я чаще встречала не менее потрёпанных тёток, никогда не бывавших замужем… И откуда у парней такая уверенность в том, что главная цель любой девушки - выйти замуж?
- Да я такого и не говорил, - примирительным тоном заметил Чуб. - Я просто сказал, чтобы вы не торопились с этим делом.
- С каким делом? - лукаво сощурившись, переспросила Наташа.
- Ну… с замужеством, - оскалился Микола, приняв предложенную игру. - Со всем остальным - чего же терпеть. Всё остальное - можно…
- А-а-а, ну спасибочки, что разрешил, благодетель, - скорчив ехидную гримаску, закивала головой Наташа.
- Теперь мы постараемся ни в чём себе не отказывать, - поддержала её Соня.
И подруги, переглянувшись, рассмеялись.
- А вообще, я б на месте правительства разрешил в нашей стране многожёнство, и тогда сразу порешались бы все проблемы с разводами, - заявил Микола. - Это одна жинка может человеку надоесть, а если их три или четыре - тогда нормально, с такой поочерёдностью уже можно жить и об разводе не думать.
Вопреки ожиданию, подруги не стали возражать.
- Правильно, - сказала Наташа. - Но тогда пусть будет не только многожёнство, а ещё и многомужество, чтобы всё по справедливости.
- Вот-вот, - поддакнул Соня, - я тоже не против. Богатые мужчины пусть заводят себе гаремы. Зато если девушке мало одного парня, то она сможет пойти в ЗАГС сразу с несколькими, и никто после этого не станет обзывать её проституткой.
- Ха, да где ж ты таких парней сыщешь? - удивился Чуб. - Ни один дурак не согласится.
- Пусть не все, но некоторые согласятся. Парни тоже разные бывают.
- Ой-ой, да откуда тебе знать-то? - усмехнулся Чуб. - Как будто ты много парней повидала!
- Может, и повидала, - Соня горделиво вздёрнула носик. - А если и нет, какая разница - понятно же: люди разные, среди них всякие найдутся.
- Тоже верно, - согласился Микола, задумчивоглазо разглядывая тёмные ободки под ногтями у себя на левой руке. - Идиотов на свете хватает. Если девка богатая - то могу представить, что какие-нибудь ландухи согласятся на шару с ней окольцеваться. Только это будет редкость. А вообще с многомужеством в государственном масштабе один хрен ничего не получится. Потому что мужиков на свете меньше, даже по одному не достанется в каждые женские руки, если распределять персонально.
- Ну, нас с Сонькой это не касается - нам-то хватит, - уверенным тоном сказала Наташа. - А кикиморы и старенькие тётечки пусть идут в гаремы… Нет, ну вы подумайте: какой смысл родителям выдавать свою красивую молодую дочь замуж за многожёнца? На это могут согласиться только те, у кого товар залежался, и кто рад пристроить его хоть кому, лишь бы замуж. Ведь понятно же, что симпатичная, молодая, умная и обеспеченная девушка ни за что не пойдёт ни второй, ни третьей женой... Этот вариант для тех, кого не позвали вовремя замуж - для разных там убогеньких, толстых, никому не нужных тёток, с кучей изъянов… Или для девчонок кривеньких и страшненьких. Всем нужен хоть маленький кусочек счастья… Зато уже ни одна дура за просто так не даст женатому. Только после свадьбы! Мужик тогда не сможет отбрехаться тем, что у него есть штамп в паспорте: можно ведь ещё сколько хочешь штампов поставить! Между прочим, если появятся многожёнцы, то и нам от этого польза: останутся свободные парни, которым жён не досталось. Красивая девушка сможет себе выбрать и нескольких.
- Я так думаю, что многомужней бабе нереально справиться со своими обязанностями по семейной части, - предположил Чуб. - Разве возможно в одиночку трёх-четырёх мужиков накормить, обстирать, обгладить, обштопать и всё такое? А ночью - это до самого утра надо в постели глаз не смыкать, чтобы всем доставить удовольствие…
- Пф-ф… - насмешливо фыркнула Наташа. - До утра - это прикольно! Я только за!
- А кормить и обстирывать семью мужья будут, по очереди, - добавила Соня. - Можно установить дежурство, чтобы не обижались друг на друга.
Тут уж Чуб и Микола, не выдержав, дружно расхохотались.
- Ну, девки, это вы многовато от нас хотите, - сквозь смех выдавил из себя Микола. - На такое уж точно никто не согласится.
Потом, отсмеявшись, поинтересовался с подковыркой:
- А работать в многомужней семье - кому же?
- А всем равноправно, - не раздумывая, ответила Наташа. - Вот как сейчас.
- Но какой же тогда смысл мужьям вкалывать и состоять у вас в гаремах?
- А какой смысл сейчас работающей женщине обстирывать, обглаживать, кормить и ублажать мужа? - отбрила его Наташа. - Зато для мужчин многомужество было бы намного более удобным. Ведь легче втроём содержать и обеспечивать одну женщину, чем в одиночку кормить нескольких жён, да ещё кучу детей в придачу.
- Хм, втроём содержать одну супружницу... - Чуб наморщил лоб, как бы обдумывая столь невероятную перспективу. - Мне её жалко... Тру-у-удно будет сердяге всё это отрабатывать дома, в постели... И сколько ребятни ей придётся народить... Нет, не сдюжит. Надо постоянно ходить беременной, разве это жизнь? И для работы времени не останется. Или опять мужики должны вспахивать, деньги зарабатывая, а жинка станет дома, на печи, прохлаждаться? Нет, не годится это ваше многомужество, никакой от него пользы.
- Ну конечно, что ещё вы можете сказать, - ехидно проговорила Соня. - От многомужества, значит, пользы никакой, а от многожёнства… от него-то какая?
- Очень простая! - хлебнув водки, оживился Микола. - Вот, допустим, у меня одна жинка... Она об этом знает и выёживается, как сухарь в помойном ведре... И что мне делать в таком случае, как её воспитывать? А никак! Остаётся только подстраиваться под её выкобеньки: прыгать на задних лапках, идти у неё на поводу, уси-пуси и всё такое прочее... А теперь представь, что у меня две или три жинки. Одна из них начинает выёживаться - и что делаю я? О, это уже вопрос полегче! Вечером просто иду в спальню с другой, ласковой и покладистой... Сплю ночь, сплю неделю, сплю месяц... до тех пор, пока до первой, стропотливой, не дойдёт, что командовать парадом в гареме должен муж. Красотища!
- Не получится - с одной в спальню, - возразила Наташа. - Все жёны должны иметь равноправие. Иначе те жёны, которых ты будешь обижать, подадут на развод, они же не рабыни, как в древние века. Так что подстраиваться всё равно придётся. И на задних лапках попрыгаешь, если надо. Мы, женщины, хитрее вас.
- Это точно, - не стал спорить Микола. И пихнул Чуба локтем в бок:
- Вот ведь, гляди, в этом и есть главная женская хитрость: чуть что им надо - кричат о равноправии... А чуть что иначе - так начинают заявлять что они слабый пол...
- Согласен, - сказал Чуб. И приложился к горлышку бутылки.
- Не-е-е, не надо нам, наверное, никакого многожёнства, - неожиданно переменил своё мнение Микола. - Мы и без гаремов можем гулять, сколько душе угодно. А если много жинок - так это же страх, до чего они будут нервы нам выматывать. Особенно если сговорятся друг с дружкой. Или, наоборот, передерутся промеж собой. В общем, жизнь как на вулкане.
- Да ёщё хотят, чтобы мы работали и их всех содержали, - икнув, добавил Чуб жидким голосом.
- Ага, забоялись, - удовлетворённо заметила Наташа, забирая у Чуба из рук бутылку. - И правильно. Это вам не только удовольствия в кроватке, мальчики. Не дай бог какая-нибудь из жён останется недовольной! Тут не прокатит вариант - любимой Даше куплю машину, а старой Маше - зонтик или носовой платок... Всем - поровну! И в спальню - живая очередь. Да чтобы никаких - «устал», «не могу» или «не хочу». А как вы хотели? Женился - и вперёд!
- А я бы хотела такого мужа, чтоб и его одного для меня было много… - задумчиво проговорила Соня.
- Найдёшь ещё себе такого! - весело объявил Микола и, придвинувшись к Наташе, обнял её. - Только ведь, пока в поиске находишься, надо перепробовать как можно больше кандидатов, а то сравнивать будет не с кем. Верно я говорю, девчата?
- Фу-у-у, какой ты пошлый! - протянула Наташа; не противясь, впрочем, рукам Миколы, жадно путешествовавшим по её телу.
- Дык от пошлых всё же больше пользы, чем от каких-нибудь там ботаников, - сказал Чуб, в свою очередь, придвигаясь к Соне.
И они снова - на сей раз все вчетвером - громко рассмеялись.
…Так они болтали о разной пустопорожней ерунде. Над их головами в кронах деревьев тихо шуршали тёмной листвой любопытные воробьи. Воздух постепенно мутнел у земли и неторопливыми вкрадчивыми сумерками поднимался к небу, точно собирался растворить его в себе, а себя - в нём. А Чуб, Микола, Наташа и Соня зубоскалили и выпендривались друг перед другом, неторопливо попивая заметно потеплевшую водку. Закуски не было, поэтому к вечеру вся компания основательно захмелела. Разговоры укоротились до игривых восклицательных знаков. Микола обнимался с Наташей, а Чуб вовсю целовался с Соней, ощупывая рукой у неё под блузкой вполне приличную для малолетки грудь
Потом Микола шепнул что-то на ухо Наташе, и они встали со скамейки.
- Не будем вам мешать, развлекайтесь, - подмигнув Чубу и Соне, Микола игриво помахал им рукой. И, обняв Наташу за талию, повлёк её к автомобилю.
***
Выпитая водка и загустевшие потные сумерки располагали к активным действиям, поэтому Чуб без колебаний увлёк Соню в кусты. Та в последний момент вдруг попыталась сопротивляться - но как-то неуверенно, скорее всего, только для вида. Едва ему удалось, задрав короткую юбку, стянуть с неё трусики, как сопротивление иссякло, и чужая тёплая плоть покорно впустила его в себя...
Девчонка была неопытная и лежала под ним бревном, изредка еле слышно постанывая и получая своё скудное уличное наслаждение. Видимо, только к такому она и привыкла. Однако Чубу это было пополам; он думал исключительно о себе - а точнее, вообще ни о чём не думал, поэтому всё сделал по-быстрому. Для него сейчас, наверное, был важен даже не секс, а сам факт свободного приложения своей холостой воли к первой попавшейся представительнице женского пола. Лишь бы это не были Машка или Светка.
...Потом он натянул брюки и, подав Соне руку, помог ей подняться на ноги. Шевельнулось к ней нечто жалостливое, он и сам не понял, что это было. Предложил:
- Идём, что ли, ещё выпьем?
- Ой, я и так совсем пьяная! - захихикала его юная партнёрша. - Да и дома папик с мамиком будут ругаться, если поздно приду.
- Так ещё ведь не поздно. Ты где живёшь?
- В центре. На Линейной.
- А я - на Ленина, - сообщил Чуб и привлёк её к себе для лёгкого - как бы заключительного - поцелуя. - Видишь, нам с тобой, оказывается, даже по пути... Так и получится у нас приятное с полезным: я тебя провожу, а ты со мной немного выпьешь, ладно?
- Ладно, - легко согласилась она. - Если по пути...
Соня взяла его под руку, и они неспешным прогулочным шагом двинулись по станице. И даже, возможно, поначалу смотрелись со стороны как вполне приличная влюблённая парочка; мало ли кругом встречается таких - кому негде уединиться для постельных амуров, отчего они вхолостую нарезают круги по пыльным тротуарам... По дороге Чуб купил бутылку «Муската», следом за ней - бутылку «Кагора», а дальше он помнил уже совсем смутно: кажется, затем были пиво и джин-тоник... Единственное, в чём он был уверен - это в том, что Соню он всё же проводил до самого её дома, поскольку момент преувеличенного алкоголем страстного прощания перед её подъездом оказался как раз последним более или менее различимым в его памяти. Во всём последующем Чуб очень сомневался. Так, например, он затруднялся решить: эротическая сцена с какой-то малогабаритной дамой под кустом сирени, перед незнакомой калиткой, - было такое на самом деле или привиделось? Или это оказалась всё та же Соня? Но тогда откуда она взялась?
Короче говоря, жизнь снова стала наливаться молодыми красками и удовольствиями.
Однако данные её качества распространялись, к сожалению, лишь до тех пределов, которые способна охватить память. А Чуб абсолютно не представлял себе, каким образом он добрался до родительского дома. И в котором часу - этого он тоже не мог вспомнить. Что уж тут поделать, если помимо его воли получился такой непредвиденный кратковременный провал в гладком течении событий. Не в первый раз; с кем не бывает...
***
Очнулся Чуб утром с чувством бреда, столь тщательно перемешанного с реальной действительностью, что открывать глаза навстречу чему бы то ни было не имело ни малейшего смысла.
Точней, его с трудом разбудили мать с отцом, поливая холодной водой из железной кружки и в два голоса укоризненно выкрикивая, что он опаздывает на работу.
Чуб с трудом разлепил тяжёлые веки:
- Всё, встаю-встаю, хватит! - решительно прохрипел он, подняв голову с основательно подмоченной подушки.
Но предки, не доверяя его словам, продолжали щедро брызгать водой, пока Чуб не вскочил на ноги.
Когда батя и мать, наконец, удалились, он шагнул к зеркалу... Оттуда на него глянуло вымазанное ярко-алой помадой опухшее хлебало. Вот до чего пьянка доводит, прямо фильм ужасов.
Как нередко случается с похмелья, голова разбухла от перекатывавшейся в ней боли. Воспоминания вчерашнего вечера растекались по неровностям памяти жидким месивом, в котором было трудно обнаружить что-нибудь крепкомясое, питательное для расшатанного алкоголем самоуважения. Мысли медлительно тёрлись друг о друга боками и пропадали в недостаточности близкой мутноты, подобно скользким рыбам, не поддающимся ловле голыми руками.
Впрочем, не только мозговые извилины - руки и ноги тоже с трудом подчинялись Чубу. Шевелить конечностями было так нелегко, будто к ним незаметно приторочили тяжеленные гири, а то и блины от штанги.
Чуб долго, согнувшись над умывальником, плескал себе в лицо холодной водой, но от этого легче не становилось. Тогда он тщательно смыл со щёк, лба и шеи трудноизводимые остатки вчерашней помады; наскоро почистил зубы, чтобы перебить запах перегара изо рта; насухо вытер лицо свежим вафельным полотенцем. И, уставившись в зеркало, несколько секунд сомневался: бриться или нет? Решил всё-таки не бриться, поберечь силы для дальнейшей жизни в течение дня. После чего сердито улыбнулся своему отражению в зеркале, точно предполагал услышать от него какую-нибудь обидную мысль; и, состроив издевательскую рожу, молча сунул отражению под нос дулю.
Теперь можно было с успокоенной совестью идти к накрытому столу, за которым уже сидели, дожидаясь его, недовольные пенсюки.
Тошнота подступала к горлу, потому завтракать не хотелось. Стараясь пропускать мимо ушей батину буркотню, Чуб с крепкими звуками похлебал горячего чаю и поскорее отправился вон со двора.
***
На заводе его встретила разъярённая Светка:
- Что ж это такое, Коль? Ты же обещал сразу после ЗАГСа прийти ко мне. Ведь сам знаешь, как я волновалась!
- Не сердись, - он поморщился, потому что от всяких громких звуков голова начинала болеть сильнее прежнего. - Ну, понимаешь, зашёл к родителям. Батя захотел отметить, выставил на стол самогонку. Не мог я отказаться. Всё-таки приятное событие - развод, как не обмыть.
- Ой ли? - засомневалась Светка. - Прямо так с отцом и обмывал?
- С отцом, а то с кем же, - сделал Чуб честные глаза.
- И с матерью?
- Ну… и с матерью… немного.
- Не врёшь, Колюнечка? - не отставала любовница.
- Да с чего же мне врать-то?
- Так ведь родители, насколько я помню, не одобряли твой развод. Ты мне сам об этом говорил.
- То сначала не одобряли, - продолжал выкручиваться Чуб. - А теперь, разобравшись по-справедливому, уже начинают помаленьку одобрять... Я ж им - сын родной, они всегда на моей стороне будут.
- Это хорошо, - смягчилась Светка. - А про нас с тобой они не спрашивают? Например, собираемся ли мы расписаться?
- Нет, не спрашивают.
- Ну, ничего. Им, наверное, нужно ещё какое-то время - привыкнуть к тому, что ты теперь холостой.
- Точно. Пусть привыкнут... Некуда нам торопиться.
- Сегодня у меня будешь ночевать?
- У тебя.
- Вот и хорошо. Достану из кладовки домашнего вина, у меня там ещё две бутылки осталось - отметишь и со мной свой развод. Может быть, для меня это тоже праздник.
- Конечно, - с готовностью согласился он. - И для тебя праздник, и для меня тоже.
- Теперь никто не помешает нам быть вместе. Ох, Коля, если б ты только знал, как я рада!
- А чего ж не знать. Знаю.
- И ты рад?
- Спрашиваешь. Ещё как рад.
- Что-то, я гляжу, глаза у тебя не больно весёлые.
- Это потому что голова раскалывается. С бодуна ведь, Светк… Да не смотри ты на меня так. Рад я, рад - может, ещё побольше твоего!
- Нет, я всё равно сильнее рада. Даже не спорь.
- Это почему же сильнее?
- Потому что ты теперь - только мой. И я больше ни с кем не буду тебя делить… Ты же не станешь мне изменять?
- Не-а, не стану.
- А если станешь, то… я даже не знаю, что с тобой сделаю. Убью, наверное!
- Да ладно тебе, Свет, перестань выдумывать всякие глупости.
- Хорошо, не буду… Так, - она напустила на себя строгий вид, - значит, сегодня после смены идём ко мне - праздновать. Теперь ты - мой, и я буду делать с тобой всё, что захочу, понял?
- Понял-понял.
И они, улыбнувшись друг другу, разошлись по своим рабочим местам.
Чуб вяло подивился Светкиной интуиции: ведь почуяла каким-то тайным органом, уловила незримой женской антенной его вчерашнюю измену! Впрочем, ему вполне удалось усыпить подозрения своей любовницы: уже через несколько минут Светка весело напевала какой-то попсовый мотивчик, споро перебирая яблоки на конвейере и явно не думая ни о чём отрицательном…
Вот и прекрасно.
Тем более что полновесной изменой своё приключение с малолеткой Соней Чуб не считал. Всего лишь небольшое одноразовое удовольствие, оставившее в памяти тёплый след; из-за такого пустяка получить скандал было бы обидно.
***
С похмелья Чуба клонило в сон, с которым он боролся из последних сил, но всё равно клевал носом и один раз даже чуть не свалился в ёмкость с яблоками. В теле ощущалась невероятная слабость. Он не мог дождаться конца смены, непрестанно бегал пить воду и жрал яблоки, выбирая сорта послаще... Вдобавок из-за проклятых яблок у него после обеда вышла мучительная изжога плюс невменяемое расстройство желудка.
Этот день показался ему невыносимо длинным.
Зато вечером Светка накрыла праздничный стол - с корейской морковью, салатом из крабовых палочек и испечённым вчера яблочным пирогом. Была она в приподнятом настроении - весёлая и ласковая. Не скрывала своего торжества. Слабое виноградное вино «поправило» Чуба: он продержался ещё часа полтора, понемногу закусывая и по мере возможности поддерживая жизнерадостную Светкину болтовню.
Однако, едва добравшись до постели, он всё-таки моментально вырубился. Даже не притронувшись к Светке.
Такое у них случилось впервые.
Впрочем, Чуб не успел этого понять по причине скоропостижных сумерек по всему мозговому пространству.
Светка, как ни странно, не обиделась на него за подобное поведение. Поскольку её переполняли мысли относительно казавшегося всё более вероятным собственного замужества; ведь именно об этом в конечном счёте мечтает каждая женщина - от самой порядочной передовицы производства до распоследней профуры...
ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ
Дальнейшие дни не отличались особенным разнообразием. После работы Чуб и Светлана обычно смотрели телевизор, понемногу боролись с сорняками в огороде, ходили загорать на речку или просто со скуки прогуливались по улицам.
На завод Чуб отправлялся каждый новый день всё с меньшей охотой. Он бы давно уже с удовольствием покинул опостылевший конвейер, если б не постоянные жалобы Светки на недостаток денег. Лишь благодаря понуканиям подруги желание трудиться продолжало тлеть в нём с интенсивностью волглой тряпки.
В принципе, если б не работа, Чуб вообще мог бы без особенных угрызений самолюбия пролежать всю свою жизнь на кровати, лишь изредка принимая вертикальное положение для того, чтобы размять ноги и отправить неотложные естественные необходимости. При условии, конечно, что вместе с ним в этом постельном мире также обреталась бы душевная компания - как минимум, в одном женском образе. Впрочем, можно и числом поболее.
А регулярная забота о хлебе насущном и вообще борьба за существование представлялись Чубу нелепыми именно потому, что от них было некуда деться. Вот если б у человека имелся свободный выбор, тогда совсем другое дело: кому нравится - может работать в своё удовольствие, а кому больше по душе праздное ничегонеделанье - отдыхай себе на здоровье! Но такого счастливого устройства в обществе Чубу, вероятно, никогда не дождаться. Жизнь сшита суровыми нитками разных вынужденных обязанностей; и в ответ на любые притязания - неважно, справедливые или не очень - она может дать такой жестокий отпор, что мало не покажется; самый ярый непослушник смирится и начнёт трудиться наравне с прочими людьми… В любом случае Чуб не испытывал желания бессмысленно мельтешить среди чуждых ему движений времени и напрасных событий, от которых - сразу и не поймёшь, чего больше: вреда или пользы. Напрасного риска он не понимал, оттого ему не приходилось испытывать существенного умственного напряжения при обуздании своих чрезмерных претензий к текущей линии существования. Соответственно, работу на консервном заводе Чуб держал в мыслях как неизбежность и менять её в обозримом грядущем не предполагал.
Разумеется, ни у одного человека не бывает так, чтобы каждый день он испытывал полное удовлетворение собой. И Чуб в данном отношении не являлся исключением. Как у любого мыслящего существа, его желания бежали далеко впереди реальных возможностей. Иногда ему вообще казалось, что он всё делает неправильно; с разных сторон ему мерещились какие-то ошибки, просчёты и несоразмерности. Однако это случалось крайне редко, да и проходило едва ли не быстрее, чем проходит похмельная сухость в голове после первой бутылки пива. Он понимал: внутрь своего ума заглядывать бессмысленно, поскольку ничего нового там отыскать невозможно. А выискивать неясности и подозрения снаружи тем более казалось нелепым. И Чуб не выискивал, отдавшись течению простых событий, из которых состоит повседневное бытование любого человека. Не надо рваться в заоблачные дали. Не надо вообще никуда рваться. Всего достаточно и здесь, рядом, под руками и под ногами.
Прежде, в ребяческие годы, Чуб нередко ощущал себя чужеродным элементом в текущем времени своего проживания. Вот если б ему выпало появиться на свет в рыцарскую или, на худой конец, в гусарскую эпоху - тогда мог нарисоваться совсем иной коленкор, и его судьба наверняка сложилась бы гораздо увлекательнее и счастливее. А ещё он согласился бы прожить свой век старинным казаком или пиратом, среди приключений, награбленных драгоценностей и взятых в рабство полонянок иностранного происхождения. Чем плохо? Ничем! Весело и красиво… Но всё это крутилось в голове у Чуба лишь в малорослом возрасте. С тех пор годы и события практической действительности обтесали его самосознание до приемлемого калибра, и он научился сдерживать себя. В последние четыре или пять лет у него в мыслях не появлялось и тени сожаления из-за несбыточности прежних несоразмерных фантазий. Теперь Чуб желал подчиняться исключительно своему взрослому уму и планировал продолжать стоять на единой с окружающим обществом платформе - пусть с краю, но обеими ногами, плотно и несдвигаемо, до самого последнего вздоха. Хитрое зерно этого желания заключалось в том, что для его осуществления требовалось минимальное приложение сил, а значит, можно было не растрачивать себя попусту.
В упомянутом ключе, без напрасных движений - если не считать работы на консервном заводе - протекало прежнее существование Чуба, совместное с Машкой. Приблизительно в таком же наклоне, пусть и после небольшой встряски, продолжилось его новое бытьё, теперь уже рядом со Светкой. Словом, обижаться на судьбу не приходилось.
Правда, нет-нет да и возникало смутное ощущение недостаточности. Будто всего хватает, но чего-то ещё должно хотеться - однако позабылось, чего именно, и никак не вспомнить. Глупо? Конечно, глупо. Чуб понимал это и не собирался терзать себя пустопорожними сомнениями и придумками на отсутствующем фундаменте. От добра добра не ищут, как говорится. Ведь на свете есть немало людей, у которых складывается гораздо хуже. А вот тех, у кого результаты жизнедеятельности богаче и цветастее - по пальцам пересчитать. Но их, удачливых кандидатов для чужих завидок, Чуб никогда не наблюдал вблизи - только по телевизору да на предвыборных плакатах. Зато малодостаточные личности окружали его на каждом шагу. Порой по их части случался натуральный перебор: выйдут Чуб и Светка прогуляться на свежем воздухе, а навстречу им, как из рога изобилия, - то синюшные пьяндалыги, стреляющие на бутылку, то закутанные в чёрные платки старухи, собирающие «на храм», то мамашки с младенцами и привешенными к груди табличками насчёт необходимости срочной операции, то цыганки разбойного вида, настаивающие на немедленном гадании, то отставшие от автобуса и внезапно обворованные граждане невразумительной национальности, то просто закутанные в лохмотья человеческие фигуры с нахально протянутыми для подачки ладонями или с красноречивыми жестяными банками, картонными коробками и засаленными шляпами для дармовой мелочи… В один такой момент, утомившись от наскоков чумазых мальцов с приставучими голосами, обоссанных тёток с побитыми харями, дедов на костылях и тому подобной публики, Светка раздражённо выстонала Чубу в ухо:
- Как они все меня достали, Коля! То ли день сегодня попрошайный, то ли бомжей на улице стало больше, чем прежде - это же что творится: почти на каждом углу подстерегают дармоеды!
- День, вроде бы, простой, как обычно, - пожал плечами Чуб. - А народа попрошайного расплодилось, точно ты говоришь. Так ведь это вымогание - чистый бизнес. А зарабатывает каждый из них, наверное, раз в сто поболее, чем мы с тобой, вместе взятые. Я ни разу в жизни никому не подавал и не собираюсь.
- А я подавала. Два раза.
- Когда? Не помню таких случаев.
- Давно. Мы с тобой ещё не были знакомы... Знаешь, некоторые старушки прямо в магазине просят на пропитание. Ну, одной я купила куриный окорочок, другой - половинку хлеба. А если хотят денег - не даю. Правда, несколько раз предлагала таким «голодающим» купить хлебушка - но они сразу шарахались от меня и начинали выискивать следующую добродетельшу, у кого можно попрошайничать.
- Вот видишь: бизнес, всем известно. А для тех, кто подаёт - это способ почувствовать себя хорошими за сравнительно некрупные деньги. Тоже польза, если кому нравится. Но по мне - так лучше себя плохим чувствовать, чем дурнем облапошенным!
- Я заметила: некоторые, когда им не дашь мелочи, отходят и бормочут что-то себе под нос. Фиг его знает: может, это проклятия! Обидно, да? Мы ведь никаких несчастий им не причиняли, к краю беды не подталкивали. А они проклинают! За что? За то, что денег не подаём? Так нам, между прочим, приходится их зарабатывать, с неба никому в карманы не наваливается!
- Да не бойся, Свет. Даже если проклинают - что ж теперь? Начнёшь каждому подавать - тогда только на них станешь работать, а всё равно будет мало!
- Это правда… А вообще противно смотреть, когда подходит опустившийся мужик и принимается канючить: «Да-а-айте десять рублей...» И с виду - здоровый, нормальный дядька, на таком пахать и пахать! Просто заросший, немытый... Ишь, на бутылку ему не хватает! Такому ни за что денег не дам… Ещё не люблю тех, которые прикидываются инвалидами чеченской войны. Или афганской. Ну, вообще - ветеранами. Нехорошо на чужой беде добывать себе средства.
- Эти ещё ничего. Цыгане - вот кто хуже всех: ну липучки же, хрен отвяжешься, прямо чуть не за руки хватают! И ещё противно глядеть на певцов, которые брынькают на гитарах и блеют, как козлы, а потом заради них к тебе бросается девчонка с кепкой: «Помоги-и-ите молодым тала-а-антам!» Тоже мне, таланты, блин. Ни петь как следует, ни играть не умеют… Надавать бы им по мордасам совковой лопатой, чтоб знали!
Проговорив это, Чуб секунду подумал и рассмеялся:
- Вот если бы пьяные старухи или деды на костылях мне спели и станцевали - я б, может, и подал им ради прикола… Или не подал бы, смотря по настроению.
- Это ты, Коля, через край сказал. Нельзя издеваться. Всё-таки люди идут христарадничать не от хорошей жизни. И не каждый сумеет стоять с протянутой рукой, тут надо сильно переступить через себя, чтобы решиться, даже если это и пропойца конченый. Разве пропойца лишён простых человеческих чувств? Нет, хоть немного стыда, мне кажется, есть в каждом. Да и старухи не всегда пьяницы, некоторые попрошайничают от бедности. Отдали свою молодость государству, а оно развалилось - вот и стоят теперь перед прилавком: худющие, плохо одетые, пересчитывают в кошельке последние копеечки, прикидывая, хватит ли на хлебушек… Вряд ли они, когда были молодыми и здоровыми, представляли, что государство их так обманет. Был случай, когда я не подала одному деду, сказала ему что надо идти работать, а рядом стояла женщина - она подала, но не деньгами, а купила ему банку рыбных консервов. Так дедок взял её дрожащими руками и заплакал, ему ведь отказывали все подряд, а он, оказывается, и вправду был голодный… Вот тогда я пожалела, что не дала денег хоть немного.
- Но в других случаях не жалела?
- Не-а, в других случаях у всех были сытые ряхи. Или пропитые. Да я вообще думаю, что попрошайки, разные там нищие и бомжи - это люди, которым просто не хочется работать. А инвалидами они становятся уже когда бездомничают: отмораживают ноги, если засыпают, пьяные, на морозе или ещё какие повреждения получают и не лечатся... Их, конечно, тоже немного жалко, но ведь они сами доводят себя до такого!
- Ну, а какая нам с тобой разница, что у них и почему. Если им нравится так жить - пускай себе живут. А если не нравится - тоже голый номер об этом думать: всё равно ничего не переменишь. Мне они по барабану, достаточно и своих проблем приключается.
- Тю! Откуда у тебя проблемы, Коля? Живём нормально: крыша над головой есть, сыты-одеты…
- Так я же не о сейчасном времени говорю, а - в принципе рассуждаю, - пояснил Чуб. - Случались раньше проблемы по мелочи. Могут и потом начаться. Разве кто уверен назвать себя застрахованным от будущего?
- От тюрьмы и сумы нет застрахованных, мудрые всё-таки бывают пословицы, - кивнула Светка и чуть покрепче сжала его локоть, словно пытаясь скрытным способом заверить в своей обязательной поддержке при возможных катаклизмах. - Человек иногда живёт много лет в благополучии, а потом - раз! - и скатывается в яму… Прошлой зимой ехала я в автобусе, а на остановке в салон зашла бомжиха, которую я часто вижу на базаре. Правда, трезвая с утра. Было очень холодно в тот день, а она - в легком ситцевом халатике и в мужских босоножках… Поздоровалась с дядечкой приличного вида. Тот её, значит, поспрашивал, как дети, каково её здоровьечко, где она живёт-обитает, и тому подобное. Несколько раз по ходу разговора советовал много не пить, чтобы с нетрезвых глаз не замёрзнуть на улице до смерти… Потом тётка вышла на остановке. А дядечке, видать, сделалось неудобно перед людьми из-за того, что он общался с такой пассажиркой - и он начал рассказывать ехавшим рядом с ним об этой несчастной. Что она раньше работала в школе, учила двух его детей и жила по соседству. У неё тоже дети, и она нормальной была, скромной, пока вдруг не заболела головой: стала временами забывать себя, терялась на улице, один раз по слабоумности устроила пожар в квартире, просто беда. Муж потерпел-потерпел, да и выгнал её за порог… А на улице мужички бродячие пригрели по подвалам да чердакам, научили пить и всё остальное… Самое, что меня поразило: бомжиха говорила с дядечкой культурно, без единого матюка, и всё время извинялась ни за что ни про что - тоже, как я поняла, стеснялась своего вида… Хотя я самолично много раз видела её на базаре - всегда пьяную… Вот судьба какая. И разве ж могла угадать бедная училка, что ей на голову свалится такая неудачная болезнь? И что муж выгонит её на четыре стороны?
- Ну, на голову заплохеть - это ещё полбеды: пускай все со стороны видят, что ты дурак, но сам-то не понимаешь о своей хворости, зато нигде ничего не болит, - житейским голосом рассудил Чуб. - А у бездомовного народа с реальными болячками, конечно, дело хреноватое. Даже если подыхаешь, никто лечить не подумает. Я видел своими глазами, как милицейский патруль привёз в нашу районную больницу оборванного бомжару, который корчился и орал как резаный. Так врачебные хари его отказались принять. Я как раз шёл мимо, а один из мусоров оказался знакомым пацаном: учился со мной в параллельном классе. Ну, постояли, покурили. Бомжок постепенно орать устал, из больницы больше никто не выглянул, мусора положили его под дверь и укатили.
- А дальше-то что было с ним?
- Дальше я не видел, ушёл. Но представить легко: или оклемался и уполз, или отбросил копыта, а врачи свезли втихую на помойку…
- Не дай бог никому такого… А вообще, мне кажется, бомжу со стажем вернуться к нормальной жизни трудно. Человек ведь в любых условиях обвыкается, даже в самых животных, и потом не может отучиться. Зачем ему работать, если он уже приспособился выпрашивать мелочь и рыться в помойках? Это ему уже легче, чем работать.
- Да какие помойки, Света, ты не путай: те, которые попрошайничают, сроду на помойку не пойдут, у них твёрдый заработок. Недавно видел: сидит лахудра под магазином, руку протягивает. А сразу за углом, под куширьками, повыброшенная мелочь - от десяти до пятидесяти копеек: это лахудра зажралась, такая монета ей слишком маленькая, вот она тишком и вышвыривает, избавляется.
- Что, правда? Прямо вышвыривает?
- А какой смысл мне брехать, Свет… Или, вот, позавчерашним вечером иду за сигаретами в магазин, который рядом с твоим домом. Гляжу: сидит на ступеньках дедок, внагляк курит, попрошая милостыню, а из кармана у него выглядывает пачка «Парламента», ё моё! Так захотелось ему съездить с ноги по сопелке! Но удержался, конечно…
- И правильно, что удержался… Но, знаешь, всё-таки есть и настоящие нищие. Хотя среди тех, которые настоящие, не каждый идёт просить милостыню. Иные перебиваются кое-как, полуголодно. Да и без крыши над головой - представь, что за жизнь. Летом ещё так-сяк, а зимой? Я иногда проведываю свою тётку, она живёт в пятиэтажке. В последний раз была у неё этой зимой. Захожу в подъезд, а там бородатый бродяга спит на каком-то затруханном матрасе: видать, принёс его с помойки. Ну, я удивилась, рассказала тётке. А она, такая, мне и говорит: «Уже с месяц, как поселился здесь этот приблуда, прямо не знаем, что с ним делать, не выгонять же на мороз. В квартиру к себе его, конечно, никто не допускает, но жалость имеют: выносят сиромахе - кто миску борща, кто краюху хлеба, а кто и колбасы, слегка подплесневелой, Да бродяга, если по правде, не сильно мешает в подъезде: он не воняет, культурный, со своей постельной принадлежностью и одет более-менее чисто. Просто всем жильцам нервно каждый день мимо него прохаживать и вспоминать про чужую невзгоду…»
- Если им нервно, то нечего пожалельщиков из себя корчить: пусть выгоняют на улицу, не век же ему обретаться в подъезде, - усмехнулся Чуб. - А кому охота душевным считаться - тот может, в самом деле, запустить его к себе в квартиру! Интересно мне было бы поглядеть на таких добродеев.
- Ага, помню, у моей школьной подруги родители вот так приютили зимой бомжиху: дали поесть, пустили переночевать, потому что на улице гудела метель… Тётка наелась от пуза, отогрелась, сменила свои оборванные гуньки на более приличные шмотки, которые ей преподнесли по добрости сердечной родители подруги. А ночью, когда все спали, обокрала хату: вытащила из шкафа деньги, которые были спрятаны под стопкой с бельём, собрала хозяйские золотые украшения да ещё прихватизировала два сотовых телефона. И завеялась, ищи ветра в поле!
- Мне бы кто дал на халяву что-нибудь, хоть малость какую. Хрен дождёшься! А этим прилипалам выделяют, обидно. Одного кадра видел, прямо смех. Сидит на автостанции с картонной коробкой и орёт вполглотки - примерно так: «Да подайте же кто-нибудь, Христа ради! Суки грёбаные, чё нищему денег жалеете! Гады! Козлы вонючие! Подайте, я вам, падлюкам, говорю!» И что ты думаешь? Люди мимоходяче кривили хари, но в коробочку ему исправно подкидывали мелочь. Во как!
- Да, смешной попрошайка.
- А бывает, что и совсем молодые попадаются. Иду недавно по Красной, подступает ко мне нормальная с виду девчонка, просит несколько рублей - говорит: мол, не хватает ей то ли на автобус, то ли на пирожок. Вот ей-то я и дал сдуру, бес попутал. Так она едва отошла от меня - сразу к ней из-за угла выскочил хахаль: тоже, как она, молодой пацанчик - наверное, и в армии ещё не служивший. А одеты оба прилично, не бомжаки. Экая молодёжь пошла! Наверное, сшибали себе на развлечения: может, на пиво, там, или на киношку...
- А я тоже видела: сидит на Красной дивчинка цыганского вида с маленьким ребёночком на руках, попрошайничает. Потом раздаётся звонок. Она достаёт из-под своих юбок сотовый телефон и начинает разговаривать. А сотик, между прочим, не какой-нибудь дешёвый - очень даже богатого вида мобилка…
Продолжая разговаривать подобным образом, Чуб и Светка воротились домой, дабы отвязаться от ничтожных личностей, досаждавших им на улице.
…У каждого своя жизнь, всех рядом не поставишь, чтобы уравнять под одну планку. Оттого количество несчастливого народа в мире останется неизменным; бесполезно даже вспоминать о нём, затемняя своё настроение. Так думалось Чубу. Хотя не исключал он и другой вероятности - что некоторые из бомжей и побирушек считают свою вольную судьбу гораздо более увлекательной и богатой красками, нежели сравнительно прямое существование обыкновенных людей наподобие Чуба, Светки и прочих, равнозначных в приблизительном выражении общепринятых несвобод и обязанностей личного порядка… Это предположение не казалось Чубу чрезмерно удивительным. Напротив, оно даже несколько успокаивало, поскольку позволяло представить несуществующий, но от этого не делающийся менее желательным баланс человеческих промыслов в масштабах всего планетного шара, а может быть и далее того.
***
По выходным Чуб и Светка несколько раз ездили в город. Там - в Чистяковской роще и на «Солнечном острове» - они катались на каруселях, пили пиво и ели мороженое. Забрели в кинотеатр «Семь звёзд» на дневной сеанс, посмотрели старый фильм «Титаник». Светка была от него в восторге, даже сопровождала некоторые кадры лёгкой сочувственной слезой. Чубу, напротив, фильм не понравился - скорее всего из-за Леонардо Ди Каприо, который, по его мнению, сильно смахивал на прилизанного педика.
Чуб вообще малость недолюбливал артистов и политиков, хотя одновременно и немного завидовал им. В принципе, это было легко и необременительно - завидовать отдалённым знаменитостям. Повсеместно сверкающие лучи славы представлялись ему малоинтересными, ибо он не понимал, какой от них прок. А вот тяжеловесный груз материального достатка казался весьма привлекательным, хотя и слабодостижимым законными методами.
Ещё Чуб и Светка любили вместе посещать магазины. Само собой, ходили не лишь бы в какие заурядные места. Их привлекали большие супермаркеты. Вместе с торопливо-пустоглазыми толпами неистребимых покупателей они просовывались через большие карусельные лопасти из стекла, медленно вертевшиеся на входе в каждое из упомянутых заведений - и, глазея на разнообразные товары в пёстро-блёстких упаковках, бродили между битком набитых витрин и не менее богатых стеллажей с продуктами и промтоварами. Беспокупочно, чисто ради интереса полюбопытствовать и удовлетворить чувство прекрасного... Зато в секс-шопе Чуб не удержался и, преодолев смущение, купил изготовленный из резины мужской половой член гигантских размеров. Когда приобретение было спрятано в сумку, и они вышли на улицу, Светка сказала:
- Коля, ведь ни уму, ни сердцу! Ну, спрашивается, зачем ты на эту фиговину столько денег истратил? Считай, выкинул на ветер!
- Ничего себе фиговина, - вытянул губы Чуб, стараясь убрать из своего тона хитрую подковырку, а на лицо напустить неопределённую кривизну вместо выражения настоятельного выжидания. - Ты разве много таких размеров в своей жизни видала, Свет?
- Да при чём здесь размер? Это ведь не жизнь, где размер имеет значение. А игрушка - она и есть игрушка.
- Ты не понимаешь. Вот приедем домой, положим на самом видном месте - и пусть себе лежит, словно сувенир. Представь, как станут удивляться все, кто будут заходить к нам в гости, особенно девчата!
- Ладно, купил так купил, денег назад не вернёшь, - раздумала Светка развивать материальный вопрос. И пошутила:
- Так уж и быть: чтобы не пропадать добру… когда тебя рядом со мною не будет - стану на него смотреть и тебя вспоминать.
- Это пожалуйста, - согласился Чуб.
Шутка шуткой, но Светкины слова польстили его мужскому самолюбию…
***
Имела Светлана, помимо своих положительных сторон, также одну странность, хоть и не приносившую физических убытков или материальных хлопот, но достаточно заметную, чтобы не оставить себя без внимания. Она любила плакать во сне. Прямо в мокрядь обливалась слезами по ночам, получая от этого ни с чем не сравнимое удовольствие. Поначалу Чуб, просыпаясь попить воды или сходить в нужник по скромной надобности, нешуточно пугался молчаливых слёз своей подруги, будил её и пытался выяснить причину. Однако Светка только хлопала глазами и застигнуто шмыгала носом. Дать объяснений она не могла, поскольку абсолютно ничего не помнила, кроме прерванного наслаждения…
Через недолгое время Чуб притерпелся и перестал обращать внимание на беспричинное слёзное пристрастие своей теперешней спутницы жизни. Решил, что раз настоящей беды нет, то и волноваться глупо: слёзы - это всего лишь вода, их можно и не экономить.
Зато по утрам Светка умела вспомнить иное, совершенно не касавшееся ни её ночных слёз, ни, тем более, действительного существа окружавшей их обоих мутной станичной жизни. Пробудившись, она рассказывала Чубу свои сны. Которые, как правило, были похожими на телевизионные ужастики и возникали в её голове исключительно под утро, за считанные секунды.
- О боже, Коля, сегодня мне отец приснился! - объявляла, например, она ещё в постели, с тёплым трепетом прижимаясь к его груди.
- Ну и что тут такого? - вяло отзывался Чуб, пытаясь сохранить остатки ночной темноты в своём сознании. - Подумаешь, большая невидальщина.
- Нет, он мне очень нехорошо приснился.
- Как это? Голышом?
- Хуже.
- В гробу, что ли?
- Нет, в гробу я его и так видела, когда хоронили… А тут снится, будто выхожу я во двор, а он висит на яблоне - ну, на той, что возле забора. Да не просто повешенный, а весь насквозь проткнутый какими-то железными штырями наподобие блестящих арматурин… Но это ещё не самое страшное… Я стою, вся оцепеневшая, и тут вдруг открывается калитка, и во двор входишь ты! И - о, это просто кошмар! - начинаешь грызть его ногу! Да с таким аппетитом, аж причмокиваешь. А кровь из его ноги так и хлещет! Слава богу, тут я проснулась. Открыла глаза и всё ещё не понимаю: а был ли это сон? И только услышав твой голос, поняла: фу-у-ух, приснилось...
Посещали Светку сны и попроще. Впрочем, они тоже заключали в себе образы малоприятные, не добавлявшие ей положительного заряда к началу дня.
- Нет, ну почему мне вечно снится всякая гадость? - сокрушалась она.
- А что такое? - деликатно интересовался Чуб.
- Да муж приснился, - с некоторой виноватостью в голосе признавалась Светка. - Бывший, он мне даже теперь настроение портит... Как будто лежу я в кровати, и вдруг открывается окно, и со двора на подоконник влезает человек без лица. Без единого звука спрыгивает на пол и подходит ко мне... Но это только во сне он в таком виде, а на самом деле я знаю, что заявился козлина мой бывший, и лицо ему недавно стёрли наждачкой… Темно, холодно, страшно… А он ещё протягивает ко мне руки, и в каждой руке - по ножу. И говорит - тихо-тихо так: «Убей меня, Светочка! Ну пожалуйста, ты же мне обещала!» А я хочу ответить, что не обещала этому уроду ничего подобного, но губы у меня словно пристыли друг к дружке, и рот не открывается, представь!
В общем, каждое утро Чуба ожидал новый рассказ. После коего Светка доставала из тумбочки книжку-сонник и старательно разгадывала, что могла сулить ей в ближайшем будущем свежеприснившаяся мура. А Чуб тем временем снова задрёмывал. И ему до самого завтрака снились разные эротические картинки, перетекавшие в кошмары, которые он потом не мог вспомнить; как ни старался - лишь дивился тому, что красота и безобразие способны воплощаться в самых неожиданных местах, даже в спящем мозгу, легко замещая друг друга, а то и вовсе перемешиваясь в единое целое, нерасторжимое, приятное, жуткое, ускользавшее…
А самое постоянное, что было у Светки по утрам - это гимнастика. Обязательно, даже если опаздывала на завод, она делала разные упражнения. Недолго, минут пять-десять, когда как. Совершала наклоны, доставая кончиками пальцев до пола, задирала ноги выше головы, крутила в воздухе руками и туловищем. Пыталась и Чуба втянуть в здоровый образ жизни, но он отмахивался:
- Я в армии достаточно назанимался зарядкой. Одних маршбросков - если вместе поскладывать - хватит, чтобы всю страну обрисовать по кругу.
Так и не получилось у них в данном вопросе взаимопонимания. Впрочем, ни Чуб, ни Светка не видели в том существенного затемнения моральной атмосферы. Каждый остался при своём, ничего страшного.
***
Поначалу Чуб регулярно впадал в подозрительность, пытаясь выспросить у Светки не только об интимных моментах. случавшихся у неё с прежним супругом, но и обо всех её бывших любовниках, а также о максимально достоверных её эротических мыслях и фантазиях - как в чужую, так и в свою собственную сторону. Однако Светка в ответ начинала по-женски скандалить со слезами и медленными обмороками; это отнимало время и нервы, но не приносило сколько-нибудь весомого удовлетворения. В конце концов, Чуб устал тратить силы на разговоры с нулевым результатом и прекратил упорствовать в своих расспросах.
Как-то раз в отсутствие Светки, решив ради любопытства покопаться в её вещах, Чуб обнаружил в кладовке, под картонным ящиком со старой обувью, толстую амбарную книгу, на которой значилось интригующе выведенное оранжевым фломастером: «Мой интимный дневник». Он было обрадовался, понадеявшись, что сможет лёгким способом выведать разные сокровенности из прошлого своей новой спутницы жизни. Но, полистав пожелтевшие от времени страницы, быстро убедился, что слово «интимный» употреблено здесь безо всякого смысла, просто ради красного словца. Ничего компрометирующего в дневнике не содержалось; он был заполнен неумелыми рисунками красоток в пышных старинных платьях, скупо-отрывочными текстами, излагавшими малозначительное бытопровождение ученицы начальных классов, а также умеренно-похабными частушками, детскими страшилками и переписанными - то ли из книг, то ли у подружек - любовными стихотворениями русских классиков. С середины дневника стали попадаться ещё и вклеенные вырезки из женских журналов - все были похожими друг на друга и сводились к одному: как женщине сподручнее командовать глупыми животными в мужском образе. Приблизительно в таком духе:
«Мужчины всегда совершенно уверены в своем духовном и физическом превосходстве над нами. Но, по сути, любой мужчина - это всего лишь большой ребенок, не способный ступить и шагу без нашей помощи. Вот, например, ему надо пришить пуговицу... Или помыть посуду... Или купить - неважно: галстук, пиджак, туфли, наконец... Перед лицом этих пустяковых проблем он тотчас превращается в кретина-второгодника из школы для умственно отсталых ребятишек…
Считая себя существами высшего порядка, мужчины имеют обыкновение оправдывать свою неряшливость и лень врожденным презрением к низким материям. Походы по магазинам, грязная посуда и оторванные пуговицы мешают им вершить великие дела: открывать законы мироздания, двигать вперёд технический прогресс, а также читать газеты, часами зависать в интернет-чатах, смотреть по видику порнушку, ходить на футбольные матчи и пить с дружками пиво.
Нам же они снисходительно предоставляют возможность заботиться о себе, любимых: стирать им рубашки и носки, пылесосить ковры, кормить их с ложечки и вытирать у них под носом. И столь ярко выраженная инфантильность, как ни странно, не наносит ущерба их пресловутой мужественности.
Нет уж, подруги, не позволяйте этим лодырям садиться себе на шеи! Будьте начеку с самого начала, с «цветочно-конфетного» периода ухаживаний! Они прекрасно всё умеют: и стирать рубашки, и гладить брюки, и пришивать пуговицы, и мыть посуду. Они просто отчаянно изворотливы и коварны. Эти животные способны на любые хитрости и авантюры, лишь бы добиться своего: заманить вас в свои холостяцкие берлоги в качестве приходящих нянек и секс-рабынь. Стоит хотя бы разок согласиться на эту роль, и они, подмяв вас под себя (не только в переносном, но и в прямом смысле), очень скоро утратят к вам интерес и начнут высматривать на горизонте новых бедненьких и глупеньких овечек.
Разумеется, не следует сообщать открытым текстом своему самоуверенному мачо, что он - отнюдь не пуп земли. Мужчина не способен воспринять адекватно подобную откровенность. Наоборот, старайтесь всячески льстить его самолюбию, делайте вид, будто принимаете за чистую монету все его неказистые мужские уловки и готовы нянчиться с ним днём и (тем более!) ночью. Однако делайте всё по-своему. Оглушённый и ослеплённый сознанием собственного величия мужчина - великолепный материал для лепки в искусных женских руках. Он даже не заметит, как из самодостаточного существа - опытного и убеждённого в своей «непробиваемости» плейбоя - превратится в жалкого подкаблучника, готового по одному щелчку пальцев выполнить любую вашу прихоть. При этом ваш, ставший таким ручным и послушным, мужчинка будет по-прежнему уверен в незыблемости своего главенствующего положения…»
Обманутый в своих ожиданиях Чуб поначалу из упрямства пытался вникать в смысл женских глупостей; а затем поймал себя на том, что уже ничего не читает, а просто разглядывает буквы, суетливо сновавшие с места на место, подобно глупым непоседливым муравьям, дожидающимся момента, когда можно ловчее наброситься с укусами на потревожившего их незнакомца. Тогда Чуб вернул амбарную книгу с надписью «Мой интимный дневник» на прежнее место, под картонный ящик со стоптанной обувью. А Светке ничего рассказывать не стал.
***
Однажды, прогуливаясь по станице, Чуб и Светка зашли в церковь. Безо всякой цели, просто от нечего делать. Оказалось, они нарвались на какой-то церковный праздник. В храме было не продохнуть от народа. Поп с видом большого начальника деловито помахивал кадилом, с привычным автоматизмом попадая в такт безбожно фальшивившему хору. Чуб вглядывался в блаженные лица прихожан и радовался, что он неверующий. Светка, у которой внезапно прорезалось игривое настроение, поминутно норовила прижаться к нему, делая вид, что все вокруг её толкают, а то и, дразня, проводила ладонью у него между ног. Возможно, именно из-за этого со дна души у Чуба не поднималось ничего чистого и светлого, как положено в храме, а вставало совсем иное, о чём во время богослужения как раз думать не следовало. Вдобавок, на Светке было коротенькое платьице, недвусмысленно обрисовывавшее соски на груди, и поп, бася молитву, в которой ненапряжённым слухом различалось лишь периодическое «Господи, помилуй», косил плотоядным глазом на её голые ноги - Чубу это не нравилось и, вместе с тем, его подмывало демонстративно залезть под подол к своей подруге, чтобы попяра ещё пуще позавидовал...
Вдруг Чуб увидел Марию. Та - одетая в давно не стиранный секонд-хэнд, с чёрной молельной косынкой на голове и со свечой в руке, - медленно протискивалась сквозь плотную толпу боговерующих. Она смотрела мимо людей с видом человека, потерявшего по случайной неожиданности свою душу, и теперь рыскающего скрытыми мыслями в поисках нового, пусть несоразмерного, чужого или совсем бесхозного, но пригодного для употребления духовного стержня.
Похоже, она пока не замечала своего бывшего мужа.
- Ни фига себе, - обалдел Чуб. - Вот это прикол!
- Что случилось? - встревожилась Светка.
Он взял свою спутницу за руку и потянул её к выходу:
- Пошли отсюда.
- Никуда не пойду, - упиралась его подруга, потяжелев лицом от подозрений. - Уж, как минимум, до тех пор, пока не скажешь, кого ты так испугался.
- Да не испугался я никого, - рассердился Чуб, почти силой увлекая её за собой. - Там сейчас моя шлындрает бывшая, не хочу с ней встречаться.
- А почему? - с преувеличенным удивлением спросила Светка; она уже перестала упираться и двигалась сквозь толпу следом за ним. - Боишься, что твоя Машка увидит нас вместе?
- Говорю же тебе, не придумывай. Ещё не хватало, чтоб я бабы боялся! Просто неудобный расклад получается: ну о чём я стану с ней говорить, если столкнёмся нос к носу? А тут ещё - ты со мной... Неудобно.
- Что - виноватым себя чувствуешь, да? - завелась Светка. - Скажи честно, Коль: чувствуешь?
- Да ну тебя, заладила одно и то же...
Они уже выбрались на улицу. Продолжая тянуть свою спутницу за руку прочь от церкви, Чуб пробормотал озадаченно:
- Я другого не пойму: Машка же всегда была неверующая. Чего это она вдруг в богомольство ударилась?
Никого это не интересовало. Светку занимало иное: она продолжала тараторить возмущённую чепуху насчёт того, что Чубу, выходит, небезразлична его бывшая жена, раз он так беспричинно испугался сегодняшней встречи с ней. И что если б он любил Светку, то не стыдился бы показаться с ней на глаза Машке - а даже наоборот, гордился бы... В общем, молола бестолковую ревнивую мутотень, что и неудивительно для женщины. До тех пор, пока Чубу это не надоело. Тогда он крепко обнял свою спутницу, несколько раз встряхнул её с игривостью интимного обещания - и, приникнув к ней в продолжительном поцелуе, тем самым решительно пресёк наметившиеся беспочвенные разногласия. Время внутри них обоих ненадолго остановилось, а затем умеренным темпом направилось в прежнюю сторону, и этого оказалось вполне достаточно, чтобы ни о чём более не волноваться и выбросить пустяки из мыслей.
***
...А насчёт повторной женитьбы она всё-таки постепенно его дожала. Пораскинув мозгами, Чуб решил, что раз для женского пола это настолько важно, то ради Светкиного спокойствия ему не составит труда ещё раз оформить брак официальным порядком. Всё равно штамп в паспорте ничего не значит для современного человека. Развестись-то, оказывается, дело плёвое, было бы желание. Поэтому пусть лучше Светка перестанет его доставать. Получит она свой штамп, всё равно уже почти всё время живут месте... Так он решил.
Сказать, что Светка обрадовалась, когда Чуб сообщил ей о своём решении, - это слишком слабо. Не в силах сдержать нахлынувших женских чувств, она громко ахнула, залилась восторженными слезами сбывшихся надежд и принялась по-обезьяньи скрести себе волосы растопыренными пятернями обеих рук. А потом и вовсе пустилась в пляс, схватив Чуба в охапку - так, что он даже удивился, откуда в его подруге взялась столь невменяемая силища…
После такой радостной реакции обратного пути у него уже не было.
Идти в ЗАГС Светка навострилась прямо на следующий день
Данное событие показалось Чубу ничуть не менее будничным, чем в первый раз, с Марией... Они просто явились в ЗАГС и подали заявление. Тамошние служительницы узнали Чуба. Поухмылялись, не без того; но заявление, разумеется, приняли. И снова назначили ему месяц ожидания.
***
На заводе Светка и Чуб перестали предаваться быстролётным любовным бестолковостям. Не то чтобы остепенились и размякли для стеснительных сомнений, а просто отпала необходимость. Однако невзирая на это Чуб с каждым днём всё явственнее ощущал, что секс для него - даже дома - стал пахнуть слегка подгнившими, но не утратившими приятной бодрости свежевымытыми яблоками.
Светка завела специальный календарик, чтобы вычёркивать даты. Один такой у неё уже имелся: там она отмечала свои женские дни (Светке нравилось слово «регулы»; вычитав его в одном глянцевом журнале, она постаралась его запомнить, и это ей удалось). Теперь у Светки имелось два секретных календарика, о которых не знал никто, кроме Чуба.
Каждый новый вычеркнутый день приближал её к долгожданному моменту бракосочетания. Это поднимало Светкино настроение и, вместе с тем, странным образом умножало её нетерпение - до такой степени, что она сама удивлялась.
А весёлой она Чубу нравилась ещё больше, чем прежде.
Что касается свадебных торжеств, то Чуб сразу предупредил: денег на ритуалы у него нет, да и ни к чему закатывать пиршества, кормить-поить чужих людей на дармовщину.
- И вообще, не признаю я пустых церемоний, - решительно отрезал он. - Пережиток это и форменная херня.
Светка повздыхала для видимости, но согласилась обойтись без свадьбы с фатой, гостями и прочими полагающимися в таких случаях прибамбасами.
Своим родителям Чуб решил пока ничего не сообщать. Однако заходить к ним вместе с будущей женой стал чаще, чем прежде. Решил: пускай старики постепенно привыкают к новой невестке.
Правда, отец и мать во время их визитов неизменно изображали постное настроение. Хмуро переглядывались, разговаривали односложно и всем своим видом старательно демонстрировали, что не одобряют выбор сына.
Как-то раз, вернувшись от них, Светка не выдержала:
- За что твои родители меня так ненавидят?
- Ну почему же ненавидят, - смутился Чуб. - Просто, наверное, опасаются немного…
- Кого - меня?
- Не тебя конкретно. А того, чтобы я не выбрал опять… ну, ошибочную какую-нибудь женщину.
- Вот меня-то они как раз и считают ошибочной. Думаешь, я не вижу? Очень хорошо вижу!
- Да ладно, Свет, ты погоди немного. Притерпятся, никуда не денутся. В конце концов, они же стариканы, не обращай внимания.
- Ага, ты ещё скажи, что стариков надо уважать.
- Так оно… вроде того получается… Не обязательно уважать, но хотя бы вид делать. Соответствующий их престарелости.
- Легко сказать: вид делать. Думаешь, это мне так просто?
- Нет, конечно. Но никуда ж не денешься. Какой смысл попусту гавкаться?
- Да никакого смысла, Коль, я понимаю. А всё равно обидно… И почему все говорят, что надо уважать возраст? Какая разница, сколько человек прожил на свете? Ну, мне сейчас мало лет по сравнению с ними - и что? Когда-то будет много - и что с того? Каждый человек со временем становиться старым пеньком. Но почему его надо уважать за это? А старики гордятся: «Во-о-от! Мне столько-то лет! Я столько-то прожил!» Ну и что? Прожил, потому что не умер. Невелика заслуга!
- Да я с тобой не спорю, Свет. Мне мои предки уже давно осточертели. Особенно батя: собачится без конца на пустом месте, корчит из себя начальника. А что ты ему сделаешь? У него все права: он - отец… Знаешь, я думаю, стариков просто завидки берут из-за того, что мы молодые, а у них уже всё позади. Вот и выкобениваются: хотят, чтобы мы показывали уважение к ним.
- Мало ли чего они хотят. Ишь, носы воротят! Да почему это, интересно, мы должны страдать от того, что они состарились? Почему нам нужно их терпеть, если они не уважают нас? Если считают нас глупее себя?
- А на самом деле - дураки дураками, - поддакнул Чуб. - Живут прошлым веком и смотрят сериалы по телевизору, как ненормальные.
- Вот я заметила: чаще всего своим возрастом гордятся бесполезные деды и бабки, которым в этой жизни не удалось ни фига добиться. Им просто похвастаться больше нечем, кроме своих прожитых годков. А меня такие старики только раздражают. О человеке надо судить по тому, кем он является, а не сколько ему лет. Некоторые двадцатилетние умнее семидесятилетних… Между прочим, по-настоящему хорошие люди долго не живут.
- Но мы-то с тобой хорошие люди, - Чуб, которому стала наскучивать эта тема, обнял Светку и мягко притянул её к себе.
- Хорошие, - она не стала противиться его рукам.
- А прожить всё равно постараемся подольше, - прошептал он игриво, задирая на ней юбку.
- Постараемся, - со вздохом повторила она и закинула голову назад…
На том разговор и закончился.
Правда, с этого дня водить Светку к родителям у Чуба совсем отпала охота.
***
В ожидании бракосочетания Светка заметно переменилась в постели. Теперь она старалась соединяться с Чубом робко и нежно, как бы изображая некое подобие неискушённости. Впрочем, ей не всегда удавалось выдержать избранную роль, и тогда Чуб дивился внезапному напору своей - перешедшей в статус невесты - любовницы, и оказывался в полной власти той, кого невесть сколько мужчин задолго до него обнимали, соблазняли и обучали постельным радостям. Остатками возбуждённого сознания он понимал, что угодил в руки специалистки высокого полёта, которая знает, чего хочет и как добиться от него желаемого. Под нежной белой кожей у Светки скрывались на удивление сильные мускулы; эта стройная гибкая разведёнка управлялась с Чубом, как опытный казак с конём. Она то взбиралась на него сверху и сдавливала его бока коленками, словно стальными тисками, то валилась на спину и одним-двумя рывками затаскивала Чуба на себя - и непрестанно её руки, бёдра, движения таза указывали Чубу необходимый ритм, руководили им, ввергая его в фантастический фонтан ощущений, выжимая из него все соки…
Впрочем, подобные взрывы неистовства случались с ней нечасто. С каждым днём Светка всё успешнее перетекала из роли пылкой любовницы в образ скромной невесты. И их постельное времяпрепровождение, соответственно, обретало всё более спокойные и предсказуемые формы.
Отчасти Чуб был даже рад этому. Любые удовольствия хороши в меру; надо иногда и отдых давать организму. Вот был бы он сделан из железа - тогда другое дело, железу даже полезно, чтобы с него регулярно счищали ржавчину…
Что касается детородного вопроса, то со Светкой всё решилось не хуже, чем с Марией. Оказалось, что она тоже не умеет забеременеть из-за неоднократных самопальных абортов.
- Ничего, - семейным голосом сказал ей Чуб, стараясь не показать, что доволен подобным обстоятельством. - Перетопчемся как-нибудь и без пелёнок-распашонок. Не в детях ведь смысл всего.
- Это правильно, - готовно прильнула к нему Светка. - Сами будем друг дружке семьёй. А смысл можно во многом найти, не только в рождении новых людей.
- Например, в том, чтобы вдвоём подольше не вылезать из постели, - шутливо предложил он ближний подвернувшийся вариант.
- А что, если хочешь знать серьёзно, то для женщины это очень большое дело, когда она не боится залететь, - перевела Светка в практическое русло свой женский изъян. И улыбнулась блестящими губами:
- Тогда, наверное, каждая согласится не вылезать - хоть из постели, а хоть и ещё откуда. На этом вообще можно закончить смысл жизни.
- Ну, прям-таки закончить, - возразил Чуб - не из желания спора, а просто чтобы поддержать свой авторитет. - Бывают и другие обязанности у человека. Кто ж его освободит от всего остального?
- Не знаю… - растерянно пошевелила телом Светка. - Но фантазию-то я могу себе сочинить? Вот если б освободили… ну, конечно, не всех, это невозможно, но хотя бы нас с тобой. Я тогда ничего б не делала!
- Так-таки совсем ничего?
- Нет, я имею в виду разные работы. А насчёт удовольствий - это всегда пожалуйста! Пусть бы меня считали бесполезной для общества, плевать.
- Короче, устроила бы жизнь для себя в полный рост. Понятно, а чего ж. О таком каждый мечтает.
- И правильно мечтает… Человек живёт для обслуживания единственно своей личности, другие смыслы жизни искать бесполезно.
- Это и ежу понятно, - утвердил Чуб. И, с полминуты помыслив о существе вопроса, решил выдвинуть подковырку:
- Если смысл жизни такой простой, то хлебать его полной ложкой может и осточертеть. И тогда - пускай человек живёт и не хочет умирать - в чём должен остаться его интерес?
- Наверное, в соревновании с другими людьми: кто лучше себя обслужить исхитрится - тот и молодец!
Далее Чуб не стал продолжать разговор, отделавшись простыми невнятными звуками и действиями чисто физического порядка в направлении Светки. Поскольку по данному вопросу, как и насчёт продолжения рода, им было не о чем спорить ввиду полного единодумства.
***
День ото дня Чуб наблюдал (будто изнутри самого себя, но посторонними беспристрастными глазами), как траектория его существования, быстро упорядочиваясь и наливаясь уверенностью, вновь приближалась к прямой линии. Единственный минус заключался в отсутствии глубины и в некотором - сопутствовавшем такому отсутствию - однообразии. Но это далеко не самое худшее на свете, что случается терпеть человеку.
Подобным образом и будет течь вся его дальнейшая жизнь, надеялся Чуб, тихструйно и безмятежно. Правда, иногда в глубине души шевелилось опасение, что настанет такое утро, когда он проснётся, пойдёт бриться - и вдруг, глянув в зеркало, поймёт, что старость уже наступила… Не любил он стариков. Не радовала перспектива стать таким, как батя. Хотя по большому счёту Чуба не пугала старость, поскольку имелось в ней немало положительных сторон. Однажды, возвращаясь вместе со Светкой с работы, он сказал:
- Надоело вкалывать, скорее бы уже на пенсию, что ли… Как думаешь, полегче будет жить, когда мы станем стариками?
- Ой, даже не заикайся об этом, - несогласно нахмурилась Светка. - Не хочется думать о грустном.
- Ну, не только ведь грустное ожидает нас в старости. Есть, наверное, и хорошее.
- Скажешь тоже. Что в ней может быть хорошего?
- Да хотя бы то, что не надо ходить на завод... Не работать, целыми днями сидеть дома - разве это плохо?
- Ты это серьёзно?
- Конечно.
- Дурачок ты у меня, - со вздохом проговорила Светка. - А я боюсь стареть. Некрасивая стану, начнутся разные болячки, бр-р-р!
- Хоть бойся, хоть не бойся, а никому этого не миновать. Разве что помереть пораньше, пока старость не наступила… Нет, я лучше ещё поживу дедом - пусть противным, ворчливым, с болячками, а всё интереснее, чем в гробу перегнаиваться.
- Когда я училась в школе, мне сорокалетние люди казались настоящими стариками. Даже не верилось, что через время сама такой стану… И ведь стану, вот что обидно! Будут у меня жиденькие седые волосики, кожа в пигментных пятнах… Скрипучий голос... медленный шаг… Что там ещё? Постоянное желание опереться на чью-то руку...
- А ещё от стариков часто воняет, - подсказал Чуб, усмехнувшись. - Мочой… Я буду вонючим противным дедом, бьющим всех палкой!
- Ненавижу таких злобных старых пердунов, не смей!
- Интересно, с какого возраста можно считать себя старым?
- Не знаю… - засомневалась Светка. Наверное, лет с пятидесяти… или с шестидесяти…
- Или с того дня, когда тебе начинают платить пенсию.
- Точно. Значит, женщины становятся старухами на пять лет раньше, чем мужчины.
- Это да, я согласен. И на рожу они становятся страшными раньше, чем мужики.
- Но ты же не бросишь меня, когда я стану старушкой?
- Не, я просто буду самогонки больше пить, чтобы ты продолжала мне нравиться, - пошутил он.
- Вот нахал! - Светка с притворным возмущением стукнула его кулаком по спине. - Да ты, может, сам к тому времени уже будешь ходить в обосранных памперсах и пускать слюни!
- Может, и буду, - рассмеялся Чуб, увернувшись от её второго удара. - А может, и нет.
- А вообще, - снова посерьёзнела она, - даже если со здоровьем никаких особенных проблем не появится, всё равно на старости лет трудно себя обеспечивать. А пенсии маленькие, сам знаешь. Возможно, придётся продолжать ходить на завод.
- Работать - на пенсии? Нет уж, дудки, я не согласен!
- А куда деваться? Жить ведь на что-то надо.
- Ничего, будем курочек разводить - дело хорошее. Чисто для себя. Больших сил для этого не требуется: знай себе не забывай кормить их два раза в день. Зато - яйца, мясо… А ты ещё можешь подрабатывать каким-нибудь рукоделием: вязанием, там, или шитвом.
- Ну да, это если зрение останется нормальным, - сказала Светка. - Только вряд ли. Бабки - они чаще всего слепенькие… Ой, да ладно, чего ты вдруг о старости растосковался?
- Да я не то чтобы о старости. Просто о спокойствии мечтаю, о таком существовании, чтобы вообще без напряга можно было обходиться.
- Если хочешь вообще без напряга, так это легче сразу помереть, - печально улыбнувшись, напомнила Светка. - Покойнику уж точно не надо ни по одному вопросу напрягаться.
- Между прочим, я покойником стать не против, - легко переменил мнение Чуб, поглядев на неё правдоподобными глазами. - Живым быть скучно, а мёртвым - наверное, радостно.
- Какая же в том радость? - возмущённо всколыхнулась Светка. - Безразличность сплошная и ничего больше, никаких удовольствий!
- Зато огорчаться нечем. И трудиться не заставляют. Разве этого мало для полного счастья?
- Не знаю… Маловато как-то. Хотелось бы ещё чего-нибудь.
- Чего конкретно?
- Говорю же: не зна-а-а-ю! Чего-нибудь посущественнее. Чтобы всё время было на душе весело и празднично!
Светке надоели неясные мысли, к которым её побуждал Чуб. Не любила она таких отстранённостей; да и, как всякая женщина, боялась неумолимого хода времени - потому раздражённо замахала руками:
- Ладно, хватит тебе придумывать ерунду! Нет ничего хорошего ни в старости, ни в смерти, и давай больше не будем о них вспоминать, Коль, ну пожалуйста!
После этих слов она решительно сжала губы и стала разглаживать себе брови средними и указательными пальцами обеих рук с такой бережливой осторожностью, словно боялась, что они могут от любого неловкого прикосновения вспорхнуть с места и улететь, оставив её навсегда безбровой, дряхлообразной и непривлекательной.
- Хорошо, давай не будем, - пожав плечами, не стал спорить Чуб. - Всё равно они сами придут, хоть вспоминай, хоть не вспоминай.
…Он сдержал своё обещание, и больше со Светкой ни о грядущей старости, ни о смерти не заговаривал. Хотя сам иногда размышлял на эти темы под разными углами. Умирать, конечно, не хотелось. А вот в престарелом существовании он не предполагал ничего ужасного. Впрочем, равно как и ничего особенно хорошего. Так себе, обыкновенная жизнь, только в несколько ином ракурсе, отличном от сиюмоментного. Его соображение по данному поводу имело чисто практический выход: раз от движения возраста никуда не деться, то надо постараться к нему приспособиться максимально безболезненным способом. Кто ему помешает? Никто. Он ведь не баба, чтобы расстраиваться из-за постепенной усушки своего вешнего облика.
Огорчало другое. То, что с годами радоваться становилось всё труднее. В детстве, например, для радости Чубу не требовалось ни женского присутствия, ни алкогольного градуса. Теперь же без постороннего воздействия по-настоящему удовлетвориться собой удавалось редко и ненадолго. Как будет обстоять данный вопрос в старости, Чуб затруднялся представить, и это бросало в его сознание некоторую тень тревоги.
***
В родительской хате Чуб появлялся с минимальным желанием, а потому весьма нечасто. Обжился у Светки, где ему никто не пытался портить кровь.
В гости к ним никто не заходил. Да и не приглашали никуда. Что неудивительно, ибо по ходу капиталистического прогресса со всеми сопутствующими пертурбациями и кризисами материальное благосостояние станичников большей частью обмелело почти до нулевой отметки, и настала пора, когда каждый старался по мере возможности пить свой самогон без лишних ртов. В крайнем случае, с самыми близкими друзьями, о которых твёрдо известно, что и за ними впоследствии не заржавеет...
А Чуб и не изыскивал никакого чрезмерного общества для себя. Ему было довольно того, что он старался по мере возможности жить со Светкой, не меняя своих внутренних привычек, и это у него более-менее получалось, невзирая на тягу к дополнительным удовольствиям, которая дремлет в каждом человеке, но не мешает существовать в мире с окружающими, если держать себя в руках и не давать ей распоясываться… Впрочем, однажды чуть не случился-таки самопроизвольный грех. Началось с того, что посреди рабочей смены Светка подошла к Чубу и объявила:
- Сегодня в гости подруга приглашает. Пойдёшь?
- Нас обоих пригласила? - уточнил он, дымя сигаретой и не выпуская из рук деревянную лопату, которой подгребал к конвейеру яблоки.
- Нет, меня. Она о тебе просто не знала, Коль. Я вас познакомлю - нормальная девка, сам увидишь.
- Как зовут?
- Алёной.
- Не знаю такой, - он наморщил лоб. - Ты о ней, вроде, раньше ничего не рассказывала.
- Да как-то к случаю не приходилось. Да ладно, если хочешь, - сейчас расскажу. Она учится в Краснодаре, в сельхозакадемии. Вчера в станицу приехала - на каникулы или как там у них называется... Алёнка с родителями договорилась: они у неё сегодня уйдут ночевать на дачу, и мы сможем спокойно посидеть вчетвером.
- Вчетвером? Чё-то я не понял. Это кто ж у нас четвёртым-то предполагается?
- Алёнкин жених. Он местный. Встречаются, когда Алёна приезжает на каникулы... Так пойдём, Коль?
- А чего ж не пойти. Можно. Если тебе охота, конечно.
- Мне охота.
- Ну, тогда и я не против…
После смены они, не заходя домой, поехали в центр. Светкина подруга жила в пятиэтажке на улице Новой. Оказалась она стройной симпатичной кралей с зелёными глазами и крашеными хной длинными вьющимися волосами. Жениха звали Вадиком. Работяга с сахарного завода, он казался бледным на фоне своей невесты, несмотря на вислые казачьи усы и обильные патриотические татуировки на хиловатых руках. К тому же Вадик был ниже Алёны на несколько сантиметров. Впрочем, за столом этого не замечалось. Девушки после более чем полугодовой разлуки болтали без умолку, а Чуб с Вадиком налегали на водку «Зелёная марка» и - за неимением темы для разговора - вяло пытались найти общих знакомых в станице... Таковых не обнаруживалось, но это никого не огорчало, поскольку не имело значения.
То ли Вадик чересчур скучал в компании, то ли он был слабоват на выпивку, - словом, настал момент, когда все вдруг заметили, что он вдребезги пьян.
- Может, хватит тебе? - сердито обратилась к нему Алёна.
- Ты... это... мне? - смутно поинтересовался тот.
- Тебе-тебе, а то кому же, - в голосе девушки зазвучало неприкрытое пренебрежение. - Все люди как люди, у одного тебя вечно не слава богу! Опять назюзюкался, прямо стыдоба!
- Ты чё, гонишь? - возмутился Вадик. - Да я ещё почти трезвый! И ваще: я пока и пить-то по-нормальному не начинал, а только так, разминку произвожу… Имею право после трудовой смены!
Алёна презрительно фыркнула. И сказала, обращаясь к Светке:
- Блин, как меня раздражают алкаши. Ну почему люди не знают меры? Особенно парни. Ведь почти все пьют, как сапожники. Хоть бы себя пожалели!
- И не говори, нормальных мужиков в станице почти не осталось, - поддержала её подруга, подмигнув Чубу. - Слава богу, мой Коля пьёт в меру. Остальные - просто клоуны какие-то. И ещё меня просто бесит, что все они считают себя прям такими офигенными и неповторимыми. А на самом деле, если посмотреть, - кто они такие? Пустое место! Нытики и жалобщики, хамы и грубияны. Или попрошайки, как мой бывший…
- О, правда, сейчас халявщиков столько развелось, просто противно, - согласилась Алёна. - Ненавижу халявщиков и жмотов. А ещё не люблю выпендрёжников и болтунов… Ну, и парней, которые на улице харкают и матюгаются. Тошнит от них.
Она посмотрела на Чуба и улыбнулась:
- Не обижаешься, что мы тут мужскому полу косточки перемываем?
И не стала дожидаться ответа, продолжив:
- Ты такой спокойный, Коля, я прямо завидую Светлане… Тебя, наверное, ничто в жизни никогда не раздражает и не злит, да?
- Нет, так не бывает, - возразила Светка. - Коля, скажи, что тебя раздражает в людях?
- Да-да, скажи, - поддержала её хозяйка квартиры. - Мне тоже интересно.
- Только не надо говорить, что тебя раздражаем мы! - погрозила пальцем Светка.
- Не-е, вы меня не раздражаете, - Чуб принял шутливый тон подруг. - Если б вы меня раздражали, разве я сидел бы с вами здесь? На самом деле я всех вас люблю, девчата.
- Кого это - всех? - напустила на себя грозный вид Светка. - Тебе мало меня одной? Гляди мне!
- Ха-ха-ха, мы с тобой подружимся, Коля! - рассмеялась Алёна. - Но всё-таки давай, признавайся: что раздражает-то тебя по жизни? Мы всё равно не отстанем!
- Ну… - Чуб наморщил лоб. - Вообще-то, я особой нервностью не страдаю… Вот разве только после бритья раздражение бывает на коже, да и то нечасто.
На сей раз дружно прыснули уже и Светка, и Алёна. Пока они смеялись, Чуб продолжал, подняв взгляд к потолку:
- Бывает иногда, наглость чья-нибудь раздражает. Люди, которые слишком много воображают о себе, разные фифы и цацы, особенно когда они вот так тарабанят длинными ногтями по столу... Музыка рэп, безалкогольное пиво и похороны тоже не способствуют настроению. Друзья, которые уходят за бутылкой и обещают вернуться, а потом не возвращаются… Скрежет пенопласта… И когда девчата надувают пузыри и хлопают жвачкой. А то - ещё хуже - не выплёвывают изо рта жвачку при поцелуе... Телевизор тоже крепко действует на нервы, когда по нему показывают дебильные сериалы, ток-шоу, рекламу или фильмы типа «Обитаемого острова»…
- Ага, - не утерпела Алёна, - особенно если этот телевизор включают у соседей на такую громкость, что тебе всё слышно через стенку. Ох, у меня соседи со всех сторон - сплошные подарочки! Представляешь, каково, когда каждое утро, часов в восемь, начинается противное трямканье на пианино? Или когда соседи снизу, полные засранцы, по два раза в год делают ремонт, и все тараканы из их квартиры бегом переселяются ко мне? Да и шум постоянный бесит, особенно если уже спать давно пора: например, часто по ночам начинают по толчку стучать или сверлить стену, или, там, гвозди забивать. Сами, небось, отоспятся днём, а потом принимаются куролесить, сволочи! До сих пор не пойму, зачем по толчку стучать? А соседи сверху тоже придурки порядочные, они по два-три раза в неделю устраивают народные гулянья, врубают совершенно идиотскую музыку, пляшут, как ненормальные, аж люстра трясётся. Была бы граната - давно бросила б им в окно… И бабу Любу, что живёт в квартире напротив, удавила бы. До того противная старуха, мочой от неё воняет. А из её квартиры - жареной рыбой, гнилым луком и кошками, и всё это несёт в мою квартиру… И каждый раз, когда у меня открыта дверь, старая карга старается заглянуть. Иногда ей что-нибудь примерещится - и баба Люба начинает обо мне сплетни распускать… Пригласить её, что ли, - чтобы осмотрела каждый угол здесь и прекратила совать ко мне свой любопытный шнобель?
- Она всё равно будет совать, бесполезно, - махнула рукой Светка. - Но ещё больше, чем сплетники, меня раздражают те, кто слушают сплетни и верят им.
- Просто ужас, сколько вокруг надоедливых людей, которые лезут не в свои дела, - покачала головой Алёна, хмурясь от воспоминаний. - И ведь они никогда не скажут в лицо, что они о тебе думают. Зато за глаза мелют разную чушь обо всех подряд. Раньше я и не представляла, что этих уродов так много, просто засада какая-то…
Тут напомнил о себе Вадик, до сих пор втихую выпивавший и закусывавший. Он с небрежным грюком бросил вилку на тарелку и, положив руку Алёне на плечо, заявил:
- А меня ничё ваще не раздражает! Только одно бесит: когда ко мне на улице подбегают люди в чёрных шляпах, стаскивают с меня красные труселя и убегают, крича: «У нас труселя Вадика! Глядите, люди, у нас труселя Вадика!» Гы-гы-гы-гы-гы…
На несколько секунд в комнате воцарилась мёртвая тишина. Затем Алёна, дёрнув плечом, сбросила с него пятерню Вадика. И, повернув лицо к подруге, сказала преувеличенно серьёзным тоном:
- Это - типа он так пошутил. Теперь всем можно свалиться под стол от хохота.
- Уже хохочу, аж чуть не плачу, - с такой же демонстративной серьёзностью отозвалась Светка. - Он у тебя, оказывается, ещё и юморист.
- Издеваетесь, - нахмурился Вадик и встал из-за стола. - Та и хрен с вами, продолжайте обмусоливать свои бабьи раздражительности, если вам не прискучило. А я пошёл курить на кухню.
Он налил себе в рюмку «Зелёной марки», выпил её одним глотком. И удалился неуверенным шагом, вытягивая из кармана пачку сигарет.
- Ненавижу, когда он напивается, - процедила Алёна ему вслед. - И ведь сколько раз предупреждала: ещё раз наклюкаешься - и всё, больше на порог не пущу. А ему хоть бы что! О-о-о, как же меня бесят люди, которые не понимают нормального языка, когда их просишь о чём-то… Надоело. Может, мне, в самом деле, пора расстаться с Вадиком?
- Не знаю, подруга, тебе решать, - пожала плечами Светка. - А нормального языка пьяницы никогда не понимают. Они ведь кажутся себе такими умными, красивыми, неподражаемыми… Ха, меня часто бесит, когда стоишь на улице, а к тебе походит вот такой орёл под мухой и говорит: «Ой, а я тебя где-то видел!» Хуже алкашей только попрошайки на улице. И бомжи, которые спят в подъездах.
- А у нас в подъезде почти каждый вечер школьники курят, пьют пиво и матюгаются на весь дом. Терпеть не могу! Да ещё изрисовали все стены похабенью детсадовской. Художники хреновы, рисовать хотя бы научились! И кто придумал, что детей надо любить? Ерунда это, не хочу я любить таких дебилов!
- Ерунда, конечно, - согласилась Светка с подругой. - Среди детей столько же уродов, сколько и среди взрослых, если не больше… Хе-хе, вот, помню, у меня был одноклассник, а у него под правым глазом - большая бородавка. Так она меня ужасно раздражала, эта бородавка, я её с удовольствием оторвала бы... А ещё меня всегда раздражали дети со скобами на зубах...
Чуб не принимал участия в дальнейшем разговоре. Он занялся более приятным: пил водку и закусывал, подкладывая себе в тарелку то салат из крабовых палочек, то шпроты, то фаршированные яйца… А голоса Алёны и Светки вливались ему в уши:
- …Очень раздражают вопросы об очевидном. Например, покрасила я волосы. А меня спрашивают: О, ты что, покрасилась?» Или прихожу к родителям в гости, а мама спрашивает: «Ты пришла, Алёнка?» Так и хочется ответить: «Нет, мама, я не пришла, тебе это примерещилось!»
- Нда-а, человеческой глупости нет предела…
- Ты просто не представляешь, подруга, сколько вкруг всего такого, что меня просто выводят из себя… Когда я собираюсь куда-то и уже почти опаздываю, а мне мешают какими-то просьбами и вопросами… Или когда у человека плохое настроение, и он старается и мне его испортить - ну кому, спрашивается станет от этого легче? И когда нудят, говоря об одном и том же по сто раз на дню. И когда начинают ругаться со мной из-за ерунды или отчитывать, когда прошу о чём-то - а в последний момент говорят, что не могут помочь или не получается.
- Это необязательные люди, они меня с детства раздражают. Ты на них надеешься, а потом выходит облом. Вообще, не люблю, когда люди меняют планы. Сначала сильно нервничала, но потом, когда повзрослела, перестала - поняла, что людей не переделаешь. Хотя сама я не изменилась и по-прежнему не люблю менять то, что запланировано.
- Ну, иногда планы и впрямь нуждаются в изменении. А вот когда люди меняют их только из-за собственной безответственности - это реально раздражает… Ещё меня бесят люди, которые считают окружающих глупее себя, и пытаются тобою пользоваться… И тупые, нечистоплотные, ленивые мужчины. И безмозглые хамоватые женщины… Терпеть не могу хвастунов и всезнаек. И тех, кто пытается мне что-то навязать… И дурной смех после того, как расскажут тупой анекдот... А в общественном транспорте - громкие разговоры по телефону и толстых тёток в вязаных шапках и ядовито-фиолетовых пуховиках.
- А я не люблю передавать деньги за проезд в маршрутке, сидя спиной к водителю. И дома меня многое раздражает. Пыль на мебели, немытая посуда, отсутствие чистого белья по утрам, появление в неподходящий момент навязчивых знакомых, которых давно не видела, и от которых невозможно отделаться... Раздражает, когда на сотике заканчиваются деньги на самом интересном месте разговора... И ошибочные звонки очень достают. Одна дура целую неделю названивала, спрашивала Ашотика и чуть ли не крыла меня последними словами. Сколько я ни пыталась её убедить, что никакого Ашотика не знаю - по фигу: она была уверена, что её чел стопудово у меня…
- А бывает, хочешь купить что-нибудь в магазине, но перед тобой в очереди стоит пьяный тормоз, который сам не понимает, что ему нужно... Хотя трезвые тормоза меня тоже бесят. Часто попадаются клуши - отстоят всю очередь, рассчитаются - и когда уже собираются уходить, вдруг вспоминают, что забыли купить ещё какую-нибудь хрень. Вот, значит, возвращаются они к прилавку, отодвигают нового покупателя и канючат: «Ой, извините, я забыла, щас быстро куплю...» - а это ведь ещё задержка очереди на несколько минут.
- Меня иногда просто вымораживает такая вещь, как дождь. Когда, например, собираешься отметить днюху на природе, и тут - бац! - ливень как из ведра.
- А мне, наоборот, нравится гулять под дождём. Если, конечно, зонтик дома не забыла. Вот люди - те часто раздражают. И животных не люблю, особенно попугайчиков и хомячков.
- А собаки? Меня собаки достают. Блин, соберутся на улице, и давай лаять несколько часов без передыху. Спать невозможно. Закрываю окно - бесполезно: гавкают так, будто им слон уши оттоптал, иногда вообще завывать и скулить начинают, хоть бы кто-нибудь их потравил, что ли…
- Нет, люди всё-таки меня раздражают сильнее. Такие, например, которые всё время плачутся - говорят: вот, мол, мне так плохо, я ненавижу этот мир, - и рассказывают, как им трудно живётся на белом свете. Они считают, что другие им постоянно чем-то обязаны.
- Ещё бесит, когда меня чего-то лишают или что-то идёт совсем не так, как я хотела. И когда пользуются моей добротой и отзывчивостью - например, когда узнаю, что человек, которому я доверяла, врал мне.
- Меня раздражают все, кто знают больше меня!
- А меня - когда не отвечают на вопрос. Или когда разговариваешь с человеком, а он тебя вообще не слушает. Ненавижу, когда меня игнорируют! Или часто бывает: люди делают вид, что им совсем не безразлично, что с тобой происходит, а ты знаешь, что на самом деле им плевать на тебя.
- Ненавижу такие моменты, когда я оказываюсь не права, а мне при этом ещё говорят: «Ну вот, я же говорила»; или: «Вот видишь, зря ты меня не послушала», и прочее ля-ля-ля.
- Раздражает, когда я нахожусь в людном месте, и у кого-нибудь поблизости бурчит в животе…
- Когда не смотрят в глаза при разговоре…
- Когда за меня что-то решают…
- Когда спрашивают: «У тебя есть парень?»…
- Когда меня избегают…
- Когда лезут всякие малолетки знакомиться…
- Когда каблуки проваливаются в снег…
- Когда просят понянчить чужих детей…
- Когда в столовке нет сдачи…
- Ненавижу мармелад в сахаре, варёный лук и манную кашу, бе-е-е… И разных придурков, строящих из себя крутых бандюг… И страшенно раздражает меня будильник, терпеть не могу эту пищащую фигнюшку!
- А я - когда на меня кричат!
- Меня бесит, когда люди влезают не в свой разговор. И когда мне затыкают рот… И если кто-то без спроса берёт мои вещи… Или когда кто-то стоит над душой и командует, что и как делать, причем сам ни фига в этом не смыслит!
…Чуб наелся до отвала, да и выпить успел изрядно. Он не заметил, как стал помалу задрёмывать над полной рюмкой под несмолкаемое журчанье женских голосов. Вероятно, вскоре дело кончилось бы встречей его лица с измазанной майонезом тарелкой. Однако от этого нечаянного конфуза его неожиданно уберёг воротившийся в комнату Вадик:
- Короче, девки, завязывайте трепаться! - громко сказал он. - Развели, понимаешь, конференцию, мухи от вашего болботанья дохнут. Давайте лучше танцевать!
Чуб встрепенулся. И, торопливо опрокинув в себя содержимое рюмки, выбрался из-за стола.
Вадик подошёл к стоявшему на тумбочке магнитофону и, включив музыку, пригласил Светку на «медлячок».
Чубу, соответственно, ничего не оставалось, кроме как приглашающим жестом протянуть руку Алёне.
Да нет, он не ощущал неловкости ситуации; ему было даже приятно.
Алёна ему нравилась.
Чуб обнимал в танце свою партнёршу и чувствовал, что она всё теснее прижимается к нему - грудью, животом... Если поначалу это ещё можно было списать на действие алкоголя (просто такой стих на подружку нашёл: малость забылась деваха после «Лимонной», мечтает о чём-то своём и подобным образом выражает себя безотносительно партнёра), то потом она стала едва уловимыми движениями поглаживать его шею, легонько тереться своей щекой об его щёку; такая ласковая шалавочка, прямо офигеть; примерно в таком русле катилась мысль Чуба, пока он внутренне прислушивался, как толпы нежных мурашек бесшумно табунились по его коже.
Он медленно переступал по паласу обутыми в полосатые серые носки ступнями, ощущая неуклонно нараставшее возбуждение. И опасался, что Алёна почувствует непроизвольный отзыв его мужского естества на прижимавшееся к нему молодое женское тело, - и ещё, чего доброго, возмутится. И она, в самом деле, почувствовала: отстранив голову, заглянула Чубу в глаза и, тонко вздрогнув уголками губ в понимающей улыбке, прикрыла веки с длинными ресницами. Будто между ними в это время происходил невидимый чужому глазу секс... И ещё крепче притиснулась к нему упругим животом. Тут только полный баран не понял бы, до какой степени Алёна хотела его в эти минуты...
Он даже ненадолго забыл о Светке, позволив игривым фантазиям поплутать в своих мозгах под изливавшуюся из магнитофонных колонок медленную и тоскливую музыку неизвестной ему зарубежной рок-группы.
Однако они были не одни.
В самом деле. Действительность не позволила долговременного наслаждения: из-за спины Чуба раздались утробные звуки и несколько коротких взвизгов. Оглянувшись, Чуб понял: утробные звуки издавал Вадик, его неудержимо рвало. А взвизгивала Светка, поскольку она не успела отскочить - и теперь её платье спереди было напрочь измазано густой рвотной массой, среди которой отчего-то особенно выделялись ярко-зелёные вкрапления плохо пережёванной петрушки.
Чубу эта картина показалась до того противной, что его и самого чуть не стошнило.
- Ах ты ж, алкаш несчастный! - набросилась на своего жениха Алёна. - Господи, ну зачем я сегодня согласилась с тобой встретиться! Ведь знала, что опять нажрёшься, как скотина!
- Ой, Алёна, - одновременно с ней причитала Светка, гадливо растопырив руки в разные стороны, - как же я в таком виде домой пойду?!
Чуб не желал участвовать в этом малоувлекательном скандале.
Он удалился на кухню. Где, открыв форточку, закурил. Табачный дым, заполнив лёгкие, перебил рвотные позывы.
Из комнаты некоторое время раздавались голоса, отчётливо перекрываемые возмущёнными выкриками хозяйки квартиры. Затем хлопнула дверь в прихожей, и всё стихло... Лишь из ванной доносилось негромкое журчание воды.
Как раз когда он выбросил в форточку окурок, в кухню вошла Алёна.
- Как там Вадик? - без интереса, лишь бы что-нибудь спросить, поинтересовался Чуб.
- Да никак, - махнула она рукой. - Выгнала я Вадика, ну его к бесу. Давно уже хотела перестать с ним встречаться, да это чмо всё бегало следом, умоляло не бросать его. Но теперь - всё, его ноги больше у меня не будет!
- Круто ты с ним.
- Заслужил… Что, разве неправильно?
- Нет, почему же. Правильно, наверное. Если с ним всё время такие обломы приключаются, то я тебе не завидую.
- Такие или ещё какие другие - но обломы всё время. Надоело… Ладно, проехали.
- А где Светка?
- Я её в ванную отправила. Пусть платье застирает. И искупается… - Алёна медленно подошла вплотную к Чубу. Положила руки ему на плечи и приблизила своё лицо - так, что их губы почти соприкоснулись:
- В общем, имей в виду, Николай: минут на десять мы с тобой остались одни-и-и...
В этом последнем растянутом «и» было столько прозрачного намёка и ожидания, столько бесстыдного желания, что противиться казалось невозможным. Да и не хотелось.
Он сделал движение навстречу, легко и неуловимо преодолев последние разделявшие их миллиметры. Обнял Алёну - с такой силой, что она боязливо (но и радостно) пискнула - и впился в её губы; до того резко, что они легонько стукнулись зубами.
Она вцепилась ногтями ему в спину - до боли. Тонкая ткань рубашки не могла защитить от этого страстного порыва изголодавшейся самки. Алёна так внезапно и сильно возбудилась, что из неё чуть ли не сыпались искры.
Чуб ощущал себя неразменной единицей природы - хоть и элементарной, но вместе с тем свободоумной и раскрепощённой, если не сказать сорвавшейся с цепной привязи. От этого всё ему казалось лёгким и простым. А каждое частное движение было слабозначимым в общем порядке окружающих смыслов. Следовательно, задерживаться около них не стоило, да и неоткуда простому человеку настачить таких запасов сил и внимания, проще исключить себя из рассуждений малодоступного порядка и продолжать жить ради получения простой меры удовольствия - крупной или не очень, это можно оценить лишь со стороны, а изнутри всегда достаточно. Даже если представлять собственное качество а образе элементарной частицы, которая по круглому счёту нужна самой себе и никому более - подобный угол зрения не отменяет возможности чувствовать и понимать наслаждение.
Алёна откинула голову назад и тихо застонала в предвкушении близившегося нечаянного удовольствия. А он тискал и мял её податливо вздрагивавшее тело, теребил её платье и запускал руки везде, где только возможно. Её рука уже была у него в брюках... И вдруг оба отпрянули в разные стороны. Точнее, их отбросил окрик:
- Ах, вот чем вы тут, оказывается, занимаетесь! Молодцы, ничего не скажешь!
Посреди дверного проёма, нервно притоптывая ногой, стояла Светка в покрытом большими мокрыми пятнами платье. Её голос был столь непомерным, что со стены близ того места, где она стояла, один за другим сорвались несколько худосочных тараканов, видимо, решивших, что их настиг трубный глас, предвещающий близкую насекомую погибель.
Тараканы мгновенно юркнули под плинтус. И Чубу даже представилось, что он понял заполошное шуршание их удалявшихся голосов:
- Атас!
- Спасайся кто может!
- Прячьтесь, братья и сёстры! Сейчас начнётся что-то страшное!
- Бежим скорее из этой проклятой квартиры! Здесь, наверное, покоя нам уже никогда не дождаться!
- Только бы успеть! Оставляйте все припасы, их и на новом месте можно сделать! Жизнь дороже!
Светка между тем глядела на Чуба и Алёну из дверного проёма, переполненная гневом, и желала немедленно проставить точки над всем, чем полагается.
- Думали: отправили дурочку в ванную, и теперь можно скоренько трахнуться, пока она ничего не видит, да? - её голос сломался в скачущих звуках, будто она была готова вот-вот разрыдаться. - Ну, Алёна, ну ты и оторва! Не ожидала я от тебя такой подлянки, честное слово, не ожидала!
Алёна сделала такие глаза, словно её только что арестовали и тотчас же посулили приговорить к пожизненному заключению за то, что она перешла дорогу в неположенном месте.
- Нет, Света, ты не подумай чего, я просто так, в шутку… - растерянно залепетала она.
- Да-да, не выдумывай глупостей, мы тут прикалывались для смеха. Ну, знаешь, безо всякого, по дружбе… - с натужным спокойствием изобразил улыбку Чуб, шагнув к Светке и безуспешно пытаясь обнять её, упиравшуюся и продолжавшую выговаривать на повышенных тонах:
- Раскарябать бы тебе, Алёнка, морду, чтобы знала, как отбивать чужих женихов, да чёрт с тобой. Не хочу больше тебя знать, раз ты такая! Надо же, а ещё подругой называлась, шалава! А ну-ка, идём домой, Коля, быстро!
- Ну, Свет, ну чего ты, перестань, - всё ещё пытался он сгладить ситуацию, шагая следом за ней в прихожую
- Я кому говорю, идём отсюда! - отрезала она, торопливо обуваясь. - Или ты у этой сучки собираешься на ночь остаться, а? Тогда утром тебе придётся пораньше встать, а то у неё родители с дачи вернутся!
Светка была бледной, точно её лицо обметало мукой. Она с каждым мгновением делалась всё более похожей на готового сбеситься - пусть и невеликого размером, но страшного - зверька неизвестной породы. Оттого Чуб не рискнул более с ней спорить.
- Да нет, не собираюсь я здесь оставаться… Идём, раз ты так уж решила, - пробормотал он с полувиноватой гримасой на лице. Затем, обернувшись к закусившей губу Алёне, бессильно развёл руками. И тоже принялся обуваться.
- Свет, ну прости, - выговорила Алёна погасшим голосом. - Даже в мыслях не было серьёзного - так, одна глупость. Не хотела я ничего такого.
- Знаю я, чего ты не хотела, - не унималась её подруга. - И знаю, чего ты хотела! Очень даже прекрасно знаю! Помолчала бы уже! У-у, глаза твои бесстыжие, тварюка!
С этими словами она решительно шагнула за дверь.
Чуб двинулся следом. А куда было деваться? Не оставаться же в квартире у Алёны для слабоперспективного уединения с ней всего на одну ночь. Глупо из-за случайного пустяка ломать на куски и втаптывать в неизвестность свою прежнюю жизнь.
Сердце у него билось учащённо, сильными глухими толчками. Так, вероятно, оно стучит у обвиняемых на судебных заседаниях перед вынесением приговора.
- Ты меня в дом к себе-то сегодня пустишь? - спросил Чуб, когда оба (впереди Светка, а за ней - на расстоянии двух шагов, будто побитая дворняга, - Чуб) вышли из подъезда.
Она не издала ни звука в ответ, будто разбирала в уме важную задачу с неясным решением и не желала отвлекаться на пустяковые разговоры.
- Или, может, лучше будет мне сегодня пойти к родителям? - настырничал Чуб, не видя другого выхода из своего положения. - Обождать у них, пока ты успокоишься нервами?
- Сам нервами успокаивайся, а за меня можешь не беспокоиться, - процедила она тёмными от обиды губами. - А в дом… пущу, что с тобой поделать.
Потом внезапно порывистым движением схватила его за локоть и, наконец, дала волю слезам.
Он, мягко высвободив руку, обнял её за плечи. И стал приговаривать что-то утвердительно-бессмысленное - типа:
- Ну, ладно-ладно, детка, не плачь, я с тобой, ты же видишь, у меня с ней ничего не было, да я и не хотел ничего особенного, только так, поцеловался, и всех делов-то, подумаешь, ерунда какая, всё у нас будет хорошо, лапочка, успокойся, мы помиримся и будем снова жить с тобой дружно, всё будет нормально, ш-ш-ш-ш-ш-ш-ш...
В общем, в таком духе.
***
Чуб обнимал Светку и гладил её по волосам, по шее, по спине и всяко-разно... Светка тихо плакала, и он, опасаясь новых упрёков, продолжал бормотать торопливо-маловразумительную околесицу. А сам отстранённо смотрел в небо, тоскливо ожидая благотворной минуты, когда, наконец, истощатся бессмысленные бабьи слёзы.
Ждать пришлось долго: Светка, внимательно прислушиваясь к его словам, всё плакала и плакала, будто представляла, что её внутренняя влага способна проточить в планете прямое отверстие для прохода на противоположную сторону мира, где царят свет и тепло семейного счастья.
Как бы желая подкрепить эти слёзы зрительным образом, небо было сплошь затянуто тучами; и темнота стояла такая густая, что, казалось, случайные птицы должны расшибаться об её стену.
Что оставалось делать?
Только терпеть и надеяться на лучшее, ничего более вразумительного Чуб придумать не мог.
И он, собрав остатки своего характера в жменю, дотерпел-таки до положительного поворота - когда Светка, оборвав всхлипыванья, перестала дышать ему в грудь и подняла красное лицо:
- Ладно, - проговорила тихо, - идём домой. А то поздно уже, нечем будет доехать.
***
В одном им повезло: они успели на последний автобус, не пришлось переть пёхом до Светкиного дома. А это не менее получаса ходьбы - сначала по тротуару, а затем и вовсе по обочине проезжей части, поскольку на окраине станицы тротуары имелись далеко не везде.
...Ночью Чуб попытался закрепить установившееся между ними шаткое примирение обычным для давних любовников способом: едва улеглись в постель, он полез к Светке с нежностями. Однако она, отстранившись, твёрдо отвела его руки:
- Не надо, Коль. Я сегодня не хочу.
- Почему? Обижаешься, что ли?
- Не хочу, и всё. Давай спать.
Это была первая серьёзная размолвка между ними.
К удивлению Чуба Светка довольно быстро уснула. А сам он продолжительное время провёл без сна, вытянувшись на постели и заложив руки за голову. Не то чтобы чересчур значительные мысли переполняли его мозг. Просто не спалось. Приходилось изыскивать в памяти приятные картинки и ощущения, представляя их как бы существующими в данный момент - иногда такое ему помогало успокоиться и забыть огорчения текущего периода жизни. Помогло и теперь, правда, весьма недолговременно. В какой-то момент Чуб всё-таки задремал, и ему вдруг причудился сквозь оконные щели запах мокрых деревьев. Однако вскоре он понял, что дождя на улице нет. И решил стараться спать покрепче, невзирая на скуку короткометражного ночного небытия и пустоту своей мужской неудовлетворённости.
А потом и в самом деле пошёл дождь. Чуб лежал с закрытыми глазами и чутко улавливал звуки, проникавшие в комнату из внешнего мира. Монотонный стук дождевых капель по оконному стеклу и жестяной кровле, словно сонная водяная многоножка, заползал в его сознание. Поначалу он не различал ничего, кроме нескончаемой барабанной дроби, заполнявшей стылое наружное пространство. Но через некоторое время в звуке дождевых струй ему стали слышаться голоса…
Голосов было много, и все почему-то женские - молодые и старые, близкие и отдалённые, звонкие и хрипловато-покуренные. Скоропалительная атмосферная влага приносила их из неясных заоблачных сфер и вливала в черепную коробку Чуба:
- Если ты не можешь простить мужчину, то скорее бросай его и ищи лучшего. Если можешь простить, значит, приспосабливайся и терпи - любовь тоже бывает всякой, как и люди.
- Ради чего терпеть? Неприятные разговоры, слёзы… Из-за каких-то чувств? Прежде всего, надо любить себя! Мы же прекрасная половина человечества и не должны ходить с зарёванными глазами и опухшими носами. Надо верить в себя!
- Я раньше тоже была очень ревнивая. А потом поняла, что мужчины этого не стоят. И просто стала равнодушно к ним относиться.
- А я постоянно переживаю, подозреваю своего парня… Что делать? Как его проверить?
- Да никак! Если он не уважает твои чувства и даёт повод для ревности, то это навсегда. Тебе оно надо? Ты должна уйти от него сама. А потом найти достойного мужчину и полюбить его.
- Главное в отношениях - доверие и взаимопонимание. А если любимый изменил или, допустим, только собирался тебе изменить, то доверие пропадает. И если даже он больше не будет изменять, всё равно доверия не вернуть. Постоянные подозрения будут преследовать. А стоит ли жить без доверия, каждый день ожидая обмана?
- Если задуматься, то любовь - это и есть самый большой обман в жизни…
- А по мне, так надо поменьше заморачиваться - просто самим продолжать искать, влюбляться, пусть при этом ошибёшься иногда... Невозможно жить в пустоте чувств.
- Невозможно, это верно… Каждая девочка поначалу мечтает о большой любви, о сказочном принце на белом коне. Постепенно она взрослеет, а принца на горизонте всё нет и нет. Поэтому она выскакивает замуж за кого попало, ведь надо же как-то жить. Но в душе она остаётся всё той же маленькой девочкой - и даже в оболочке потраченной жизнью старухи мечтает встретить своего принца, стать самой любимой, единственной...
- Ага, вот только пока она ждёт своего принца, эта сволочная жизнь со всех сторон отвешивает ей пинки, вследствие чего характер девочки со временем успевает сильно подпортиться.
- Ну да, это вполне естественно.
- И если ей, наконец, удаётся встретить долгожданного принца - смелого и сильного, мудрого и справедливого, - то получает он в свои руки уже не мечтательную недотрогу, а колючую, настороженную особь, пошедшую, как говорят, и Крым, и рым…
- Без неудачных опытов никогда не сможешь реально оценить настоящего счастья.
- Нет, всё-таки обидно.
- Жизнь над нами смеётся.
- Обиднее всего, когда натыкаешься на холодную стену непонимания. Исковерканный характер оказывается большой преградой. Меняться для кого-то, идти на уступки, забывая о принципах и пряча гордость в карман - это очень трудно! Не все принцы это понимают.
- Да никто не понимает, ни один мужчина.
- А я лично вот так считаю: если меня должен полюбить мужчина, то пусть любит такой, какая я есть! Иначе это буду уже не я!
- Ну и дура.
- Это почему же?
- Потому что за своё счастье надо уметь бороться.
- А по-моему, характер изменить невозможно. Можно на время сыграть другую роль.
- А когда тебя разоблачат? Что ты будешь делать дальше, покажешь своё настоящее «я»? Нет, я не хочу быть другой! Я не хочу быть искусственной!
- Можно постараться вжиться в свою роль, слиться с ней. Говорят, когда люди долго вместе, они меняются, становятся похожими друг на друга.
- Да разве мужчины умеют подстраиваться и меняться? Никогда такого чуда не встречала.
- Меняться не стоит, надо просто идти на уступки и прислушиваться к другому человеку.
- Ха, если тебе любимый мужчина скажет, что любит больных на голову, ты будешь биться головой о стену?
- Женщина должна предугадывать на полшага вперёд мужчины жизненные ситуации, понимать важность их отношений, и за это он будет ценить её и дорожить ею, и в этом уже проявляется то, что мы называем характером. Конечно, трудно изменить свой жизненный опыт, главное - дополнить его теплотой, уступчивостью и научиться регулировать свои действия и взаимоотношения.
- А если нет возможности всё предугадать? Значит, этот мужчина - «не твоё»? Может, сравнение грубое, но... когда готовишь своё любимое блюдо, разве ты можешь с точностью предугадать результат? Да никто на сто процентов этого сделать не способен, и остаётся опять ждать «своё».
- Иногда, послушав опытных женщин, я начинаю думать, что все мужчины похожи. Почти у каждой женщины первый опыт - тяжёлый, только второй и третий, и тем более четвертый - кому как повезёт - покажет тебе, насколько решаема та же ситуация, которая в первый раз казалась жестокой и неразрешимой. И ещё: пытаясь «предугадывать», некоторые женщины слишком много выдумывают - и тем самым зарабатывают лишние проблемы.
- Не измените вы свои характеры, девочки. Единственное, что изменится - с возрастом станете опытнее, мудрее. Когда солнышком крылышки-то опалит... Но это кому дано поумнеть. А кому не дано - так и будут витать в заоблачных высотах своих фантазий да искать прекрасного принца.
- Человек всю жизнь ищет себя в другом человеке.
- Ищет, но не находит.
- Ну почему же? Некоторые ведь находят!
- Это им только кажется.
…Слушать голоса было не то чтобы очень увлекательно, однако другого занятия всё равно не находилось. И Чуб слушал их, не заметив даже, как явь иссякла, перетекла в заоконные дождевые струи, и начались эротические сны…
***
На следующий день Чуб ощутил себя в Светкином доме лишним наростом, наподобие неразменного мозоля, не способного доставить окружающим ничего, кроме помех и огорчений. Не хотелось маячить в четырёх стенах, когда вокруг него коломутилось и густело ненормальное настроение. И Чуб отправился к родителям. Надеялся: пока он будет проведывать стариков, Светка успеет хотя бы немного остыть от обиды. Правда, ни одной из желаемых целей он не достиг - ни главной, ни второстепенной: Светкино настроение осталось на прежней отрицательной отметке, да и до родительской хаты он не добрался. Потому что на полдороге встретил Миколу Дятлова. После короткого обмена новостями они решили немного посидеть в пивнушке, отметить негаданную встречу.
Утолив первоначальную жажду, Дятлов по-стариковски крякнул; и сказал посреди удовлетворённой отрыжки:
- Видел я тебя с новой подругой, когда вы вдвоём по улице чимчиковали под ручку друг с дружкой - прям голубки, хы-хы… Не, ты не подумай, братан, я в целом одобряю. Она ничего себе так, фигуристая. И на лицо - вполне нормальной кондиции.
- Видел - и не подошёл к нам? - безобидчиво удивился Чуб. - Чего так? Или решил воспитывать в себе стеснительность характера?
- Шуткуешь, да? - ухмыльнулся Дятлов. - Не, я просто торопился. Свиданка у меня была назначена с одной малолеткой.
- Кто такая?
- Та дура одна, ты её не знаешь. Я уже сам не рад, что с ней закуролесил. Прикинь: обещает - если я её брошу - приложить до себя руки. Сплошная проблема с ней, никакими силами не могу отделаться от этой кадры.
В ответ на слова Дятлова Чуб громко рассмеялся. Но через три секунды тактично оборвал свой голос. И - на скорую мысль - посоветовал:
- Ну-у, поговори с ней по душам, объясни, что вся жизнь впереди и поканчивать с собой глупо.
Высказав своё соображение, он вдруг понял, сам до конца не верит в возможный успех подобной затеи. И со смущёнными глазми отхлебнул щедрый глоток пива.
- Та поговорить я пробовал уже, бесполезно, - махнул рукой Микола. - Разговоры по-хорошему не помогают. Как об стену горохом.
- Может она не всерьёз, а просто так, заради красного слова мелет языком?
- Не исключаю. Но я же говорю: дура она, с неё станется покоцать вены или вздёрнуться… А если оставит записку, в которой меня обвиноватит? Целый детектив с ментами выйдет! Оно мне надо?
- Тогда к психиатру её, однозначно.
- Вот-вот, к психиатру. Я бы с удовольствием её сдал, если имел такое право. Но я же не родитель ей, в том-то и беда.
- Да-а, странные люди бывают… Если только говорят про самоубийство - это одно; а вот когда у тебя на глазах ломают в руках стеклянные стаканы, лезвия и разный другой острый инструментарий - вот это, блин, засада! - ударился в самопроизвольные сопоставления Чуб. - Когда я в армии служил - у меня в части был один такой шизик, всех пугал, что убьётся или покалечится... Так ведь, в самом деле, когда на такое глядишь, то от одного страха, что этот человек готов себя порешить, сделаешь для него любую поблажку! Хотя знаешь, что нельзя. Потому что одним разом такие закидоны не ограничиваются.
- И чем с этим бойцом в итоге кончилось? - ради любопытства отвлёкся Дятлов от своей насущной темы. - Покончил с собой или дослужил положенный срок?
- А бес его знает, - пожал плечами Чуб. - Его в гарнизонный госпиталь увезли, и больше он в часть не воротился. Та и слава богу: толку от него не было никакого, одно сплошное чепэ…
- Скорее всего, комиссовали, - предположил Микола. - Никому ж не охота принимать на себя ответственность за чужие психиатрические колебания.
Он сделал несколько щедрых глотков пива и добавил, возвращаясь к животекущему интересу настоящего времени:
- Но здесь же не армия, от человека не так просто отделаться. Особенно от влюблённой бабьей породы.
- Нда-а-а... - сочувственно покачал головой Чуб. - На будущее тебе надо как-то научится заранее распознавать неравновесных девчат. Чтобы сразу убегать от них подальше… Ишь, хитрюга, устроила шантаж!
- Ага, где-то я слышал такое присловье: на войне и в любви любые средства сгодятся... Скорее всего, она по этому соображению и шугает меня. А всё равно неспокойно.
- Дешёвое брехло твоя подружка. Вот увидишь: решительности у ней хватит - самое крупное - это наглотаться таблеток, чтобы потом всем растрындеть о своём геройстве... Не то - поцарапает вены от балды, изгваздает у себя дома всё в кровище и оставит, конечно, дверь открытой: а то вдруг не поспеют спасти-то...
- Я считаю: если ты, допустим, уродился бабой, и любимый человек стал смыслом твоей жизни, а потом вдруг этот смысл потерялся, - Микола поднял вверх посерьёзневший взгляд, налившийся предположительным смыслом, - тогда ещё можно понять, что тебе не хочется жить. Но зачем демонстрацию демонстрировать? Уйди тихо-мирно - и будет всем полегче на этом свете! Верно ж?
- Ух-ху-хубль, - от внезапного веселья Чуб поперхнулся пивом. - Это из-за тебя-то, отакого любимого человека, бабы должны себя жизни решать?! Охо-хо-хо-о-о! Да ещё по-тихому?! Ну ты и хватанул через край, аха-ха-ха-а-а!
- Не, ну я же ничего такого не говорю… - Микола смущённо уткнулся носом в свою кружку. - Оно, конечно, никто не стоит того, чтобы ради него терять свою жизнь…
- А по мне, так и ни одна девка не стоит того, чтобы заради неё мучаться лишними мыслями. Пусть помрет - и чёрт с ней, одной идиоткой станет меньше на свете!
- Тоже правильно. Я ж её на тот свет под зад не подталкиваю.
- Вот именно…
Так они беседовали, прихлёбывая пиво и рассматривая вопрос о добровольной кончине с разных боков. К их рассуждениям по данному поводу продолжительное время с нескрываемым интересом прислушивался смутный дядька интеллигентного вида: наполовину лысый, в очках и сером костюме, хотя не новом, однако вполне опрятном. Незнакомец то покачивал головой, то вздыхал и фыркал вслед некоторым высказываниям, а несколько раз даже отпускал себе под нос негромкие реплики по витавшей в воздухе теме - вероятно, желая, чтобы на него обратили внимание; однако его не замечали. В конце концов, не утерпев, он встрепенулся со своего места и подсел к Чубу и Дятлову - заказал им пива, чтобы не обижались, представился Тихоном Савельевичем и деликатно вмешался в разговор:
- Вот я, признаться, не раз сталкивался с желавшими покончить жизнь самоубийством - и, между прочим, не препятствовал. Какой смысл? Ведь всё, происходящее с нами, в равной степени естественно и неизбежно. Не только смерть, но и успехи в тех или иных делах, и возвышение одних людей над другими, и преступления, и войны, и несчастья… Что бы ни совершали те, кто находятся рядом с вами, вы никогда не сумеете приложить свой образ мыслей к другому человеку, поскольку люди урождаются разными. По-иному просто быть не может. Один появляется на свет большим, здоровым, красивым и сильным, а другой - маленьким, больным, уродливым и хилым. Как следствие, первому повсюду сопутствует успех, у него семья, хорошая профессия, достаток; а у второго - одиночество и гниение, голодная нищета в подворотне. Давайте посмотрим на это с точки зрения нравственности. Получается, что первый должен работать, создавая материальные блага, платить налоги и всё такое прочее, дабы прокармливать и худо-бедно содержать второго. И этот второй либо будет вынужден терпеть своё полурастительное существование, смирившись с гордостью, либо добровольным образом освободит общество от себя, уйдя из жизни. Возникает резонный вопрос: сможет ли человек самостоятельно решиться уйти? Вряд ли. По крайней мере, таких меньшинство. Тогда не лучше ли решать это кому-нибудь постороннему, более сильному и решительному? Конечно же, лучше! Но общество такого не позволит. Остаётся единственный разумный выход: каждый должен жить для себя и никого не кормить. Те, кто смогут - выживут, а лишние люди отомрут постепенно, так сказать, путём естественного отбора…
Столь отвлечённые рассуждения были Чубу и Дятлову почти без любопытсва. Потому от возмущения их удерживало только дармовое пиво, которое для них не забывал покупать Тихон Савельевич, когда они опорожняли свои пластиковые стаканы. Тем не менее, Миколе несколько раз удавалось вставить между густых слов незваного собеседника короткие намёки на недоумение - наподобие:
- Про естественный отбор каждый дурак знает, ну и что? При чём тут самоубийственность разных глупорождённых девок, а?
Однако у Тихона Савельевича на любые вопросы находились подробные ответы, с продолжением по касательным темам, постепенно перетекавшим всё дальше в сторону от первопричинного интереса Чуба и Миколы:
- А при том, что некоторые вот так помыкаются-помыкаются в поисках любовной гармонии и, не найдя её, таки решаются самоубиться. Получается естественный отбор в действии! Или другой вариант: два человека любили друг друга, но потом один из них бросил другого. Драма? Что ж, допустим. Но разве каждый после этого на себя накладывает руки? Не-е-ет, далеко не каждый. Кто поумнее, тот понимает: полюбить можно снова и снова. Если б у нас имелась возможность обрести своё счастье лишь с одним-единственным представителем человеческого рода, и больше ни с кем, кроме него, то представляете, что получилось бы? Человечество давно уже вымерло бы! Любовь и счастье многолики, нужно только не бояться разочарований и продолжать поиски… Вот вы можете ясно объяснить, отчего полюбили того или иного человека? Навряд ли. И это лучшее доказательство, опровергающее представления о существовании в жизни каждого одной-единственной настоящей любви… Но примитивный ум этого понять не способен, отсюда и попытки покончить с собой из-за разочарований на любовной почве… Нет, я считаю: желание умереть правомерно лишь у совсем уж немощных или страдающих неизлечимыми болезнями людей, если это их осознанный выбор. Такие люди хотят избавиться от страданий, а не просто уйти из жизни из эгоистических соображений, смерть для них - просто необходимая плата, на которую они согласны ради избавления от боли. Но в преобладающем множестве случаев люди не накладывают на себя руки, а просто дожидаются смерти, инстинкт самосохранения с возрастом притупляется, но не исчезает. Хотя, если подумать, что такое смерть, и чем нам может грозить самоубийство? Уж коли правы атеисты, то умереть ничуть не страшно: ну подумаешь, выключили рубильник, одушевлявший персональные фамилию-имя-отчество, и - всё: конец, небытие… А вот если после кончины будет высший суд, так сказать, разбор полётов - тогда совсем другое дело, и за грех самоубийства воздастся адскими муками… Впрочем, можно взглянуть на проблему ещё под одним углом - на мой взгляд, самым правильным: стоит ли пытаться изменить или как-то пришпорить свою судьбу, если всё в ней предопределено? Вот, помнится, в прессе писали о таком случае: одна итальянка опоздала на самолёт, который потерпел катастрофу над Атлантическим океаном, но спустя несколько дней погибла в автомобильной аварии. Что это, как не судьба? Выходит, никуда от неё не спрятаться: догонит в том месте и в то время, когда тебе предначертано… Вот почему лично я не особенно беспокоюсь, а спокойно проживаю каждый свой день, без напрасного страха. Как говорится, чему быть, того не миновать… Хе, вот такой анекдот есть по этому поводу… У самолета отказали двигатели, и он падает. Один из пассажиров в растерянности обращается к богу: «О господи, ну со мной всё ясно, я грешник и заслуживаю такой ужасной гибели, но остальных-то людей за что губишь? Они ведь ни в чём не виноваты!» А ему в ответ раздаётся голос свыше: «Да я вас, грешников, три года собирал по всему миру!» Вот так-то. В каждом анекдоте - мудрость… Порой тебе кажется, что это ты самостоятельно делаешь свой выбор, но всё уже предрешено и запрограммировано в общем ходе событий. А ты можешь лишь свернуть влево или вправо, слегка обогнув препятствие, но магистральной линии не потеряешь и с пути не сойдёшь. Можно что-то приблизить или отсрочить, но избежать неминуемого не удастся - свершится именно то, что должно свершиться…
Тихон Савельевич говорил и говорил, не зная укороту. Чуб и Микола утомились слушать непредвиденные рассуждения о противоречиях малоинтересного и непонятного, отчего строили странному интеллигенту рожи, крутили дули и пинали его под столом ногами, стараясь делать это так, чтобы он не мог понять, чей пинок получает в каждый конкретный момент. Заодно оба всё усерднее налегали на дармовое пиво - не только от нечего делать, но также из экономических соображений. А собеседник, судя по внешнему виду, не обижался - и продолжал утруждать их слух цеплявшимися друг за друга словами, складывавшимися в предложения и подгонявшими вечер к его желательному благополучному завершению:
- …Я не утверждаю, что запрограммирован любой пустяк, совсем нет. По большому счёту, есть лишь два важных события в жизни человека - это рождение и смерть. А уж как сложится промежуток между ними - каждый, наверное, выбирает сам; конечно, по мере своих сил, тут возможны разные варианты. Вдобавок никто заранее не знает свою судьбу, потому иногда лично мне думается: вдруг я спасую перед трудностями, сдамся и решу что - всё кончено, от судьбы не убежишь, а на самом деле это как раз и не судьба, а лишь одна из допустимых вариаций? Мы ведь не бездумные твари, которым предначертан свыше каждый шаг… Но бывают случаи, когда человека действительно преследуют сплошные несчастья, а другим, наоборот, постоянно везёт - про таких счастливчиков говорят: «родился в рубашке». Впрочем, это лишь внешняя сторона, но о том, что скрыто от наших взоров, трудно судить. Тут, пожалуй, к месту вспомнить расхожее мнение о дельфинах, которые якобы спасают тонущих людей, подталкивая их к берегу. Откуда такие сведения? Вероятно, от тех, кого дельфины вытолкнули на берег. Однако не будет ли тогда правомерным предположить, что существовали и противоположные ситуации, когда дельфины толкали тонущих в открытое море? А почему бы и нет? Однако свидетельств этих людей мы наверняка никогда не услышим. Можем только строить предположения. Хотя есть ещё интуиция - да-да, не смейтесь, она странным образом зачастую подаёт нам верные сигналы, я убеждался в этом неоднократно. Вот буквально позавчера ездил в Краснодар. Возвращаться надо было вечером, последним рейсом. Представьте себе: стою на автовокзале в очереди за билетом, как вдруг завертелась в голове мысль, что билеты как раз на моей персоне должны закончиться, и мне не достанется. И точно: закончились! Правда, мне-то билет ещё достался, а вот тому, кто стоял следующим - нет. Выходит, интуиция моя ошиблась всего на одного человека! Я, между прочим, иногда специально о чём-то нужном начинаю думать, чтобы сбылось - и, пускай не всегда в точности как хотел, но довольно часто задуманное сбывается. Или было такое: бреюсь однажды электробритвой, а в мозгу крутится навязчивая мысль: «Надо же было мне так удачно купить бритву: вроде и отечественная, а одиннадцать лет уже работает, будто всего один день прослужила». Не проходит и минуты - я даже наполовину побриться не успел, - как это зараза ломается… Что тут можно подумать? Разве то, что моё подсознание каким-то непостижимым образом уловило отклонение в обычной работе бритвы, отреагировав на него упомянутой мыслью-предчувствием? Я не исключаю такой возможности. В любом случае, на чём бы ни основывалась наша интуиция, мы должны к ней прислушиваться…
Трудно представить, сколь долго мог бы ещё не умолкать Тихон Савельевич, но приспело время питейному заведению закрываться. О чём стала незамедлительным голосом объявлять громогласная в своём желании отправиться на отдых пивная работница. Чуб и Микола с раздутыми животами без сожаления поднялись со своих мест и, сильно пошатываясь от халявного алкоголя, направились на улицу. Где, остановившись подле тротуарного бордюра, стали внушительно пожимать друг другу руки в прощальной формальности. Тихон Савельевич, между тем, не отставал от товарищей, давно желавших ускользнуть от его внимания. Заложив руки за спину, он бдительно расхаживал вокруг них с видом вождя мирового пролетариата и шпарил глубокоумной быстроговоркой:
- …Если стать открытыми для сигналов, которые подаёт нам собственная интуиция или, если угодно, наши чувства, то большинство преград, встающих на нашем пути, будут разрушены. Это самым естественным образом сообразуется с человеческой природой. Не мной первым замечено: где ни поставят забор люди - туда сразу же нанесут грязи и набросают разного мусора. Потому что каждый интуитивно понимает: любая искусственная преграда - это, прежде всего, отделение себя самого. Нет, разумеется, вы можете считать, что ограждаете себя от чего-то нежелательного: например, от плохих людей и событий, от негативных мыслей и поступков - и тому подобное… Однако на самом деле вы обособляетесь от природы и всего мироздания в целом, а в частности - от нормального хода вещей. Таким образом, всё, что отделяет вас друг от друга и от самих себя, вы должны отсечь, ампутировать, как опасную раковую опухоль. Людям надлежит быть открытыми и, в некотором роде, подобными сообщающимся сосудам. Это можно поначалу просто понять рассудком, чисто умозрительно, но затем необходимо воплощать и развивать на практике… Которой я и предлагаю вам заняться, молодые люди, прямо сейчас, втроём, групповым образом - весело и приятно…
Чуб и Микола расцепили руки и, разинув рты, оторопело уставились на Тихона Савельевича.
- Групповым образом? - не веря своим словам, повторил Чуб.
- Ты нам, что ль, групповушку предлагаешь замутить? - уточнил Дятлов. - А где же тогда девчата для такой веселухи?
- Именно так, предлагаю замутить! - возбуждённо подтвердил новый знакомец, застыв на полушаге. - А зачем нам девчата для групповушки? Нас ведь и так трое, мы прекрасно обойдёмся дружеской мужской компанией, не нужны нам никакие посторонние девчата!
- Гомосекс, - озвучил сам для себя внятно оформившееся понимание Микола. И, раздвинув брови, поинтересовался у Чуба:
- Ты хочешь гомосекса с этим сообщающимся сосудом?
- Не-е-е, - энергично замотал головой тот.
- И мне что-то неохота перекособочивать свою ориентацию...
При последнем слове Дятлов без замаха резко выбросил правый кулак вперёд. Удар угодил несостоявшемуся сексуальному партнёру прямиком в зубы, отчего он, тряпично болтанув руками, подкосился на тротуар.
Чуб машинально подобрал отлетевшие от него на добрых полтора плевка очки с толстыми стёклами. И, вертя их в пальцах, ещё раз произнёс показавшееся забавным словосочетание:
- Сообщающийся сосуд… Ну надо же! А послушать - так вроде умноватый дядька.
- Понятное дело, - кивнул Микола. - Кто среди них дурак - те, наверное, до такого возраста не доживают… А если по правде, то я, может, и сам бы занялся гомосексом, если б мне бабы не нравились намного больше.
Он отобрал у Чуба очки с треснувшим стеклом, бросил их себе под ноги и с хрустом раздавил каблуком. После чего внёс практичное предложение:
- Гражданин-то наш полюбовный, кажись, при деньгах. Давай-ка проверим евонные карманы для порядка. Чтоб зазря капитал не пропадал: всё равно он его на жидкий ветер спустит, а нам с тобой нужнее.
Они поспешными пальцами прошарили карманы Тихона Савельевича. Тот не возражал, лёжа на спине с закрытыми глазами. Лишь вяло шевелил подбородком, выдыхая неприятные звуки… Против ожидания денег оказалось не очень много: тысяча двести рублей. Которые Чуб с Миколой по-честному разделили пополам. И, распрощавшись, двинулись от греха подальше - каждый в свою сторону.
…Дома Светка уже успела лечь спать. Чуб попытался было на волне настроения восстановить с ней прежнюю постельную тесноту, но она резко отсунулась в сторону и хриплым спросонья голосом отрезала:
- Отстань, Коля! Я не хочу, у меня сегодня голова болит!
Соврала, конечно.
Хотя наверняка понимала, что он распознает эту брехливую уловку, ведь никогда прежде она такого Чубу не говорила.
«Та и бес с тобой, показывай презрение, - в сердцах решил он. - Ещё поглядим, сколько ты меня воздержать протерпишься, пока сама не начнёшь пищать от хотячки!»
Надо предоставить всё времени, которое способно покончить с чем угодно, - и оно наверняка разберётся с этой маловажной гомознёй Светки.
Он ещё немного пораскидывал мозгами вокруг нескладной ситуации, осложнявшей ему обозримую перспективу ближайших дней. И без труда убедил себя в том, что основной порыв бури миновал, а в дальнейшем ничего отрицательного между ним и Светкой уже произойти не может. После чего быстро уснул. С тяжеловесным спокойствием хорошо отдохнувшего человека, не собирающегося и в будущем себе отказывать в чём-либо заслуживающем внимания.
***
Она не подпускала Чуба к себе ещё несколько ночей.
Желая создать для него атмосферу небывалого одиночества, Светка даже почти не разговаривала с мужем, выдавливая из себя лишь односложные фразы - наподобие: «Иди есть» или: «Помой руки».
Чубу было непривычно такое, но он терпел, сознавая немалые габариты своей провинности. У него тоже после случая с Алёной остался в душе нелепый осадок, оттого он вполне понимал настроение Светланы, хотя не собирался поддерживать текущее положение вещей в окостенелом состоянии.
И угораздило же его так неожидано вляпаться в неприятность! А ведь если бы Светка тогда осталась в ванной чуть подольше, всё могло очень хорошо получиться с её подружкой… Да что там «могло» - совершенно точно, получилось бы!
Невезуха, одним словом. Поддался мимоходовому желанию - вот и попался, как неосторожная комаха на притороченную под потолком липучку. Как полный дурень. И теперь он чувствовал себя так, словно находился в пустоте, среди которой бесполезно трепыхаться и протягивать руки вправо и влево - всё равно не отыщешь даже намёка на точку опоры.
А Светка выдерживала характер, всеми возможными способами демонстрируя ему свою душевную рану. Не только по ночам, но и в дневное время, когда Чуб находил повод обратиться к ней по какому-нибудь плёвому вопросу, она отвечала односложно, не то и вовсе не отвечала, а принимала недоступный образ: выпрямившись, скрещивала на груди руки и прислонялась к стене или к дверному косяку с видом суровой богини мести, старающейся придумать для отступника наказание пострашнее… Прямо артистка!
Несколько раз, когда его теперешняя невеста, утомившись косметическими процедурами, застывала перед большим зеркалом, ласково улыбаясь самой себе, Чуб гадал: любит ли Светка его - пусть не с такой же силой, но хотя бы вполовину или на четверть от той меры, с которой она подходит к собственной персоне? Вопрос, понятное дело, не предполагал членораздельного ответа; но всё же Чуб - дабы не усугублять пустого беспокойства - имел в уме положительную отметку на сей счёт. И призрак сомнения испарялся. А Светка, похоже, тоже не думала ни в чём сомневаться. Она вглядывалась в своё отражение, и зеркало ответно в неё вглядывалось, и беседовало со Светкой о разных разностях микроскопического пошиба: о шмотках, о подругах, о ценах в магазинах и тому подобном, мало интересовавшем Чуба.
Хорошо, что всему на свете рано или поздно наступает удобопонятная круглая точка, далее которой можно ни о чём не волноваться. Так и Светкина обида неприметно тускнела и угасала, пока не рассосалась окончательно. Занял этот процесс ровно две недели. А затем всё вернулось в прежнее положительное русло.
ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ
Обыденность не тяготила Чуба. Он не видел ничего плохого в отсутствии сколько-нибудь заметных событий в своей жизни - не вдаваясь в подробности, а просто не желая ничего лишнего для себя. Даже не помышлял о таком, что могло бы нарушить привычное положение вещей.
Его любимым способом времяпрепровождения было сидеть на пороге, расслабленно зажав между средним и указательным пальцами струившуюся сизым дымком сигарету, и наблюдать за тем, как Светка копается в огороде, склонившись над грядкой. Чубу нравилось разглядывать её в таком положении; особенно если Светка стояла к нему спиной: зад у неё раздавался вширь, талия казалась ещё более тонкой, чем на самом деле, а ноги обозревались почти до самых трусиков (иногда она их умышленно не надевала) - получалось очень сексуальное зрелище, не надо никаких эротических фильмов. Это зрелище доставляло Чубу отраду и никогда не приедалось... Иногда, распалив себя разнообразными фантазиями, он тихо подходил сзади и начинал осторожно поглаживать Светкины округлые ягодицы. Она с неуверенным смехом протестовала:
- Не надо, Коль. Нас видно с улицы. Зачем это: для посторонних людей зрелище устраивать? Подожди: вот зайдём в дом, тогда и будешь делать что хочешь, а здесь - неудобно.
- Отчего же неудобно? На нас чужие глаза ниоткуда не смотрят, Свет, не выдумывай.
- Тебе только кажется, что не смотрят. А на самом деле - ещё как смотрят, можешь не сомневаться!
- Тогда почему я никого не вижу? Разве только тайные люди какие-нибудь прячутся, чтобы наблюдать за нами. Но мы же с тобой не шпионы иностранной разведки, чтоб устраивать за на нами слежку. И не звёзды телевиденья.
- Да хоть и не звёзды, а всё-таки снаружи дома находимся. Я тебе точно говорю: на улице всегда лишние глаза найдутся! Потерпи-потерпи, мой нетерпеливчик…
Нет, он не торопился. Он вполне мог повременить с удовольствием до вечера, когда они лягут в постель. Но ему нравилось таким образом поддразнивать Светку; и он видел, что ей эта игра тоже приятна.
А ещё он любил подолгу смотреть на небо. Стояла ранняя осень, и в далёкой вышине всё чаще собирались тёмные от влаги стада туч. Они клубились, неспешно проползали мимо и, распадаясь на части или, наоборот, надвигаясь друг на друга, меняли свои очертания. Они чудились похожими то на людей, то на рыб, то на диковинных животных. А то сливались воедино, вообще теряя всякие контуры и заволакивая горизонт сплошной тёмной массой, которая казалась одним большим живым телом - нет, скорее, лишь видимым глазу участком тела гигантского чудовища. Затем часто начинался тёплый осенний дождь, из тех, какие нередки на Кубани в это время года. Чуб краем уха слушал захлёбывавшийся печалью торопливый прибормот дождевых капель, но не искал в звуках никакого смысла. Потому что лёгкий домашний сарафан, моментально промокнув, красноречиво обрисовывал Светкину фигуру (не хуже, чем если б она вдруг оказалась голая), и это было намного интереснее всего остального, что можно обнаружить поблизости, и имело гораздо большее значение, чем многие - на первый взгляд значительные - вещи.
В один из таких дождей Светка чуть замешкалась, и Чуб, вдруг ощутив острое желание, подскочил к ней сзади, привычным движением задрал подол сарафана (она снова была без трусиков). Светка, давно привыкшая к его огородным заигрываниям, не особенно сопротивлялась. Она поняла ситуацию только тогда, когда он вошёл в её горячее лоно. И затрепыхалась, перебирая ногами по рыхлой скользкой земле, запричитала, мотая головой:
- Коль, да ты что, с ума сошёл? Отпусти! Нет, ну что же это такое, а? Ведь настоящее свинство ты сейчас устраиваешь! Разве так можно: среди бела дня, кругом соседи! Ну давай хотя бы в дом зайдём, Ко-о-оля-а-а-а…
Однако вырываться было бесполезно: Чуб крепко держал Светку за талию. И двигался - вперёд-назад, вперёд-назад, вперёд-назад - весь превратившись, в порыв, в неутомимый поршень, в само желание, которому невозможно противиться.
- Тихо, Свет, в такой дождище никого на улице не будет, - хрипел он, не выбирая слов, как бы предоставив им самим литься наружу. - Я ведь уже - всё, я уже не могу… Ну, ты сама погляди: разве кто высунет нос? Ну давай, детка, давай по-быстрому... Ты такая… ох, ты такая, я просто уже не могу сказать, как я хочу…
- А мамка? - нерешительно продолжала противиться она, постепенно распаляясь, уже сама желая, чтоб её убедили не прекращать начатого и даже делая первые движения навстречу Чубу. - Вдруг мамка выйдет? Что тогда, а?
- Спит она, как обычно, в умате, я недавно глядел... Ты только не спорь, тебе ведь тоже хорошо, правда? Ну, давай-давай, вот так, вот так, ты же тоже хочешь. Не бойся, никто не смотрит, вот так, я сейчас, я быстро…
Впрочем, Светка уже не сопротивлялась; она учащённо дышала и не могла произнести ни слова, потому что спазм предвкушения сдавил её горло. А пропитавшая воздух влага щекотала ей ноздри, попадала в лёгкие, пьянила и возбуждала.
Вода быстрыми струями пласталась по земле, сливалась в мутные потоки, там и сям вздыбливавшиеся нетерпеливыми бурунами, и безостановочно мчалась прочь, точно стремилась поскорее унести с собой не только прошлые, но и ещё не воплощённые в действие грехи человечества, дабы оно осталось чистым, как бы заново рождённым для ясного света завтрашнего дня.
Дождь нисколько не мешал Чубу и Светке. Теперь их было не оторвать друг от друга никакой силой.
Они сливались воедино и вновь разъединялись в общем стремлении к грому и молнии, которые сверкали-грохотали в небе и внутри них обоих. Они яростно двигались, со шлепками сталкиваясь мокрыми телами и вздымая облачка серебристых брызг под струями дождя, всё сноровистее прилажившимися прострочить мир длинными прозрачными стежками, чтобы он не развалился на куски. Воздух густо наполняла водяная пыльца, отскакивавшая не только от их тел, но и от земли, забора, кустов, деревьев. Светка и Чуб, казалось, вбирали в себя отвесные дождевые струи и одновременно извергались, извергались, извергались навстречу разбушевавшейся небесной стихии и друг другу, не слыша уже ни дождя, ни грома, ни взаимных стонов и вскриков - ничего, кроме оглушительных ударов собственных сердец…
***
А вечером Чуб и Светка сидели на диване перед телевизором, ощущая, как их тела пронизывает приятная усталость, и вспоминали своё сумасшедшее совокупление под дождём. И как под конец они свалились в грязь... И со смехом предполагали, кто из соседей мог их увидеть - вот было бы классно, если б это была занудливая баба Катя. Пусть позавидует старая макитра - а то трёх мужей пережила, но такого, наверное, никогда не испытывала! Интересно: если бы выползла из времянки Светкина мать - вот бы у неё от удивления глаза на лоб вылезли! А может, она решила бы, что это у неё началась «белочка». Они смеялись и тискались, как Ромео и Джульетта, о которых недавно был фильм по НТВ. И оба - каждый по-своему - думали приблизительно об одном и том же: насколько хорошо создала природа мужчину и женщину, если они способны в любой момент употреблять друг друга для собственного удовольствия; и что, вероятно, в этом и заключается основной смысл любых существ и всех пересекающихся между собой жизненных линий.
Из благотворных мелочей подобного рода дни и складывали свою незатейливо-быстротечную цепочку.
Правда, такого, как с Марией - чтобы сидеть, обнявшись, щека к щеке, - у Чуба со Светкой не случалось. Но ему этих пустяков и не требовалось, соприкасаться можно разными другими местами, которые в гораздо большей степени годятся для удовольствия.
Порой Чубу представлялось, что если б он был скульптором, то ему, вероятно, не составило бы труда отлить из бронзы или чугуна образ течения времени в виде множества звеньев. Каждое звено представляло бы собой две переплетающиеся руками и ногами фигуры - его и Светкину. Конечно, звенья также соединялись бы и друг с другом; и было б их по счёту ровно столько, сколько лет им со Светкой суждено прожить вместе.
А свою прежнюю жену он запечатлевать в совокупном металлическом образе, конечно, не стал бы… Пусть теперь Машка делает без него что хочет, ему это по любому счёту до лампочки. Оно, конечно, Чуб помнил её голос и жесты, её глаза и губы, её руки и ноги; он не забыл, как Машка спит и как просыпается. Но - приятный факт - теперь всё это его мало трогало, не доставляя лишней заботы нервам.
Светка была всегда под рукой, чего же тут ещё желать?
В прежнем браке между ним и Машкой завязалось нечто вроде близкого родства - как в моральном, так и в общетелесном плане; этого он не мог отрицать. Однако завязка распалась достаточно лёгким способом, не доставив особого горя - разве плохо? Ничуть не плохо, поскольку теперь похожий узелок завязался между ним и Светкой. Не зря говорят: свято место пустопорожним не бывает. Не столь уж трудно махнуть рукой на аннулированную супружескую половину - приблизительно так же нетрудно, как на отслуживший свой срок предмет домашнего употребления; особенно когда твоя собственная личная жизнь выкладывается во вполне благоприятную фигуру.
Наверняка в мире немало женщин и получше Светки. Тем не менее, всё бабское поголовье планеты в одну кровать не затащишь, хоть разорвись по швам на мелкие лоскуты. А коли так, то и нечего среди чрезмерных фантазий растопыривать зряшные пальцы заодно с мозговыми извилинами.
Чубу казалось вполне достаточно Светки.
И всё-таки он понимал, что человек существует не для одних наружных ощущений. Должно и изнутри некоторое соображение греть, хоть в малой мере. Оттого иногда возникала неясность: будто ему чего-то всё-таки не домеряно для полнокровности душевного существования. Но чего именно, он не представлял. Вот, например, перед армией - несколько лет подряд - Чуб мечтал приобрести мотоцикл, воображая, как он, счастливый, мчится по станице, и прозрачный ветер свиристит в ушах, а проносящиеся мимо обрывки мира треплют волосы у него на голове… Денег в достаточном количестве он, конечно, взять ниоткуда не мог, и мотоцикл всегда оставался недостижимым миражом… А ныне, после дембеля, Чубу мотоцикла уже не хотелось. Потому что учиться и сдавать на водительские права казалось хлопотно, лень, бессмысленно, да и денег, опять же, скопить не представлялось возможным. Что оставалось делать? Только пользоваться тем, что он имел. И Чуб пользовался - с полноразмерным своим удовольствием, без особенного колебания мыслей.
Ещё раньше, в детстве, он мечтал о более несбыточных вещах, чем мотоцикл. Ему хотелось питаться не борщом и жареной картошкой, а получать на завтрак, обед и ужин исключительно мороженое и конфеты. И ещё - круглосуточно смотреть мультфильмы, откопать в огороде пиратский клад в виде огромного сундука с золотыми пиастрами, встретить черепашек-ниндзя и подружиться с ними, поймать двух-трёх гномов и посадить их в клетку, чтобы потом показывать пацанам за деньги, устроиться работать в милицию - ходить по улицам в фуражке и колотить всех, кто не понравится, резиновой дубинкой, а ещё лучше - найти волшебную палочку, с помощью которой научиться летать по небу, прячась за широкими спинами ветров, спасать мир, побеждая злодеев, становится невидимым, превращаться в разных зверей, путешествовать по свету на собственной подводной лодке, быть самым сильным и нравиться всем-всем девчонкам в станице... Конечно же, упомянутые мечты не осуществились. Разве тут есть чему удивляться? Полного довольства не бывает ни у кого, это хорошо знает любой взрослый человек. А если не знает - ему же хуже.
Нет, Чуб не желал, чтоб ему было хуже других. Потому старался гнать прочь от себя мысли о несовершенстве жизни.
***
Он не успел оглянуться, как Светка, вытащив из-под стопки простыней в шкафу заветный календарик, сообщила ему, что до регистрации в ЗАГСе осталось всего шесть дней.
Однако судьбе не было угодно, чтоб у них сложилась семейная жизнь. Так впоследствии думал Чуб. Оно и хорошо, поскольку, если бы Светка осталась перед ним в благоприятном ракурсе до самой свадьбы, то всё равно потом её внутренняя позиция выползла бы наружу, и тогда пришлось бы тратить нервы на новый развод, а это ещё хуже, чем получилось у них на самом деле.
Но вначале он сильно переживал.
Вернее, вначале-то он как раз ничего не ведал, а просто - в связи с наметившимся на воскресенье батиным днём рождения - договорился в пятницу со Светкой, что субботу он проведёт в родительском доме, а воскресным утром она придёт к нему: вместе поздравят старика, посидят за столом... Так бы оно и вышло, если б субботний день не выдался долгим и скучным - то ли от безделья, то ли от неясной душевной маеты, беспричинно одолевшей Чуба. До вечера он ещё дотерпел. А потом всё же решил махнуть к Светке.
Явившись к ней, Чуб продолжительно топтался на крыльце и тарабанил в дверь, но никто не открыл. Тогда он постучал в дверь времянки. С полминуты ничего не было слышно; затем раздались возня, недовольное бурчание и щелчок замка. На пороге обрисовалась будущая тёща в своём неизменном вонючем халате. С похмелья она слабо узнавала кого бы то ни было - потому поинтересовалась сомневающимся голосом:
- Вы до кого?
- Мне Светку надо, - ответил Чуб с нарочито спокойным выражением лица, хотя внутри у него начинал закипать мутноворот подозрений. - Куда она подевалась на ночь глядя?
- Дело молодое… - уклончиво ответила наполовину потерявшая ум пьяндалыга.
Своим видом старуха давала понять, что ей всё по фигу, и единственное, чего она желает - это чтобы неурочный гость поскорее убрался с глаз долой.
- Ты мне, самогонщица малахольная, не темни, - Чуб напустил строгости в голос. - Говори конкретно: где твоя дочь запропала?
- За самогонку - это вы зря, гражданин начальник, - горестно вздохнула бабка. - Она у меня ещё вчера уся до капельки кончилась... Если б була - тогда совсем другое дило...
- Я тебе куплю, если правду скажешь, - схитрил он.
- А где купувать будете? - заинтересовалась она.
- Какая разница - где? В магазин сбегаю, там и возьму.
- Не-е-е, в магазин не надо. Вы, гражданин начальник, пойдить до сусидки Катьки, она по восемьдесят рублей за поллитру торгует.
- К бабе Кате, что ли?
- До неё. Но тильки восемьдесят рубчиков - бильше не давайте.
- Тогда правду скажешь?
- Скажу-скажу... Тильки вы скорийше, будьте таки добреньки, а то сил моих вже нема, подлечиться надо...
***
Пока вечер выдыхал тяжёлую густоту в холодный воздух, а луна и звёзды перекрашивали станицу, отбирая у неё яркие цвета и наливая оставшиеся краски неверным мерцанием параллельного мира, Чуб смотался к соседке и купил бутылку самогона с залапанной бумажной затычкой, имевшей вид форменного издевательства.
Он ещё ничего не знал, но внутри у него уже трепыхалось и ёкало от неприятного чувства. Подобно непоправимому больному, с непрестанной тщетой пытающемуся утрамбовать среди своих извилин зудящую и разбухающую тревогу, он силился хотя бы кратковременно утихомирить неблагоприятные предположения вкупе с угрызениями настороженного самолюбия. Всем организмом Чуб ощущал приближение неладного. Хотелось поскорее разрешить неясную заботу, потому он торопился
Когда он снова переступил порог времянки, ему навстречу быстрой шатающейся походкой бросилась Светкина мать, протягивая вперёд трясущиеся пальцы:
- Вот спасибочки, вот уважили, гражданин начальник!
- Э-э, нет, так не пойдёт, бабка, - с этими словами Чуб спрятал бутылку за спину. - Сначала говори, где твоя дочь находится.
- А для памяти мне надо хоть сто грамм в унутренности залучить. Не то склероз, вот беда-то! Неспособная я без самогонки помнить.
- Не дам ни граммулечки, - каменно упёрся Чуб, у которого от подозрений и свежей досады жизни сводило скулы, а щёки горели, как после драки. - Сначала ты мне всё расскажешь, без вариантов. Но учти: если набрешешь - не получишь самогон, сам выпью.
- Ой, не надо, я скажу... - испуганно заскрипела старая карга, обратив взгляд в противоположную от него сторону. - В городе, где ж она ещё может быть. До тих… до своих Серёжки з Виктором поихала. Они ей грошей иногда дають. Жисть-то нынче - знаете, яка трудная...
Будто кто-то немытыми пальцами торкнул Чуба за легкоранимый душевный корень, за его самое благоговейное нервное окончание.
- И часто Светка к ним ездит? - деревянно уточнил он.
- Ни-и-и. Теперь, як замуж засбиралась - не дюже часто... Ну, вы давайте самогоночку-то! Или, может, гражданин начальник, разом со мной выпьете? За знакомство, со всем уважением, та и за кумпанию?
Это была новость.
Можно сказать, всем новостям новость. От Светки он такого совершенно не ожидал. Да и с чего бы?
У Чуба всё поплыло в голове. Огромные, что африканские слоны, муравлеподобные тени побежали по его спине - конечно, не от страха, а от бессильного возмущения. А в груди у него словно что-то оборвалось с невидимых крепей - тренькнуло вырванными с мясом струнами, разбрасывая окрест недоступные для слуха пустые нотные знаки, и полетело в серую мглу беспробудной бездны отчаянья.
***
От растерянности Чуб выпил вместе со старой алкашкой. Засадил полстакана без закуски. А Светкина мать, едва осилив дважды по сто грамм, помутнела взглядом, вытянулась рябым от возраста лицом и стала ронять голову на грудь. Один раз, правда, решительно ударив кулаком по столу, попыталась взбодриться песней - заорала нечеловеческим голосом:
Місяць на небі, зіроньки сяють,
Тихо по морю човен пливе, о-о-ох!
В човні дівчина пісню співає,
А козак чу-у-ує, серденько мре, ёпль!
Эх, в човні дівчина пісню співає,
А козак чує, серденько мре…
Далее этих слов она продраться не сумела: свалилась со стула на пол и захрапела, сквозь сон поругивая глухим голосом нечистую силу и каких-то незнакомых Чубу мужиков.
Зато мозги Чуба самогон немного привёл в порядок. И он решил подождать Светку. Хоть бабка и уверяла, что её дочь вернётся только завтра утром.
Действительно, всю ночь Светка не появлялась. За это время Чуб допил с периодически просыпавшейся старой мандавошкой купленную бутылку, а потом успел сбегать к соседке ещё два раза.
Утро, как назло, не торопилось начинаться…
В конце концов «тёща», неоднократно обмочив свой заслуженный халат, трупом свалилась на не застеленный диван. И стало ясно, что оттуда она в ближайшее время подняться на ноги не соберётся.
А Чуб всё пил и пил, копя в своём организме горячую злобу. До тех пор, пока снаружи не забрезжили первые проблески приближавшегося рассвета, вымазав неровными туберкулёзными пятнами мутное от многолетней пыли оконное стекло. Тогда он накрыл аккуратно побулькивавшую носом бабку пропаленным в нескольких местах пледом и пошёл со двора, ощущая краем мозга, как вокруг него набухала, расцветая тёмными красками, напряжённая пустота.
***
Чуб явился на автостанцию. И стал ждать там.
Его расчёт оказался верным. Светке надо было успеть попасть к себе домой, чтобы причепуриться, а затем - явиться на день рождения. Поэтому она приехала первым рейсом. Выбралась из автобуса налегке, с одной маленькой женской сумочкой через плечо.
Правда, разговор получился какой-то короткометражный. Не по душам, с выяснением деталей, сопоставлением въедливых мелочей и щедрыми пощёчинами, как это обычно происходит между любящими друг друга людьми, а просто совершенно куцый и никчемный разговоришко, похожий на сипенье назначенного в суп кочета с передавленным горлом. Ради такого, может быть, не стоило даже тратить обувь на ходьбу по станице; и время - на ожидание столь малозначительного по своим результатам события.
Увидев Чуба, Светка вздрогнула от неожиданности. Затем, поборов испуг, шагнула ему навстречу:
- Что, Коль, шпионишь за мной, да? - сказала она с горькой гримасой. - Вот уж никогда не могла бы представить о тебе! Значит, ты до такого теперь докатился?
Каждое слово Светки отдавалось у него в костях мучительной болью внезапно постигнутой измены. Вместо того, чтобы каяться перед ним на коленях и унижаться всяковозможными способами, она смела его обвинять! Первым его побуждением было схватить Светку за волосы, подтянуть к себе, выругаться по-чёрному; может быть, даже ударить эту слишком много вообразившую о себе гадину, шалаву, потаскуху! Или швырнуть её на асфальт, содрать платье и трахнуть, грубо и зло, прямо здесь, на автостанции, чтобы все видели... Но Чуб, конечно же, удержался от безглуздостей. И без того проблем - хоть лопатой разгребай; не хватало ещё загреметь в милицию для полного счастья… Он лишь презрительно сплюнул Светке под ноги и медленно выдавил из себя преувеличенно спокойным тоном - каким, наверное, могли бы разговаривать между собой наполовину расплавленные от жары медузы:
- Это ещё кто до чего докатился. Я же не говорю, что ты в городе, как последняя прошмандовка, ноги раздвигаешь… под кем ни попадя.
- Ну, Коля, не думала я, что ты такой подлый! - затараторила она взвинченным тоном, залившись краской. - Если ты так обзываешься, то я вообще не хочу с тобой разговаривать!
- Это поня-а-атно, - с хмурой язвительностью протянул Чуб, глядя Светке в глаза и чувствуя, как у него предательским образом затряслись губы. - За ночь, небось, уже наразгова-а-аривалась! Это ничего, это норма-а-ально, ты у нас не по-о-одлая!
Она заплакала - у баб слезоточивая жидкость всегда на близком месте и не теряет срока годности даже при хорошей жизни. После чего развернулась с оскорблённым видом и убежала, звонко цокая каблучками по безлюдному тротуару.
Чуб не стал её догонять. Хотя, конечно, момент был удобный - посмотреть, что она станет врать. Ведь до завтрашнего дня наверняка сумеет придумать какую-нибудь басню, чтобы загрузить ему мозги. Нашла дурака... Ох, плохо она его знает! Ничего, ещё узнает, падла. Останется одна - пусть тогда кусает себе локти или ещё какие-нибудь малодоступные места… Надо разбегаться со Светкой. Навсегда. Хорошо, что не успел официально с ней расписаться.
Так рассуждал он, оставив вокзал за спиной и взбудоражено шагая к родительскому подворью по тусклым улицам постылой станицы. И столько досады шевелилось в нём, столько злости коловертилось, что руки тряслись и ноги едва не выгибались в обратную сторону. Чубу хотелось ходить по станице и колотиться головой о стены домов, разбивать лбом заборы, двери и окна, чтобы всем сделалось так же неспокойно, как ему. Но он шагал по направлению к родительской хате и ничего не предпринимал; шагал так быстро, точно хотел поскорее отделаться от собственного - кем-то невзначай убитого и теперь навсегда мёртвого - тела.
Как всё-таки тяжело разочаровываться в людях. Особенно в тех, от кого не ждёшь подлости.
Снова судьба нанесла ему безжалостный удар из тёмного угла. Вдвойне болезненный из-за его собственной неугадливой доверчивости. Чуб казался себе малоразмерным до смешного. Он не чуял под собой асфальта, а над собой - высоты воздушного столба. Неудивительно, что он едва успел заметить среднезрелую тётку незначительной наружности, которую по нечаянности сшиб наземь, когда та спешила встречным курсом с двумя уёмистыми сумарями в руках. Тётка старалась поспеть на утренний автобус, однако на время забыла о нём: отлетев в сторону, она дождалась, пока к ней возвратится дар речи, и разразилась изумлёнными матюгами. Впрочем, Чуба это уже не касалось: не обращая внимания на пустые звуки за спиной, он продолжил целенаправленное движение прочь от места своего последнего животрепещущего позора.
А вокруг разбухал хмурый рассвет. Кровянистый зародыш солнца едва угадывался за густыми тучами. Нависавшая над крышами домов небесная тягомотность, казалось, прицеливалась расплющить если не всё население станицы, то уж, как минимум, тех неосторожников, которые в этот неверный час выбрались из своих жилищ и в решающий момент не успеют спрятаться в канавах, оврагах и других неровностях местности. Возможно, такой оборот оказался бы сейчас наилучшим для Чуба, поскольку он хотел ничего не чувствовать. Однако желания редко имеют силу против всякого рода загогулин судьбы. И он продолжал чувствовать всё, что накопилось, не прекращая скоропалительного движения по улице. И долгие порывы ледяного ветра остужали невидимые слёзы ревности и разочарования на его глазах.
Время от времени он поднимал взгляд, смотрел в тёмные окна, залепленные чужими снами, и завидовал обустроенным людям. Ему-то теперь, наверное, никто и никогда не позавидует… Если тебе завидуют - это гораздо лучше, чем если сострадают. Впрочем, Чубу даже сострадать не сподобится ни одна душа на всём белом свете.
Что он мог с этим поделать?
Ничего не мог.
***
Когда Чуб воротился домой, старики удивились: почему в такую рань? Однако он не стал вдаваться в объяснения. Лишь пробурчал малоразборчивое:
- Да так, решил пораньше заявиться. Я на завод, между прочим, в первую смену ещё раньше встаю.
И завалился спать. До самого обеда.
Зато батин день рождения оказался как раз кстати для того, чтобы под это дело напиться самогона и слегка умерить бешеный аллюр мстительного мыслеворота… Светка, само собой, не пришла, поостереглась. Ещё бы: после таких-то фортелей немудрено угодить под горячую руку... Ох, с каким удовольствием Чуб сделал бы ей больно! Ему хотелось мучить Светку долго-долго - так, чтоб она орала и плакала, и билась головой о стены и пол; а он пил бы её слёзы до тех пор, пока ему самому это не стало бы мучительно. А ещё приятней было б вообще убить её. Ширнуть ножом под рёбра с видом хладнокровного прокурора, чтобы не подумала, падла, будто у Чуба нервы и жалость к ней. Или чикнуть бритвенным лезвием по горлу - и посмотреть, как она станет зажимать разрез ладонями, пытаясь остановить хлещущую во все стороны кровянку… Кто-то говорил, что смерть списывает любой грех, но Чуб понимал: это неправда, поскольку греха вообще нет, его выдумали для развода легковерных лохов. А вот обида - совсем другое дело. За обиду нормальному человеку всегда хочется отомстить.
Хоть и считается, что душа не должна радоваться чужой боли, что это нехорошо, но он бы порадовался. По-честному, самым праздничным образом порадовался бы, без лишних совестливых угрызений… Да и с какого перепугу ему угрызаться? Пускай другие, сдвинувшиеся мозгом на почве книжного чтения, страдают мыслями и терзают свою моральную платформу. А Чубу не требовалось ничего подобного, поскольку его желание выросло из простой и по-человечески общепонятной почвы. Справедливость ещё никто не отменял! Жаль только, что её очень редко можно встретить на этом свете. Оттого и многие беды люди стараются причинить друг другу, что правду не удаётся отыскать... Вот если б каждому удавалось - тогда совсем по-иному жили бы, счастливо и без проблем на личном фронте.
Вообще правильнее всего, конечно, было бы Чубу самолично умереть в несознательном младенчестве, чтобы не испытывать на прочность собственные нервы всей последующей жизнью и не осознавать потери своего ума впоследствии, когда наступит старость. Однако с детской беспочвенной смертью он давно опоздал; и теперь приходилось стараться существовать дальше, выкручиваясь посильными способами из разнообразных трудностей и неудобств. Куда деваться от этой паскудной жизни? Не в петлю же лезть, в самом деле… Светку сунуть в петлю - и то гораздо справедливее. Жаль, что невозможно.
Самым глупым в текущей ситуации казалось то, что Светка ведь рассказывала Чубу о двух своих городских хахалях - ещё в самом начале его работы на заводе, когда между ними ничего, кроме взглядов, не происходило. Потом, правда, перестала рассказывать: видимо из осторожности, чтобы новый кандидат в мужья забыл и не возбуждал в себе подозрений. Но Чуб не забыл, продолжая сохранять Светкины рассказы на одном из краёв памяти. Почему же тогда не усомнился в её верности? Почему не сумел сообразить элементарной вещи: если девка изменяла своему первому мужу, то и второму обязательно станет изменять? Да и многие говорили ему о подобном; а он, дурень, не хотел никого слушать. Вообразил себя неповторимым сексуальным монстром, от которого все бабы без ума - теперь и расплачивается; сам виноват.
Труднее всего было сознавать именно упомянутую виноватость. Имел бы мозгов чуть побольше - спроворился б извернуть жизнь правильным боком к семейному счастью. И уж точно не со Светкой.
А ещё Чуба мучило подозрение, что отныне даже простой факт безболезненного существования подлой изменницы на белом свете, причём где-то на сравнительно малом отдалении, станет уязвлять его самолюбие до конца дней. Справедливость этого подозрения могло выявить только будущее, ожидание которого само по себе грозило превратиться в медленную пытку. Жить среди сплошной беспричинной глупости - кому понравится такое незаслуженное издевательство судьбы? Разве только какому-нибудь мазохисту или слабоумному, не способному отличить себя от прочих чужих людей… Ни к мазохистам, ни к слабоумным Чуб себя отродясь не относил. Хотя краем сознания, конечно, догадывался, что невозможно постигнуть всё ранее происходившее вкупе с тем, что будет иметь место в грядущем, а затем ещё и отсортировать события, как яблоки на конвейере, отделив гнилые и неудобопитательные от благополучных и свежеприятных.
Подумать только: он ведь мог, закрывая глаза на правду, спокойным образом продолжать обретаться рядом со Светкой ещё много лет; и нисколько не считал бы себя униженным и обделённым, если б не случай! Обидно, с какого боку ни поглядеть… А если поддаться фантазии, то, в принципе, вполне представимо, что, даже зная о непотребном поведении Светки, он сумел бы заставить себя существовать бок о бок с ней. Если б, допустим, зависел от неё материально или не имел крыши над головой. И если бы был другим человеком, разумеется. В конце концов, это ведь не одно сплошное истязание, всё же есть в совместной жизни и положительные моменты… Но - хорошо для него или плохо, а он таков, каков есть. Потому ради привычных удобств и телесных удовольствий определённо не станет терпеть измены, унижая своё мужское самопредставление, пусть Светка и не мечтает о подобном!
Дурацкая штука жизнь, раз она способна сотворять с людьми такую беспочвенную ерунду.
Возможно, Светке - с её-то опытом и запросами - просто стало скучно в узком кругу представлений Чуба о совместном существовании мужчины и женщины; подобного он не исключал. Однако это нисколько не умеряло его злости. Скорее, наоборот.
Нет, Машка была намного лучше, чем Светка. И какого беса Чуб с ней развёлся? Это хорошо, что он ещё не успел по второму кругу расписаться с обманщицей в ЗАГСе. Теперь-то Светка на него хомут не наденет, пусть ищет лопуха в другой местности... Уж лучше тянуть до старости бессемейным одиночкой, чем иметь под боком подобную разухабистую супругу в сухом остатке пожилого возраста…
Примерно с такими мыслями Чуб вышел вечером к столу, чтобы отмечать батин день рождения.
Вокруг с праздничными харями рассаживались постепенно подтягивавшиеся поздравить старого пердуна пожилые родственники,
Чуб был рад открывшейся нечаянной возможности как следует выпить самогона. И с воодушевлением произносил заздравные тосты, без промедления опрокидывая в себя рюмку за рюмкой. Батя сидел, польщённый сыновним вниманием, и, вопреки обыкновению, не умерял его пыл по поводу выпивки.
Батя, конечно же, был Чубу до лампочки. Потому он говорил слова и улыбался автоматическим образом, однако не прекращал думать о своём, свежем и кровоточащем… Человек может пропустить через себя любое несчастье, если загодя накопил в памяти достаточно терпения и смысла жизни. Но Чуб не ощущал в себе достаточного количества ни первого, ни второго. И к ударам судьбы готовиться отродясь не планировал.
Напиться - вот единственное лекарство в таких случаях, эту народную мудрость он хорошо понимал.
…Пожилые родичи в последнее время нечасто собирались вместе, поэтому за столом они отводили душу, яростно обсуждая текущее положение в стране, строя прогнозы и предлагая пути, по которым следовало бы двигаться навстречу светлому будущему:
- …Промышленность почти не работает, сельское хозяйство загинуло, останняя молодёжь из станицы бежит в город. Пройдёт ещё лет двадцать, и Россия вчистую вымрет, а наши земли раздербанят любые желающие.
- Нефть утекает за кордон на халяву, денег мы в глаза не видим, и нам плевать, сколь она будет стоить: то ли десять долларов за баррель - слово-то какое поганое, тьфу! - то ли триста…
- Надобно, чтобы каждый россиянин знал, какая плата ему персонально причитается за каждый грамм, литр, кубометр природных ресурсов!
- И перед законом должно быть равенство, не такое, когда кто-то владеет клубом, а другой шьёт рукавички.
- Не-е, чинодралы не отдадут ничего без крови.
- А если честный судья или прокурор в это стадо затешется, то вскорости или покончит с собой тремя контрольными выстрелами в голову, или знайдётся видео-порнушка с человеком, похожим на него…
- Все понимают, что страна в жопе, но никто ничего не меняет. Заграница кормит нас бананами, как обезьян, да колбасой, нашпигованной химией и всякоразным генетическим изменением! А что будет в завершающей оконцовке? Полная обнищалость и мутация нашей народности! Почему же мы не идём на митинги, не устраивает забастовок?
- Дак вот мы сами во всём и виноваты, потому как молчим в тряпочку и ничего не делаем. Потакаем чиновникам в покражах, политикам - в брехне. Глядим на всё, понимаем и покорственно ждём чего-то. Чего, спрашивается, ждём-дожидаем? Что нас не коснётся общее бедствие?
- Да оно всех давно коснулось. Просто недостаёт сознательности, душонки у людей рабские.
- И у нас с тобой рабские, что ли?
- И у нас, а то как же. Вот ты ж на баррикады не пойдёшь, под тёплым боком у супружницы заханыришься.
- А вот и не заханырюсь! В первых рядах, может, пойду!
- Да уж, рано или поздно лопнет терпение, начнётся русский бунт - ох, страшно даже представить…
- Будет. Не скоро, но будет. Все революции починались со стихийных митингов.
- Сарынь на кичку! Ух, как надоели энти бюрократы!
- У нас сейчас ситуёвина в России - как пороховая бочка.
- На жаль, нет человека или партии, которые спроворились бы собрать народ до кучи и повести за собой. Стадо без пастуха - оно только блеять и может...
- А чиновники отгородились от народа стенами и решётками, под охраной. Идти на штурм - это безглуздо. Раздавят, как цуценят. И законы все на стороне чиновников. Мы можем только просить, а не требовать. Спробуй написать кому-нибудь из них жалобу - хрен ответ получишь. И что?
- А ничего! В быдло превратили трудовую массу. Живем хуже негров, корейцы нас давно обогнали…
Иногда над гомоном родичей возвышался по-военному горделивый голос захмелевшего бати:
- Пока армия не сподвигнется на восстание, народ будет тихохонько сидеть. Военные - вот кто в большинстве своём настоящие патриоты. Только они сумеют навести порядок! Середь офицеров и прапорщиков надо искать вожаков!
Однако голос отца быстро тонул в воцарившемся за столом возбуждённом гвалте:
- Выиграли Вторую мировую, а оно оказалось задарма, ить свои начальнички навредили в тыщу раз хуже Гитлера, вона как!
- Отстреливать их давно пора, да некому. Хотя бы взяточников трошки проредить. Чтобы другим было неповадно.
- И олигархов! Раз нельзя отправить на нары, значит, отстреливать - единственный выход. Глядишь, и забоятся упыри пить народную кровь. Ишь, никак не наворуются захребетники, всё им мало. Виллы себе строят по заграницах! Покупают яхты и футбольные команды! К стенке эту гидоту в один ряд, и вся недолга!
- Быдло грабят, а оно от счастья хрюкает... и целует в жопу олигархов.
- Оно, конечно, ежели головы полетят, то будут страдать и невиновные...
- Та и ладно, лес рубят - щепки летят… Враньё по телевизору - ох, как надоело слушать. Да всё у нас прогнило на корню! Надо менять это устройство - разгонять госдуму, она вообще никому не потребна. Она не работает! Ну, или на первый случай обрезать им зарплаты! Пускай получают не более нашего, неча жиреть за счёт трудящихся!
…Причина политического возбуждения пожилых родичей давно не являлась секретом для Чуба: в последнее время нивы и пажити российской истории расцветали и колосились тучными всходами для кого угодно, только не для них, и это старикам казалось обидным. Однако пустыми словами ни одно дело ещё не сделалось. Потому Чубу было скучновато слушать стариковские манифесты. Впрочем, он не терял времени даром и продолжал пользоваться благоприятным случаем, опрокидывая в себя рюмку за рюмкой. В итоге своих стараний к концу застолья Чубу удалось нарезаться до вполне удовлетворительного состояния - без огорчительной памяти, без мыслей, без лишних чувств. Он с удовольствием ел, пил, обнимался со смутными родичами и пел вместе с ними:
По степным просторам,
В хуторах предгорных
Жили на Кубани
Вольны казаки.
Жили, не тужили -
Хлеб, детей растили,
Пока не накрыли
Лихолетья дни…
Наутро он смутно помнил, как все разошлись из-за стола, и как он добрался до своей постели…
***
На работу Чуб явился с гудящим чердаком и полным дерьмом во рту из-за перегара. О настроении и говорить не приходится: оно до такой степени ушло в минус, что практически не существовало как факт человеческой природы.
В самый раз самому перестать существовать. Подохнуть в один миг, лишь бы не очень больно. А чем плохо: никаких тебе переживаний, никаких забот. И даже на работу ходить не надо; лафа, да и только... Такая мысль в течение дня много раз возвращалась к нему в мозг - настойчиво, но бесплодно - и не приносила успокоения.
Единственное, что он себе строго-настрого затвердил - это не цепляться со Светкой. Зачем? С ней и без нового скандала всё ясно.
Однако не получилось.
Оба дотерпели почти до обеда, искоса бросая друг на друга украдчивые взгляды: он - мрачные, она - не то жалобные, не то озабоченно-выжидающие, толком не разобрать. Чуб загребал лопатой яблоки, отстранённо слушая снотворный шелест упругой воды, а Светка споро выбирала из потока мокрых плодов, подрагивавших на ленте транспортёра, щепки, листья и прочий мусор; но руки жили как бы сами по себе, их движения не затрагивали безотрадного движения мыслей обоих, тяжеловесно катившихся под откос… В начале смены Чуб ещё переживал по поводу своей доверчивой глупости, вспоминая вчерашнее событие на вокзале и Светкину душевную подлость. А затем его мысли стали путаться, разбегаться в разные стороны и, в конце концов, отчего-то остановились на яблоках. Которые, как всё живое, наверняка умеют общаться между собой неизвестным человеку способом… Постепенно Чубу даже стали слышаться их возмущённые крики:
- Надоело, падла, киснуть в этой поганой мокряди!
- И не говори. Им-то всё равно, людишкам бестолковым, что наше настроение в первую голову зависит от места обитания…
- Не обитания, а нахождения. С места обитания тебя уже давно сорвали, фетюк зеленобокий.
- Сам ты фетюк! Обитания или нахождения - какая разница, всем же понятно, о чём я… Эх, сейчас бы на солнышко, на свежий воздух - подышать, согреться!
- Забудь. Теперь тебе одна дорога - в яблочное пюре.
- Почему же обязательно в пюре? Из нашего брата можно и повидла наварить. Или сок выдавить.
- Не, сейчас, говорят, они только сок фигачат.
- По мне, так пусть хоть что делают, лишь бы поскорее. Вконец измаяли!
- Действительно, сколько можно терпеть это мученическое издевательство?! В нас уже витаминов почти никаких не осталось!
- Да ни хрена хорошего не осталось! Одна кожура скукоженная!
- Не люди, а чистые изверги! Садисты! Нет чтобы пожрать нас сразу, в свежем виде, так они ещё и растягивают удовольствие! А толку? Результат всё равно один будет: в говно превратимся!
- Тоска нам здесь! Доколе маяться?
- Скорее уже перетирайте всех скопом в пюре! Ожиданием истомились, гниль задавила!
- Давайте, живодёры, делайте своё гадостное дело, покамест из нас ещё не весь природный дух испарился!
Ну, и разные тому подобные глупости слышались ему от яблок. Которые вовсе не способствовали просветлению настроения.
…Часов в одиннадцать, когда Чуб задумчиво курил, прислонившись плечом к прохладной стене цеха, к нему медленными неуверенными шагами приблизилась Светка:
- Дай закурить.
- Свои носи, - отрезал он.
- Ну перестань дуться, Коль, - она говорила противным скомканным голосом, каким люди иногда разговаривают во сне или в бреду. - Ты, наверное, бог знает чего себе навыдумывал. А я в Краснодар к подруге ездила: она заболела - вот я и отправилась её навестить.
- С ночёвкой? - недобро усмехнулся он.
- Чего? - не поняла она. Или сделала вид, что не поняла.
- Я говорю: с ночёвкой ездила навещать? - повторил Чуб.
- Н-ну… Переночевала, что тут особенного… - чуть замешкавшись, проговорила она.
Однако Чуба не интересовали её легкодумные побрехеньки. Сделав последнюю затяжку и выбросив окурок, он выдохнул ей в лицо свой окончательный вывод:
- Подстёга ты дешёвая!
И в следующую секунду несильно, без замаха, приласкал Светку кулаком по уху. Она, вскрикнув, полетела на мокрый пол. А он шагнул следом, чувствуя, что всё у него внутри закипает и сейчас сорвёт планку, - навис над Светкой, непроизвольно повысив голос до крика:
- Может, там не одна подруга была, а сразу две?! Может, их звали Сергеем и Виктором, а?!
- Не надо, Коля, ты что делаешь! - вдруг раздалось визгливо-перепуганное у него за спиной. - Света, беги отсюда, он тебя убить может! Беги, зови людей на помощь!
Это была Оксана, о которой Чуб, по правде говоря, совсем забыл. Она налетела на него сзади, обхватила своими тонкомясыми руками, пытаясь удержать... Разумеется, долговременного результата у неё не получилось: Чуб, выставив локоть, с уверенной скоростью покрутил туловищем влево и вправо, отчего Оксана, отлетев назад, гулко зашарашилась распатланной головой в выключенный транспортёр.
Затем он в несколько прыжков настиг попытавшуюся дать дёру Светку. И снова сшиб изменницу с ног, посреди траектории засветив ей в ухо свинцовым от обиды кулаком.
- Я тебе покажу, шалашовка, как порядочных мужиков обдуривать! - орал он, с трудом одолевая багровоцветное зрительное затмение. - А ну-ка, признавайся: натрахалась, сучонка брехливая, со своими хорьками? Думала, всё будет шито-крыто, и я ни о чём не прознаю? Ха! Мне твоя мамашка за бутылку всё рассказала, понятно? Дура ты как есть, слабая между ног, ничем тебя не исправить!
После высказанных претензий, не в силах более сдерживаться ни в одном своём проявлении, Чуб принялся метелить Светку ногами, исторгая бессвязные звуки обиды и презрения.
Вероятно, это продолжалось совсем непродолжительное время. Иначе он мог бы в запале и до смерти её уработать. Но тут откуда ни возьмись вывалила целая толпа народа в белых халатах - в основном дородные бабищи с траченными временем лицами (только позднее он дотумкал, что Оксана успела смотаться на соседний участок за помощью): они заполошной разноголосицей завиризжали что-то - судя по всему, малоцензурное, - однако Чуб не различал слов своим затруднённым от бешенства слухом, а общий смысл был понятен ему и без фигур конкретной речи. В описываемый момент всё постороннее казалось ему безразличным. Точнее, он и не пытался прислушиваться и распознавать, ибо не мог высечь из своего сознания даже малой искры рассудка… Общими усилиями оттащив Чуба от рыдавшей и утиравшей сопли Светки, бабы расхристали на нём одежду, надавали тумаков и несколько раз душевно звезданули его по кумполу какой-то деревяшкой…
***
Раскрасневшийся и оскорблённый неразборчивыми словами, продолжая сохранять в ушах возмущённый гвалт женского поголовья, Чуб окончательно воротился в себя уже за пределами проходной.
Еле вырвался от цепкоруких тёток, сбежал, и слава богу.
А что ещё оставалось делать? Выслушивать от крикливой бабьей массы, какой он садюга и семейный изверг?
Нет, Чуб правильно поступил: бросил работу к чертям собачьим и двинул домой. Пешим ходом. Пусть и с поцарапанным лицом, но без чрезмерных повреждений. Не собирался он глотать злые слова заводских работниц, пропитываясь ядовитым паром коллективной истерики. Пусть теперь тётки в белых халатах сотрясают воздушное пространство друг перед дружкой. А он пока не круглый идиот, чтобы терять остатки любви и уважения к самому себе. Он уже и без того достаточно усугубил идиотизм ситуации, хватит с него.
Всё равно он закончил дело, ради которого явился сюда, а больше ничто не должно было его волновать. Хотя, конечно, волновало вопреки здравому рассудку. Чуб шёл, не замечая собственных шагов, и продолжал мысленно высказывать Светлане всё, что казалось ему до сих пор непонятным - беззвучно шевелил губами, вываливая в пустоту нескончаемый перечень горьких обид на судьбу, на людей, на неудало устроенный природой женский род. Всё казалось хрупким, мелкозыбистым и несправедливым: вот так единожды вляпаешься в неподходящую спутницу жизни - и ничего уже не можешь исправить, весь измараешься в непонятном. А потом второй раз вляпываешься, с нисколько не лучшим результатом… И что дальше? По третьему кругу запускаться в эту нервомотальную колею, рискуя окончательно перепутать шарики и ролики в своей голове? Где тот предел, за которым можно поставить окончательный знак препинания?
Чуб ощущал, как пульсировали вены у него на висках. Появилось желание придавить их ладонями с невозможной силой - так, чтобы кровь перестала круговращаться по организму, замерла без работы и успокоилась в жилах. Тогда и сердце, не найдя просвета, остановилось бы для вечного отдыха. На короткое время это представилось Чубу самым простым и правильным ответом на нескончаемые вопросы жизни, не имеющие достаточного словесного выражения. Но, поколебавшись среди такой упадочной фантазии, он отодвинул её в сторону, решив, что подобный выход не для него. Надо обтерпеться. А затем как-нибудь постараться направить своё будущее в благополучную сторону - хотя бы назло Светке. А заодно и назло Машке. Чтобы всех сразу уесть, а потом свысока поплёвывать на них и смеяться: пусть горюют и осознают, какого человека они потеряли!
Глупости, что бить женщин нехорошо. Слабость бабьего пола обманчива; на самом деле они намного сильнее мужчин, всем это прекрасно известно. Даже в газетах писали и по телевизору рассказывали об их живучих способностях. Видно, неспроста проводят разъяснения для народа: значит, допекли до последнего края, и не стало от них житья руководству массовых средств информации! И ещё сообщают, что мужчины скоро вымрут, как мамонты, а женская половина останется сама по себе, чтобы дальше размножаться с помощью науки. В чём тут можно найти справедливость? Да ни в чём!
Если для мужчин всё так хреново раскладывается касаемо прогноза на недалёкое будущее, то отчего же тогда их можно бить любыми способами, а женщин - нельзя? Чем, спрашивается, мужчины хуже? Разве только собственной природной слабостью, из-за которой они дозволяют бабьему полу вертеть собой как угодно и согласны превращаться в людей второго сорта? Нет уж, пусть другие лопухи предоставляют жёнам свободно вытирать о себя ноги, а он, Николай Чубарь, не намерен проживать на белом свете во второсортной категории!
- Удавил бы заразу прямо сейчас, вот этими самыми руками, - вырвалось вдруг у него на ходу.
Одновременно с горькими словами Чуб, не замедляя своего движения по улице, поднёс руки к глазам, внимательно сощурился и зашевелил пальцами с таким видом, будто ни руки, ни пальцы больше ему не принадлежали. И после короткой умственной заминки приложил к потоку мыслей волевое усилие, чтобы вернуть их в трезвое русло… Нет, конечно, душить Светку он не станет; за подобное недолго и в тюрягу загреметь, если поймают. А его как пить дать поймают, поскольку в таком убийстве и подозревать-то больше не станут никого, кроме Чуба. И срок влепят ого-го какой, если не пожизненный. Эта возможность ему не улыбалась. Если подумать, то совсем смешной интерес - из-за дорвавшейся до мужиков разгультяистой дуры лишать себя всего хорошего, что ещё может быть в жизни.
Хотя спорить без смысла: справедливость крепким разворотом убрала от Чуба своё лицо; а ведь он никому не делал худа без достаточной причины. Откуда взять доводы для равновесия рассудка между светом и тенью? Вопрос оставался подвешенным в воздухе, и не помнить о нём казалось всё труднее. Однако Чуб старался.
***
…Он шагал, наклонившись вперёд, словно в лицо ему дул ураганный ветер. В эти минуты Чуб представлялся себе похожим на раненую птицу, с которой непогода для пущей издёвки ободрала все перья. Впрочем, внутренний образ, как водится, не сообразовывался с наружным: при взгляде со стороны, скорее, могло возникнуть предположение, что в одежду Чуба зашито множество свинчаток, настолько тяжёлой казалась его поступь.
Может, счастливое спокойствие прежних дней ему только примерещилось? И продолжает мерещиться в прошедшем времени? А на самом деле его и не было вовсе?
Мысли свербили и не желали успокаиваться. Чуб боялся задохнуться в мутном облаке праха, которым пошла его жизнь.
Хотелось новой свободы и тихого одиночества, если уж невозможно раз и навсегда переселиться в безмятежную пустоту. В детстве, когда возникало похожее желание, Чуб закрывал глаза, чтобы никого не видеть, и это помогало. Однако с возрастом ему становилось всё труднее подолгу оставаться с обращённым внутрь себя зрением среди сторонних людей: приходилось едва ли не каждый день разбивать хари сверстникам, пресекая на корню их подначки и зубоскальство. Иной раз пацаны, сбившись гуртом, без особенного утруждения наминали бока и Чубу ответным образом. В конце концов, это ему надоело, и он решил жить с открытыми глазами. Не считая, конечно, того времени, которое отведено каждому нормальному человеку для отлучки в сонную невесомость.
Сейчас опускать веки, чтобы отгородиться от мира, было бы глупо. И бесполезно. Разве только создавать лишний повод для того, чтобы к нему прикопалась милиция.
Вот если б у него имелось собственное укромное помещение, неизвестное окружающим - такое, где не было ни бати, ни матери - тогда оказалось бы отрадным запереться в нём и спрятаться в сон, как в берлогу. Лечь, накрыться с головой плотным одеялом и хоть на час-другой забыться, оставшись без царя в голове. Иного способа удалиться от непереносимых тягот муторного существования он пока не представлял.
Странная штука жизнь. Улучшить её трудно, почти невозможно. Зато сделать хуже - как бы ни было до этого плохо - всегда легко, стоит лишь пальцем пошевелить!
Чуб весь горел от горькой памяти и ледовитых волн злости, безостановочно набегавших, одна за другой, с пеной недовыкричанного, впитывавшейся в сердце.
Время от времени он отрывал взгляд от примелькавшегося тротуара и принимался всматриваться во встречные лица. Однако внешний облик людей являл ему лишь разные оттенки пустоты и не давал никакой пищи для утешительных отклонений мысли.
О, если б одномоментно встречавшимся с ним взглядами случайным прохожим вдруг каким-нибудь волшебным способом открылось то, что Чуб ощущал в себе и - тем более - то, чего он желал другим людям! Уж тогда-то все, находившиеся в пределах его досягаемости, наверняка разом бросились бы врассыпную от греха подальше. Но никто ничего в нём не прозревал. Да, собственно, мало кто вообще смотрел на Чуба. Разве только иногда, мельком, без лишних умственных вопросов, о которых обычно бывает возможно догадаться по выражениям лиц. Словно он ничем отличался от заплёванных урн, пыльного кустарника и мусора под ногами.
На мгновение возник позыв приостановить кого попало за одежду и дать ему по харе так, чтобы зубы повылетали. Но потом стало лень; и он, удержавшись от несвоевременного импульса, продолжил своё раздражённое движение по улице.
По дороге Чуб купил в магазине бутылку приторно-сладкой «Рябиновой настойки». Несколько раз коротко останавливался подле случайных деревьев и заборов, чтобы приложиться к зелёному горлышку, пока не оприходовал всю настойку. Пустой бутылкой с размаху хрястнул об асфальт. Она разлетелась почти на такие же мелкие осколки, как всё его доверие к противоположному полу вместе с желанием по-настоящему любить в следующий раз хоть одну женщину.
Чуб двигался шатающимся скользким шагом, но не падал; и громко бормотал в пространство непонятные для прохожих вещи, время от времени в сердцах сплёвывая себе под ноги. Слюна казалась очень липкой. Кроме того, в ней отчего-то чудилась примесь крови.
Впрочем, после вина на душе малость полегчало. И захотелось спать. Особенно хорошо было бы в постели с какой-нибудь... Нет, о таком сейчас лучше не думать.
И ещё не хотелось впускать в свою голову мысли о завтрашнем дне.
Чуб о нём и не думал. Насколько позволяло действие алкоголя.
ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ
На следующий день его, разумеется, безоговорочно попёрли с работы. Спасибо, не стали марать трудовую книжку: разрешили уволиться по собственному желанию.
Ещё повезло, что Светка не подала заявление в милицию; об этом Чубу по секрету сказал мастер Курдюков. Точнее, поначалу она его собиралась подавать, как любая жаждущая мести женщина; но заводу хулиганство на смене не прибавило бы лица, оттого её втихую вызвали к руководству и, посулив премию, отговорили раздувать скандал.
...Подписав обходной лист, он получил расчёт.
И началась вольная жизнь.
Пока батя не сильно возбухал по поводу сыновнего безделья, Чуб обычно спал до обеда, потом одевался, завтракал и выходил в центр станицы. Неторопливо попивал пивко в уличной забегаловке, болтал о том о сём с подтягивавшимися знакомыми мужиками. Большинство из них тоже были безработными - так, подшабашивали в охотку где придётся... Кто-нибудь приносил сушёную рыбу. Кто-нибудь - свежевыловленных варёных раков, призывно щекотавших ноздри нежно-пряным укропным духом… К вечеру чаще всего складывалась компания из нескольких наиболее стойких любителей пива - по кругу сбрасывались на бутылку-другую «беленькой», чтобы довести культурный отдых до логического завершения. Алкоголь помогал Чубу опорожнять голову от сковывавших настроение частичных мыслей, без которых существовать казалось значительно легче.
Подобным образом и расходовалось время до самой ночи: в окружении людей и, можно сказать, в практической густоте жизни.
Правда, случались редкие дни, когда ни одного знакомого лица в пивнухе не встречалось. Но и тогда Чуб не скучал, поскольку ему нравилось, навострив слух, ловить обрывки посторонних разговоров - хаотических, моментами накладывавшихся друг на друга, но почти всегда увлекательных, как моментально подсмотренные куски чужой секретной жизни:
- …Сегодня выхожу из дому - глядь, а на лавочке возле моего подъезда парочка целуется и лапается так зажигательно, прямо чуть ли не до секса у них доходит! Я, конечно, понимаю: им, бедным, больше негде, наверное. Но всё ж это неуважительно к окружающему народу. Зачем, спрашивается, мне на такое глядеть? А ведь я вынужден ходить рядом, их же не обминуешь. И детям эту порнографию зачем наблюдать? Бескультурность! Хотя, если девушка и парень просто идут, взявшись за ручки, и скромно чмокают друг дружку - это ничего, я такое вполне могу допустить с моральной точки зрения. Но вот когда присасываются, будто два пылесоса, - тогда фу-у-у, тошнотная картина... А их сейчас развелось, целуются и зажимаются где ни попадя: на улице, в парке, в маршрутках, перед подъездами. Отошли б уж хоть в кусты, если им так неймётся.
- …Никак не могу отыскать хорошую работу - такую, чтоб и для души, и по части денег не обижаться. А на плохую меня уже не заманишь. Хватит, навкалывался, тридцать лет стажа - это всё-таки не шутка… Хе-хе, однажды было: подходит супружница и спрашивает, кем я в детстве мечтал стать. Ну, я, такой, озадачился слегонца, а потом и отвечаю: «Да никем, в общем-то». - Она мне тогда и говорит: «Вот видишь: твоя мечта, оказывается, сбылась!»
- …Нашёл я на улице пакет документов какого-то - хрен его знает - крутого предприятия: бумага на землю, там, генеральная доверенность и всё такое прочее... Не, ну были б деньги - так я, конечно, взял бы их себе, без вопросов. А документы - на фига они мне нужны, правильно? И я ж, как честный человек, сразу позвонил этому растеряльщику - там, в бумагах, был прописан телефончик... Он, значит, приехал на «Лексусе», забрал свои цидули, спасибов мне накидал - и сдрыснул. Я-то, дурень, надеялся, что получу какое-никакое вознаграждение. Ага, зря губу раскатывал! Дулю с маком получил, а не вознаграждение! Надо же, какие бывают люди неблагодарные. Теперь, если вдругорядь что-нито найду - звонить не стану. Что толку быть честным и порядочным? Баста, зарёкся!
- …Третьего дня жинка заявляется домой под самое утро и говорит, что была на дне рождения у подруги. И такое уже не в первый раз! Мне, блин, осточертело ругаться и растлумачивать ей, что так негоже. У ней на всё один ответ: мол, мужики там отсутствовали, собиралась чисто женская компания. Брешет, да? Сдаётся, что у меня уже рога начинают прорастать… Или, может, плюнуть на все её фортели и вести себя по-джентльменовски: пусть себе выгуливается, сучка, лишь бы я ни об чём не догадывался. Всё одно если бабе сильно приспичит перепихнуться с кем-нибудь сторонней принадлежности - тогда хоть привязывай её по ночам, а она и днём отыщет возможность разговеться на скорую рукоятку. Та и рога - это ж такое дело, что жизнь прожить и не получить хоть мало-мальских рогоносностей можно разве в дремучем лесу или на необитаемом острове, эхма!
- …Вот же ж засада, мужики, если б я ща пивком не оттянулся - прямо не знаю, что и сделал бы с собой или с кем ещё… И главное, причины-то никакой нет: вроде всё у меня в жизни идёт путёво, а настроение отчего-то отвратное, Куда ни посмотрю, о чём ни подумаю - любой пустяк раздражает. Когда шёл сюда - чувствовал, что готов разорвать на клочки любого. И вчера на душе было не лучше. Не знаю, как побороть эту бешеность, боюсь не сдержаться. Ненавижу такое состояние: когда оно появляется - хоть пулю себе в лоб запускай или ножом режься. Может, я теперь опасный для общества? Вот так порешу кого-нибудь вгорячах, а меня за это в тюрягу присадат, не очень приятно о таком представлять! А ведь раньше я был спокойный человек, хрен бы кто смог вывести меня из себя… Я вот думаю: а что, если бросить всё и податься куда-нибудь далеко, где людей мало: ну, например, уехать в монастырь. Не знаю только, в монастыре принимают любого человека без очерёдности или надо записываться заранее. Да и не особо-то я верующий, если по правде, даже ни одной молитвы не знаю… Нет, пиво - хорошее дело, правильное, после него напруга вовнутрях хоть помалу разжижается. Как грится, и на том спасибочки.
- …Одиноко чегой-то мне в последнее время без женской половины. Вроде не урод и не дурак. Интересы в жизни разные там… Но почему-то ни одна падла не подойдёт и не скажет, какой я занимательный человек, и давай, дескать, знакомиться… А моя старательность познакомства ни к до чего не приводят. Или надо прилагать больше усилий?
- …Жалко, что не смогу от армии откосить. Учиться идти - вариантов нет: живём бедновато с мамкой и бабушкой. Они меня, по правде говоря, и сами в армию гонят - говорят, что нефиг тут делать, всё равно работать толком не желаешь… А чё делать? Скоро заберут меня, наверное. Армия мне уже снится в кошмарах, я же знаю, как там погано, пацаны рассказывали. Боюсь, блин, не перенесу этого мучительства… Хоть в петлю лезь!
- …Нда-а-а, вот сижу щаз тут и думаю себе в голове: бить ему харю или не бить... Вообще-то, моя Лизка раньше была его невестой. Но потом у меня с ней закрутилось, и я его подвинул в сторонку. Оно как вышло: не то чтобы я её увёл, а она сама как-то раз до меня пришла в слезах, обиженная, и осталась ночевать. На следующие утро - завтрак мне в постелю сварганила... Так-то мы и начали втречаться. А теперь - два года уж прошло - он начинает обратно к моей Лизке клинья подбивать: звонит ей на сотовый по десять раз на дню, сопли рассусоливает. Пытается провожать с работы… Нет, всё-таки, наверное, надо набить ему в хрюкальник.
…Да ещё много о чём говорили, отмеривая неспешную пустослойность бытия пивом, рыбой и раками. Какую тему ни вспомнить - любая рано или поздно здесь затрагивалась, переходя в длительное философское обсуждение под разнообразными градусами. Жидкомысленный поток произвольно перемешивал правду и вымысел, близкое и далёкое, струясь без остановки и являясь неистощимым топливом для словесного пестроцветья. Чуб не знал, как правильно слушать людей, чтоб извлечь из их рассказов отправной знак для правильносторонних мыслей и соответствующих выводов, потому вникал во всё подряд и откладывал общей кучей в запасной карман памяти - то ли на чёрный день, то ли для других целей, которым пока не пришёл срок проявиться... В общем, наслушался вдоволь баек, воспоминаний, признаний и суждений о чём ни попадя. Вестимо, пивнуха - первейшее место для развязывания языков.
Правда, веселья особенного даже здесь не было - ни когда Чуб находил себе компанию, ни когда коротал время за ловлей обрывков чужих думок. Просто его дни неприметно сыпались мимо и исчезали куда-то. Просачивались, как может просачиваться песок сквозь потрескавшиеся от жары пальцы равнодушного бога. Иногда по вечерам, до краёв наполненный пивом, Чуб представлял себя подобным такому богу. И этого ему казалось вполне достаточно для того, чтобы не останавливаться на обустройстве каждого конкретного момента своего существования.
Но его отец недаром всю жизнь прослужил военным; любое отклонение от моральных нормативов его раздражало. Не прошло и двух недель со дня увольнения Чуба с консервного завода, как предок стал шпынять его насчёт нового трудоустройства. Спать до обеда уже не давал - стаскивал с него одеяло и высказывал очередную обидную мысль - наподобие:
- Вставай, олух царя небесного! Пора что-нибудь касаемо работы удумывать, а то в неровный час из человека обратно в обезьяну превратишься! Продам тогда тебя цыганам для попрошайства или в цирк сбагрю - хоть денег заработаю, раз ты более ни для чего путного не годишься!
Или:
- Скоро по тебе уже будут тараканы пешком бегать, а ты всё лень свою тетешкаешь, с места сдвинуться не хочешь! Забыл, что ль: у нас теперь капитализм на дворе. А что это значит, как думаешь? Да то, что ныне кормёжка задарма никому не полагается!
Бесполезно было оправдываться и говорить, что подходящей работы пока не находится. У отца на любой аргумент находились обратные слова:
- Значит, плохо ищешь! Шибче надо прикладывать душу к этому делу, тогда и удача скорее повернётся до тебя лицом. А за просто так, без утруждений, успешный результат человеку на голову с неба не сваливается!
При всех подобных наскоках во поводу трудовой деятельности у Чуба неизменно возникало ощущение, будто батя больно бьёт его по незащищённой голове своими тяжеловесными обвинениями и безглуздыми подкусами. При этом Чубу, конечно же, не приходило на ум устыдиться своей безработности. Какой тут может быть стыд, если нежелание зряшно вкалывать за наплевательскую зарплату - нормальное состояние для любого свободного организма, способного мыслить, рассуждать и, соответственно, искать наиболее лёгких путей и мест среди всех возможных? Нет, стыд - он придуман для других случаев, Чуб понимал. Жаль, что, в отличие от него, по данному вопросу не имелось правильного понятия у его первокровного предка.
В сущности, беспочвенно полаяться - это у бати всегда являлось наипервейшим делом, хоть на людях, хоть в кругу собственной семьи. Характер старого дуролома не был новостью для Чуба, потому он старался не особо торопиться со словами ответного презрения. А батя настырничал, ежеутренне в меру своих способностей поганя настроение, и его наскоки оставляли в сердечном пространстве Чуба густой неприглядный осадок, который не рассасывался затем в продолжение дня.
Однажды родитель вообще растолкал его ни свет ни заря:
- Подымайся, тетеря. Зараз пойдём харч раздобывать.
- А? - чумовым спросонья голосом хрипнул Чуб, сев на постели и старательно моргая, чтобы не дать зрению снова влипнуть в беспамятные сноглядения. - Ты что, охренел, батя? Какой, нафиг, харч в такую рань? Темнотища, вон, за окном, хоть глаза выкалывай.
- И хорошо, что темнотища, - непреклонным жестом отец толкнул его ладонью в спину, поторапливая окончательно проснуться. - В такой час на реке самый клёв. Мы ведь не халам-баламами идём заниматься, а рыболовлей.
- С чего это ты вдруг надумал?
- Да с того, что в холодильнике скоро настанет полный дефицит на продукты, а нам - до моей пенсии - ещё три дня надо растягиваться деньгами и выворачивать мозги, чтоб исхитряться не жрать одну картошку с луком, понял?
- Понял-понял… Мог бы меня хоть с вечера предупредить, я б тогда пораньше лёг спать.
- Ништо, не сахарный, не растаешь.
Как любой естественный человек, Чуб не любил преждевременно пробуждаться. Не только ради чужерыбных мероприятий и тому подобных разнодействий, а в принципе не любил. Однако он чувствовал себя существом туго зависимым, которому некуда деваться из регулярно предлагаемых нежелательностей. Пришлось вставать и собираться на рыбалку. Правда, острый угол настроения Чуба быстро выпрямился, погрузив его в лёгкое расположение духа, когда батя сообщил, что взял с собой литр самогона:
- Чтобы не простудиться, если вдруг дождь влупит, - пояснил он сыну. - Или когда пчёлы покусают - тоже противоядие хорошее. Оно, брат, природа есть природа: техника безопасности против разных неожиданностей никогда не помешает.
На реке было муторно. С выпроставшимися из-за горизонта первыми лучами солнца стало ясно, что на хороший результат промысла надежды немного, ибо над водой раскиселился туман. Непроглядность стояла такая, что было трудно наблюдать за поплавками.
- Ну ладно, выпьем по сто грамм, чтобы не рябило в очах, - постановил батя.
Он вынул из хозяйственной сумки свою пожизненную железную кружку, а Чубу вручил складной пластмассовый стаканчик, из тех, с какими в прежние времена путешествовали советские туристы. Затем извлёк из той же сумки литровый пластиковый бутыль из-под пива, наполненный самогоном. На закуску пошматовал - продольно, а затем и поперечно - два солёных огурца, предупредив экономным голосом:
- Гляди, огурец-то не дюже расходуй. Чтобы хватило на всё рыбальство.
Они выпили. И снова вперились в едва различимые мазки своих вялых поплавков на предполагаемой водной глади.
Туман не убывал.
Чуб плыл сквозь зыбкое утреннее время, сидя на волглой от росы прибрежной мураве, и не чувствовал свой внутренний образ частью этого утра. Он был полон грустного удивления миром и представлялся себе похожим на усталую птицу, ощупью крадущуюся сквозь безысходные облака и хищное молчание неба.
Рыба цепляться на крючки упорно не желала.
От огорчения батя периодически матюгался себе под нос. И всё чаще нервно перезабрасывал наживку. Минут через десять-пятнадцать он позволил себе ослабить нервы:
- Пора хрямпнуть ещё по одной, а то что-то на душе смурновато…
Таким манером они выпивали в продолжение часа или двух, тщетно пытаясь дождаться клёва. А река будто горела в скрытных местах, распуская над собой белые клубы зябкого наволока. Из которого всё чаще выпучивались расплывчато-комковатые фигуры гигантских людей: они махали руками Чубу и его отцу, говорили неслышные слова и делали медленные призывные движения, заманивая к себе в текучую неизвестность. Но в туман не хотелось; он казался Чубу таким холодным с виду, что если войти в него, то, наверное, можно вымерзнуть насквозь, залубенеть дотла, не успев выдохнуть ни единого слова. От этого становилось ещё более жутко, чем от вида самих туманистых людей.
Чуб развёл костёр в надежде хоть немного разогнать окружавшую смутность. Однако его ожидания не оправдались: собранные в пределах досягаемости хворостины и полутрухлявые сучья из-за своей повышенной влажности не столько горели, сколько чадили густой тёмной перхотью. Это выглядело так, будто дым костра схватился в борьбе с туманом, отчего последний только становился гуще и рождал дополнительных угарных чудовищ, стрелявших во все стороны недобрыми искрами. Терпеть такое не имело смысла. Потому Чуб разметал костёр туфлями и, тщательно затоптав подошвами жидкие головешки, снова уселся на берегу рядом с батей.
Туманистые люди лишились угарного привкуса, но не перестали молчаливо манить, пошевеливая безмерным числом конечностей.
Чуб переглядывался с предком, упорно не расстававшимся со своей удой. И оба, понимая друг друга без лишних звуков, торопились пить самогон, чтобы поскорее смотаться прочь от этого аномального явления.
С течением времени тишина казалась им всё более невыносимой. И тогда они принялись петь песни. Отец затянул первым:
Мы с тобой казаки,
Дети русского поля.
Наша родина здесь,
У Кубани реки.
Наш устав и закон:
Честь, свобода и воля,
Мы с тобой казаки,
Мы с тобой казаки…
Чуб прослушал два куплета в непрокашлянном батином исполнении. А затем, набрав в грудь побольше воздуха, добавил к звучанию произведения и свой голос:
…Любим землю свою
Мы, как мать, без обмана,
Хотя служба и жизнь
Нам порой не с руки,
Казаки - это Русь,
Что не ведает пана,
Слава, Боже, тебе,
Что мы есть казаки!
Они пели вдвоём, но это казалось иллюзией - Чубу лез в уши дополнительный смутный шелест, будто песню поддерживали также и молчаливые белые гиганты из стелившегося над рекой тумана:
Пусть бываем порой
Мы немного не правы,
Да простит нас Господь,
Да простят старики.
Мы - священная Русь,
Мы - опора державы,
Мы с тобой казаки,
Мы с тобой казаки!
Так они пели ещё с полчаса, намертво позабыв о рыбной ловле, однако не забывая о выпивке. Исполняли хиты из репертуара Кубанского казачьего хора вперемешку с народными напевами и блатным творчеством секретных авторов. Но результатом явились не уменьшение страха или разрежение тумана, а только дополнительные хрипота и усталость.
В конце концов, батя и Чуб допили самогон. И покинули утративший смысл речной берег.
Домой они возвращались без рыбы и удочек. Даже свою хозяйственную сумку предок где-то посеял. Оба торопились забыть оставленный позади понурый пейзаж, оттого старались не задерживаться из-за пустяков.
Заключительную часть пути к родной хате батя проделал с трудом, то и дело падая и пытаясь преодолеть сопротивление пространства пластунским способом. Иногда Чуб в знак солидарности устало опускался на четвереньки и с видом вожака продолжал перемещаться чуть впереди родителя. Движения обоих были плавными, словно у не готовых к гибели утопленников. Для полноты ощущений Чуб периодически завывал потусторонним голосом; а один раз ради хохмы взял и облаял случайного курбатого мужика в разлохмаченных пыльных босоножках коричневого цвета. Мужик вместо смеха и ответных шуток шарахнулся от Чуба, как от нечистой силы, - и, тонко завиризжав, испарился куда глаза глядят. Тогда, решив не совершать ничего лишнего, Чуб сосредоточился на своём дыхании: с каждым вдохом он втягивал в себя наружный мир, а с каждым выдохом выпускал его на волю. Но мир был большой, потому он нисколько не делался теплее; зато внутри у Чуба вскоре так сильно похолодало, что стало трудно двигать руками и ногами…
В общем, дорога к родной хате оказалась непростой.
А дома мать, ясное дело, устроила им скандал. Бате даже досталось два раза веником по морде. Отчего он в знак протеста затворился в сарае, где ещё недолговременно выкрикивал лозунги и пытался успокоиться неприкосновенным запасом самогона, пока не затих.
Чуб, напротив, решив не впадать в амбицию, спокойно выпил чашку чая и съел бутерброд с варёной колбасой; после чего завалился спать до следующего утра. Ночью, правда, он в полумраке сознания выходил во двор по нужде. Отливал прямо с порога. Услышав поблизости самозабвенно захлёбывавшийся храп, сфокусировал взгляд в сторону звука - и узрел батины ноги, торчавшие из куста смородины. Чуб не посчитал это сколько-нибудь противоестественным казусом: в конце концов, родитель - человек самостоятельный, имеет право отдыхать в любом месте, где ему покажется удобоприятным. Да и безразлично было Чубу. Если положить руку на сердце, он и сам торопился обратно в постель, чтобы не уснуть где-нибудь на пути к кровати… Слава богу, до кровати удалось добраться благополучно. Накрывшись с головой одеялом, он несколько секунд прислушивался к биению своего сердца, а потом благодарно растворился в этом звуке.
***
Со следующего утра всё вернулось на прежнюю орбиту, вертевшуюся около желательного трудоустройства Чуба. Батина буркотня возобновилась, становясь день ото дня настырнее, а порой даже переходя в оскорбления - не только словами, но и попытками подзатыльников. Это казалось вдвойне обидным из-за того, что от родителя самого по мере возраста всё гуще веяло атмосферой пустомысленного ничегонеделанья. Предок жил так, словно пожирал текущие мимо него дни и ночи, дабы накопить в себе жир времени для трудного периода лишений и бедствий, которые неизвестно когда, но обязательно грянут. А какие могут быть лишения и бедствия в старости, при гарантированной пенсии? Худо-бедно на прокорм хватит при любых властях и переменах политического устройства, живи себе и радуйся. Так нет же, мало ему, надо трепать терпение себе и другим…
Чуб стал раздражительным и всё чаще не мог сдержаться - в ответ на хамские попрёки о своём безделье высказывал родителю многое из того, что о нём думал. Оба распалялись взаимной руганью, и подчас дело едва не доходило до драки. Чуб понимал, что переживания из-за Машки и Светки не прошли для него даром, и из-за этого его нервы крепко расшатались.
Разумеется, у него, как у всякого имеющего соображение человека, охота искать новую работу начисто отсутствовала.
Нет, конечно, если бы Чуб сумел поставить перед собой достаточно весомую материальную цель или - ещё лучше - увидеть в трудовой деятельности особенный душевный смысл, тогда совсем другой оборот: он тогда, возможно стал бы работать безостановочно, даже без перерыва на еду и питьё - питался бы голой идеей пополам с растворённой в воздухе пылью, а пил бы собственный пот, слизывая его с губ. Но ни материальной цели, ни особенного смысла для души Чуб представлял. Оттого был готов скрепя сердце согласиться на работу исключительно слабой тяжести, без надрыва. Найти такую казалось ему маловозможным. Вот он и не искал.
Правда, с данным вопросом вскоре помог случай. Как-то раз, потягивая пивко за выносным столиком в уличной кафешке, Чуб мимоходом разговорился с одним мужиком; оказавшимся владельцем шиномонтажной мастерской. Мужик всю дорогу нудно жаловался на непосильные налоги и отсутствие клиентов - и достал Чуба до такого градуса, что он уже всёрьёз подумывал, не надавать ли этому соплежую в табло, чтобы тот отвязался. Хорошо, что удержался. Поскольку новый знакомец, наконец, покончил с жалобными нотами и перешёл к деловому тону:
- Вижу, парень ты неплохой... Подзаработать хочешь?
- Ну? - вопросом на вопрос ответил Чуб, стараясь не выдать возникшей заинтересованности. - Работа какая - разовая, что ли?
- Это как договоримся. Могу и постоянно тебя подрядить, если справляться будешь.
- Что делать-то надо?
- Та ничего особенного... Сейчас расскажу. Погоди, только пива ещё возьму… - мужик отошёл и, купив два больших пластиковых стакана - себе и Чубу, вернулся к столу. Потом сдул скудную пену со своего стакана и, отхлебнув пару глотков, приступил к изложению сути вопроса.
Проблема у него действительно состояла в недостатке клиентов. Оказывается, автомобилисты в станице слишком редко прокалывали колёса для того, чтобы в шиномонтажном бизнесе был достаточный доход. Потому владелец мастерской измыслил хитрый способ: по ночам он раскладывал на дороге ящичные дощечки с торчавшими из них гвоздями. С тех пор, как он до такого додумался, его доход значительно возрос. Но сложность заключалась в том, что днём ему требовалось трудиться в мастерской, оттого по ночам он не мог уделять достаточно времени раскладыванию своих нехитрых приспособлений - надо ведь было когда-то и спать. Для этого он сейчас и искал себе не озабоченного трудовой книжкой работника «в ночную смену».
Чубу выбирать не приходилось. Не раздумывая, он согласился за восемь тысяч рублей в месяц.
Работа оказалась необременительной. Три раза в неделю Чуб получал по мешку досок и по коробке гвоздей - и, за пару часов попробивав у себя в сарае доски гвоздями, выходил ночью раскладывать их по центральным улицам станицы. Обычно он управлялся за тот глухой и безответный час, когда бредовые цветы распускались в человеческих душах, с неудержимой силой стараясь прорасти наружу, и никому не было дела до Чуба, одиночным образом шатавшегося в потёмках.
Конечно, он понимал, что восемь тысяч - смешные деньги по нынешним временам. Но и труда не требовалось почти никакого.
Зато репутация безропотного и надёжного парня сыграла ему на руку. Потому как ещё через полмесяца владелец шиномонтажной мастерской привёл Чуба к своему товарищу - хозяину недавно открывшейся закусочной под названием «Жуй с нами». С этим названием получилась забавная история. Для того, чтобы привлечь посетителей, хозяин закусочной смекнул закрашивать на вывеске белой краской вертикальную палочку в букве «Ж» - разумеется, по ночам, дабы никто не обвинил его в нецензурном хулиганстве. Желающих закусить, в самом деле, с той поры прибавилось раз в десять. Однако возникла загвоздка с участковым, который - неизвестно, верил в предполагаемых ночных зубоскалов или нет, но требовал, во-первых, всё время подновлять злополучную букву до удобочитаемой конфигурации, и, во-вторых, изменить название заведения. Насчёт названия - тут владелец закусочной упрямо ссылался на учредительные документы, разъясняя, что он не имеет права на подобное самовольство. А вот что касается всё время подрисовываемой буквы, то тут требовался надёжный человек, который по ночам, соответственно, регулярно приходил бы закрашивать палочку на вывеске.
Чуб, немного поторговавшись, согласился и на эту смешную работу за пять тысяч рублей в месяц.
Теперь, выходя в потёмках раскладывать доски на проезжей части, он прихватывал с собой кисть и небольшую баночку с белой краской. Таким образом, занятыми у него по-прежнему оставались только две ночи в неделю. Всё остальное время было полностью в его распоряжении.
Порой Чуб, в рабочем порядке расхаживая по ночным улицам, глядел по сторонам и не узнавал родной станицы. Она казалась ему тонущим кораблём, с которого под покровом непроглядья убежали и крысы, и люди, оставив его, Чуба, непонятно зачем бродить среди толп невидимых сущностей и отражений… А иногда ему чудилось, будто он находится где-то очень далеко, в потусторонней местности за краем света и тьмы - и за каждым забором, за окнами каждой хаты затаились жуткие монстры, выжидающие сподручного ракурса, чтобы наброситься на него, последнего человека во вселенной, и высосать его мозг от начала до конца - от понимания всего мира до самой бледной и малозначительной мысли.
Случались чепуховины и попроще. Так обычно по ночам Чубу марились непрестанно рыскавшие вокруг него стаи призрачных животных, не собак и не кошек, а вообще то ли не имевших формы, то ли способных изменять её по своему желанию. Чуб не предполагал угрозы от этих неясных материализаций своего воображения, однако и приятного ничего не ощущал. В некоторые моменты смутные твари пытались привлечь к себе его внимание, принимаясь то пищать, то рычать, то издавать пространный клёкот. Не задумываться об этом Чуб, конечно же, не мог, но и проникнуть в смысл чужеродных звуков он не умел.
И ещё нередко, когда Чуб шагал сквозь темноту мимо высившихся вдоль тротуаров деревьев, ему начинало казаться, будто деревья тоже маршируют навстречу, сохраняя равномерные интервалы, подобно солдатам на строевом плацу, и стараются схватить его своими похожими на руки загребущими ветвями. Временами ему даже мерещился среди шелеста листьев ласково-настойчивый шёпот, точно деревья пытались обманом завлечь его в свои неумолчные объятия, повторяя и повторяя тихие призывные слова:
- Иди сюда, мил человек, будет хорошо, отдай свои соки, не бойся, сладко растворись, по веточкам, по листикам растекись, иди сюда, мил человек, будет хорошо…
Или вовсе нечто колдовское, сказочно-слаборазборчиве:
- Шлш-ш-шай… плчш-ш-шь… вч-ч-чнс-с-сть… с-слш-ш-шиш-ш-ш-шь… нбс-с-ся… ч-ч-члф-ф-фек… пс-слш-ш-шс-с-ся…
Чуб не решался заговаривать с ночными призраками. Однако ему всякий раз удавалось взять себя в руки и, ускоряя шаг, не поддаваться паническим позывам до самого возвращения домой. Он не мог позволить себе лишиться единственного заработка. Да и не пацан уже, чтобы бояться нафантазированных, как в кино, неправдоподобных картинок, ненормальных мыслей и ни разу по-настоящему не притронувшейся к нему жути.
Правда, потом - уже оказавшись в своей комнате, в тёплой постели, под надёжной защитой кирпичных стен родительской хаты - Чуб несколько раз ловил себя на странном и неправильном чувстве. Будто его взгляду ненароком приоткрылся иной мир - может быть, царство мёртвых или ещё какая-то параллельная реальность: он протиснулся туда косым взглядом, но увидеть толком ничего не сумел… Если возникало такое чувство, то отделаться от него не получалось долго - до самого отхода ко сну, когда сознание Чуба, наконец, проваливалось в пропасть ласково манившей пустоты и тёплого мрака, способного излечить от любых подозрений и заскоков.
Само собой, на следующее утро вспоминать уже было не о чем. Поскольку каждый пустяк мусолят в памяти только дураки, а умным людям и без того есть чем заняться. А если даже и нечем, то можно просто отдыхать, не расходуя понапрасну силу мысли на пустопорожние придумки и не выстраивая из них себе дополнительные заморочки, которые, как известно, на хлеб не намажешь и в магазине на бутылку не обменяешь.
***
Батю, как ни странно, заработки Чуба не то, что не удовлетворили, а куда хуже: они его рассердили пуще прежнего. Старый пенёк обзывал сына тунеядцем и вредителем.
- В советское время, - бубнил он, - на тебя наверняка бы отыскали подходящую статью, чтоб посадить. Ходишь украдкою по ночам, как какой-нибудь потайной элемент, помогаешь буржуйскому племени заниматься противоправным мошенством да барышничать.
- Никому я барышничать не помогаю, - возражал Чуб. - Моё дело маленькое: я просто раскладываю гвозди в правильных местах. В чём тут можно противоправность углядеть, скажи на милость?
- А я и не собираюсь глядеть на тебя сквозь буквы закона, - хмурился отец, со значением поднимая вверх тёмный от времени указательный палец. - Потому как уголовное понимание здесь не главное. Тут совесть намного важнее будет. Которую ты теряешь за свои срамотные деньги.
- Да брось, батя, никакой срамотности в моих деньгах нет. Ерунда всё это!
- Совсем не ерунда. Учти: с каждым своим гвоздём ты и совесть свою раскладываешь по дорогам - этаким манером у тебя скоро её совсем ни грамма не останется. Эх-хе-хе, вот такие, как ты, в итоге и Россию окончательно доразвалят!
- А вот и нет.
- А вот и да.
- А я говорю: нет, не доразвалим.
- А я говорю: доразвалите!
- Ну и ладно, думай как хочешь. Только я теперь своим умом живу, батя, ты мне не начальник, чтобы командовать и навязывать глупое мнение, как в армии.
- В том-то и беда, что своим умом живёшь. Ить ума у тебя кот наплакал. Я прожил много лет на белом свете, но такого ещё не видал, чтобы люди хотели сделать себе хуже обыкновенного. За выключением тебя единственного. А ты будто только и мечтаешь о самоиздевательстве и неуважении окружающего общества; дуролом!
- А ты о чём мечтаешь, батя? Не о самоиздевательстве - так о водке. Или о самогонке. Да?
- А это не твоё дело, мозглёнок! Я-то своё отработал-отслужил - как полагается, не щадя нервов для родной страны! Мне мечтать уже ни о чём не надо!
- И мне не надо. Я тоже своё отслужил, между прочим.
- Сравнил хрен с пальцем.
- И сравнил. А почему не сравнить? Разве запрещено?
- Зубы мне не заговаривай! Стыдно мне на тебя глядеть, да и перед людьми за такого сына соромно, вот и весь сказ…
Мать не вмешивалась в споры Чуба с отцом. Однако, несмотря на то, что она ничего не говорила, отмалчиваясь с неопределённым лицом, Чуб всё равно догадывался: осуждает, просто не хочет подливать масла в огонь.
Вот и пойми после этого старперов.
Впрочем, Чуб старался не расстраиваться попусту. Он привык, что предки по мере приближения к старости всё больше становились с прибабахом в мозгах...
Появившиеся - пусть небольшие - деньги позволяли ему иногда ходить на дискотеку. Как правило, он прихватывал с собой бутылку, поскольку под градусом было легче склеить какую-нибудь не особенно разборчивую девицу для скорострельной камасутры. Правда, пригласить одноразовых подруг было некуда; а у самих этих мокрощелок откуда же крыша над головой - у всех дома родители. Потому трахался он несколько раз в первых попавшихся подъездах, в шаткой стоячей позиции, да ещё однажды в насквозь проглядывавшемся отовсюду дворе четвёртой школы.
В этом состояло одно из основных неудобств нынешней холостой жизни.
Впрочем, Чуб и такому был рад. Что уж тут поделать, в его положении выбирать не приходилось.
***
Дни катились полусонно, а ночи - рвано и бестолково. Раз увлекаться женщинами стало затруднительно, Чуб со временем всё больше старался снизить интерес своего организма к слабому полу посредством выпивки. Иногда это помогало. Правда, реже, чем хотелось бы. Другого выхода он всё равно не видел, поскольку увлекаться самим собой хоть и не запрещается законом, но мало кому достаточно с моральной точки зрения.
Прежняя нервность, часто набегавшая, но недолговременная в силу своей слабопричинности, из Чуба ушла. Зато ей на смену явилась постепенно разбухавшая тяжеловесная тревога невнятной природы. И ещё, конечно же, его разбирала тоска, всё неразрывнее переплетавшаяся с тоской и прочими менее значительными движениями ума и сердца.
Начала вспоминаться Машка. Причём далеко не всегда эти воспоминания оказывались абсолютно неприятными. Скорее наоборот: приятность в них присутствовала в подавляющем объёме. Потому что бок о бок с Машкой жизнь текла веселей и ярче, чем теперь… Да и не только бок о бок: даже когда она находилась дома, а Чуб кантовался где-нибудь в ином месте - всё равно его мысли не обходились без Машки. Он имел возможность сколько угодно представлять себе ожидавшие их обоих вечерние удовольствия в двуедином спальном обособлении… За работой и разнокалиберной повседневной текучкой ожидание пролетало быстро и не рождало отрицательных чувств, а лишь давало ощущение времени, воплощённого в человеческие желания, простые и понятные каждому без лишних слов.
Ныне же Чубу оставалось только перебирать в уме картины прошедших дней. Как вечером они укладывались в постель, и Машка прижималась к нему тёплой упругой грудью… и принималась медленно ласкать своими тонкими щекотными пальчиками его - от возбуждения покрытое пупырышками - тело... А дальше и вспоминать не стоило; потому что иной раз, чересчур распалив себя воспоминаниями, Чуб не мог утерпеть - и бежал из хаты во двор, запирался на крючок в старом дощатом сортире с вонючей выгребной ямой, и подолгу «стравливал пар» ручным способом; совсем как в армии... Это ему, разумеется, не нравилось, однако являлось единственным доступным выходом из вынужденного холостого положения и несвоевременных эротических фантазий.
Порой, от нечего делать раскладывая свою жизнь по полочкам, Чуб приходил к выводу, что - в смысле чувств - у него внутри странным образом было мало своего: всякий раз он становился таким, каким хотела его видеть существовавшая рядом женщина. Пусть не в полной мере, пусть ненадолго, но становился. И не понимал при этом ничего особенного, подобно зеркальному отражению, не понимающему своей зависимой повторяемости. Такое было и с Машкой, и со Светкой, и даже, наверное, - до армии - с Иркой Чугуновой...
Вывод казался обидным и одновременно нёс в себе некое непонятное утешение. Впрочем, додумывать его до конца Чуб не решался. Чтобы не стало ещё обиднее.
Как бы то ни было, с Машкой он прожил дольше всех. Может, потому и прикипел, приварился к ней большей частью своих внутренних помышлений, кто знает.
Впрочем, со Светкой ему тоже оказалось хорошо довольно продолжительный срок, этого у неё не отнять.
В них обеих, и в Машке, и в Светке, было много жизни и ещё больше - радости, плотской, по-женски крупноохватной, похожей на широкую песню без музыки и слов. Причём у каждой была своя, отдельная песня, и их неслышимые звуки заковыристым образом соединялись в потаённых отголосках прошлого...
А теперь, оставшись один, Чуб ощущал тоску по скрытым в бытовой тишине звукам. Однако ещё острее пилила ему сердце труднообъяснимая внутренняя несвобода. Удивительно, но факт.
Нет, нет, надо не думать о них обеих, гнать их от себя, выметать из воспоминаний калёной метлой, как мусор, как пыль ядовитую, гадостным духом протравленную! Но как это сделать? Неизвестно.
Было бы неправильным жаловаться, что по ходу прежних лет у него случалось недостаточно женщин - если, конечно, не считать армейского периода. Однако своей собственностью Чуб по-настоящему представлял только двух представительниц слабого пола: сначала Машку, а потом Светку. И потерять обеих за такой смехотворный срок казалось до слёз несправедливым.
Неужто он, Николай Чубарь, в свои недостаточные годы уже вышел в тираж по женской части? Неужто данная несправедливость, распустившаяся махровым цветом, останется при нём навсегда? Изнывая от досады, против собственной усталой воли пестовал Чуб в себе упомянутые вопросы. Равно как и некоторые другие, не столь крупногабаритные, но не делавшиеся от этого менее восклицательными…
***
У Чуба всё чаще пропадало чувство времени; зато приходила не то чтобы головная боль, но похожая на неё сумрачно-затхлая умственная тяжесть. Невозвратно испарилась беззаботная пора, когда его думки порхали прозрачными мотыльками по залитым звёздным светом полянам обманных грёз детства и недорослой юности; теперь они ползали, неуклюже извиваясь, по коридорам мутного прошлого и ещё более мутного будущего. А настоящее тоже никуда не делось; однако оно казалось слишком непривлекательным для понимания, слишком неспокойным. Двумя горячими занозами войдя в его душевное пространство, Машка и Светка не желали оставлять Чуба наедине с самим собой. Сидели внутри и обрастали жгучим гноем непроходимых терзаний.
Нельзя сказать, что он держал в уме только хорошее или, наоборот, исключительным образом плохое: не менее широко проявлялись контуры и разного другого, хотя понятного в общих чертах, но слабовозможного для воплощения в конкретных выводах. Так если в дни первоначальной самопроизвольности - сразу после того, как он расстался со Светкой, - Чуб считал своих спутниц жизни форменным противоречием друг дружке, то затем на него с нараставшей частотой стали наползать моменты душевного извращения, когда Машка и Светка казались ему двумя коварными минусами, стремившимися жирно нарисоваться крест-накрест поверх всей его скрытой перспективы. И превратиться тем самым в плюс, пусть губительный но, тем не менее, удовлетворительный в продолжение своего недолгого обоюдно-раздельного существования, что могло служить одновременно и обвинением, и оправданием минувшего - в полной совокупности развеявшихся прахом чувств и событий.
В нечастые минуты отстранённого сознания Чуб разделял для себя реальность на три параллельные части. Одна часть принадлежала Машке, другая - Светке, а третья - ему самому. Несколько уязвляло то, что последняя неизменно оказывалась самой малой, причём с каждым новым разом она ещё более уменьшалась, как бы скукоживаясь и теряя дыхание жизни. Вдобавок Машкина и Светкина части представляемой Чубом действительности сверкали полноцветием красок, хотя каждая по-своему; а его часть имела только серый цвет, разве что с некоторым разнообразием мутно-текучих оттенков. Чуб серчал на несправедливость и пробовал совместить всё в кучу - и Машкино, и Светкино, и своё, - но тщетно: в результате получалась сплошная беспросветная грязь.
Разумеется, рано или поздно неумолимая правда жизни заставит их обеих давиться суровыми слезами раскаяния, и это хорошо: пусть ревут белугами и терзаются, поминая словами горького сожаления о своей совместной жизни с Чубом. Как ни крути, Машка и Светка подвигли его усомниться в себе; за такое извращение собственного образа ему полагалось если не возненавидеть каждую, то по меньшей мере не испытывать к ним симпатии. И он старался не испытывать. Мысленно стирал портреты взаимно уравновесивших друг дружку криводушниц на бессчётно шелестевших в его мозгу страницах памяти. Правда, без особенного успеха: страницы истончались, комкались, поганились мутными пятнами, но портреты неистребимо красовались на прежних местах, оставаясь живее всех живых. Понятное дело, симпатия и привязанность - это разные вещи. Привязанность может жить одной голой памятью тела. Которой вполне достаточно для регулярно возобновляющегося умоискривления и оголённых нервов на пустых местах времени, когда не надо ни заполнять себя трудовой деятельностью, ни тратиться на ругань с надоедливыми предками, ни отвлекаться на общение с ненужными собеседниками и тому подобные пустяки… Чуб понимал, что должен думать об этом меньше всего. И невзирая на понимание, думал вместо того, чтобы глядеть обратным зрением на Машку и Светку как на два пустых места.
А ещё у Чуба было ощущение (под неясным углом пересекавшееся с представлениями, упомянутыми выше), будто его судьба - со всеми мечтами о покое и благополучии, а также со всеми теми малыми удовольствиями, которые он имел по ходу своего мужского существования, - вдруг оказалась игрушкой в чужих руках, непрочным контрафактным изделием, которое ему надломили извращённым способом: ни склеить, ни починить, ни возвратить для обмена на нечто более доброкачественное… «Как теперь жить в надломленном виде? - удивлялся он. - На которую из двух половин своей печали обращать внимание? Или кто-нибудь завтра-послезавтра доломает меня до полной середины, превратив, наконец, в настоящего упокойника?»
Ответа Чубу, разумеется, ниоткуда не возникало. Да он, по большому счёту, его и не ждал. Не ребёнок уже, понимал, что далеко не на все вопросы в жизни имеются ответы. А среди имеющихся, вдобавок, подавляющее большинство - неправильные.
***
Людям трудно обрести друг друга, а вот потеряться в разные стороны - совершенно плёвое дело, даже усилий для этого прилагать не надо: натуральный ход событий сам по себе норовит растащить любую семью и разбросать её членов, точно бесполезные камни, куда глаза глядят.
- Чем же тогда человек отличается от мёртвых предметов? - порой спрашивал себя Чуб в свете упомянутого движения мысли.
А затем начинал задаваться и другими слаборазрешимыми загадками разнополых отношений между людьми. От которых нервничал, много курил и кружил неудовлетворёнными шагами то по тесному пространству своей комнаты, то по кухне, то по двору, будто неприкаянный зверь, который совсем недавно бегал-прыгал по лесу, а теперь, пойманный злокозненными людьми, оказался узником зоопарка и ещё не успел обтерпеться в неволе.
Впрочем, если день ото дня заполнять свой ум пустопорожними отвлечениями и терзаниями, лишёнными практического соприкосновения с текущей бытовой реальностью, то рано или поздно в нём не останется свободного места, мысли задохнутся, и человеку высветится одна дорога - прямиком в дурдом. Поскольку лишь в дурдомах ещё кое-как терпят и харчуют за государственный счёт людей с задохнувшимися полумёртвыми мыслями… Так рассуждал Чуб. Однажды ему подумалось о том, что хорошо бы перестроить собственные мозги кардинальным образом, научившись считать их обеих - Машку и Светку - излишними деталями своей биографии, фиктивными плодами бреда и галлюцинации. Некоторое время он набирался решимости; а затем постарался сосредоточиться и переломить мысли в требуемом ракурсе. Однако достаточного результата из этой затеи не выплясалось. Потому как бредом и галлюцинацией стал казаться себе он сам, Николай Чубарь. А разве может полноценная мужская единица спокойно существовать, имея в уме подобное отношение к своей персоне? Не может, никак не может! И Чуб оставил бесплодные усилия. Память оказалась сильнее всего остального. Лишённая противовеса в настоящем времени, она продолжала свободно плавать во всех направлениях, и ничего невозможно было с этим поделать.
Когда от мыслей на душе становилось особенно мутно, Чуб настежь распахивал окно в надежде, что хотя бы малая часть его дурного настроения испарится наружу из перегретой комнатной атмосферы. Но это помогало незначительно и ненадолго - лишь пока он лежал и сосредоточенно прислушивался к тому, как сквозняк гладил его тело своими невидимыми извращёнными губами…
Иногда Машка и Светка сливались для Чуба в единое безответное сожаление и уже не требовали в свой адрес никакого имени, а просто превращались в смутную женщину общего вида. Черты её лица извивались и плыли, меняясь то в одну, то в другую сторону: в отдельные моменты она делалась более похожей на Машку, в другие моменты - на Светку; но чаще - на них обеих сразу… Чуб пробовал злиться на неё, но это у него тоже не получалось. Точнее, получалось далеко не всегда и не в полной мере.
Однажды ночью, лёжа на кровати и глядя в тёмную яму окна, он - в очередной раз - увидел там лицо этой женщины и спросил у неё с односторонней обидой в голосе:
- Почему все бабы такие шалавы? Гуляют с кем ни попадя, а когда возраст приспичивает, замуж хотят выскочить, как порядочные! Да ещё и брешут нагло про своё дозамужнее прошлое! И про настоящую жизнь укрытничают - почему так, а?
- Потому что мужики нас не понимают, вот и приходится врать, - ответила женщина отдалённым голосом.
- На хрена тогда замуж выходить, чтобы потом прикидываться ангелами? Ну и продолжали бы себе дурью маяться холостым образом - тогда б вам никто разгульствовать не мешал!
- Замуж мы идём, потому что женской природе семья требуется. сколь мужиков ни перепробуешь в койке - он же тебе всё равно не семья… И вообще, люди меняются со временем жизни. Выходишь замуж - одно думаешь. А поживёшь немного - и ты уже другая, и мысли у тебя становятся не похожими на прежние… Ещё и так бывает: девушка замуж выходит невинной, отдаётся впервые мужу в свою брачную ночь. А потом повзрослеет - и хочется ей чего-то нового почувствовать с другими мужчинами. И тогда у мужа ейного появляются ветвистые рога… Ну скажи: разве тебе самому не хотелось? Нового? С другой женщиной, а не с той, которая всегда рядом?
- Да мало ли что мне хотелось или не хотелось! - возмущённо заскрипел кроватью Чуб. - Я тебя про баб спрашиваю, а ты стрелки переводишь на меня, отвильнуть хочешь от ответа!
- А какая разница между мужскими «победами» и женским блядством? - не пожелала сворачивать в сторону его малоотчётливая собеседница. - Типа мужского блядства не существует, да? Гулять можно со всеми, а жениться надо на порядочных? Вот из-за такой несправедливости мы и врём вам, потому что выхода другого не видать. Трахаться, между прочим, хотят все одинаково - и мужчины, и женщины.
- Неправда твоя, люди не все одинаковые. Они разнообразные.
- А я разве говорила, что люди однообразные? Не сочиняй глупость. Я сказала про траханье. Между ног у всех присутствует одинаковое влечение. У кого оно меньше, у кого побольше, но у каждого имеется. Только нам, женской половине, часто приходится скрывать это перед своими мужьями и женихами. А то станешь выставляться - сразу начинаются подозрения. У мужиков от этого крышу сносит! И ты такой же, как все.
- А ты какая? Не такая, разве, как все? Ноги под каждым встречным не раздвигаешь?
- Да если и раздвигаю, тебе-то какое дело? Ты дурак уже потому, что думаешь об этом.
- Как же не думать?
- Да очень просто. Бывают, например, женщины очень влюбчивые. Сегодня такая будет любить тебя, завтра - кого-нибудь другого, а послезавтра - снова тебя. Но это же не значит, что она блядь.
- Почему это не значит? - удивился Чуб. - Очень даже значит! Настоящая жена… ну, или, там, невеста - она должна быть верной!
- Ты прямо как маленький, - усмехнувшись, сказала отдалённая женщина, - всё ещё веришь, что существует верность. Да забудь ты про эти сказки для девочек и мальчиков. Нет на свете никакой верности, ни мужской, ни женской. Это чистая придумка! Просто не во всех семьях представляют об изменах друг друга. И правильно, совсем не обязательно признаваться в таком, если знаешь, что из-за этого тебе начнут устраивать скандалы и мордобитие. А жить всё равно надо так, как самому себе удобно: гулять от души и получать удовольствие. А не мариноваться до старости под каблуком!
- Врёшь ты всё, - упрямо не желал соглашаться Чуб. - Не может такого быть, чтобы на свете не осталось порядочных женщин.
- Не обманывай себя, дурачок, изменяют все, всегда и всем! И даже изменами это называть неправильно.
- А как же тогда называть?
- Обычным удовольствием. Или развлечением. Какая разница? Главное, чтобы никто ни на кого не обижался, и тогда жить сразу станет намного легче. Разве не так?
- Не так. Если тебе доставляет удовольствие раздвигать ноги под каждым встречным-поперечным, то любому мужику будет противно с тобой надолго вместе оставаться, я уже не говорю о том, чтобы женой тебя содержать.
- Неверно говоришь. Каждый будет видеть, что меня все хотят, и от этого я ещё больше стану каждому необходима.
- Ха, у нас на кухне есть помойное ведро для мусора, оно тоже каждому необходимо - так что ж теперь? Целоваться с ним прикажешь? Нет уж, дудки! Вот и ты похожая на мусорное ведро для любого поперечного.
- Ну, тогда любому поперечному совсем и не обязательно всё знать обо мне. Если он такой брезгливый.
- Так любому, может, и нет обязательности. Но если, допустим, муж? Он ведь рано или поздно что-нибудь прознает, захочет разобраться.
- О том-то я как раз и говорю: не надо разбираться! Ведь гораздо приятнее просто удивляться и радоваться жизни! И тем удовольствиям, которые тебе предоставляются от лица женщины! Разве так трудно не задавать нам лишних вопросов? Дурные вы, мужики.
- Сама ты дура…
Таким манером Чуб ещё долго выяснял отношения и переругивался с расплывчатой неправдоподобной женщиной, пребывая то в явной атмосфере своего сознания, то в зыбко-плывучем вареве полусна. Но разговор двигался по слабопредсказуемой замкнутой кривой, отчего делался всё менее интересным - и, в конце концов, не отложился в его дальнейшей памяти сколько-нибудь внятными словами. Единственное, что представилось Чубу перед тем, как он нырнул в тёмную пасть краткосрочного ночного небытия, это печальный переход женщины-Машки-Светки из человеческого разряда в насекомую категорию, случившийся, впрочем, без надрыва и прочих противоестественных проявлений. Просто с недоступной улыбкой заоконная собеседница произнесла несколько неразличимых слов и перекинулась в большую белую бабочку. Которая плавно замахала крыльями, осыпая Чуба сонной пыльцой, чтобы беспрепятственно исчезнуть в неизвестном направлении.
И - конечно же - тотчас исчезла. Или это Чуб исчез, утомившись от самого себя; не суть важно. Факт, что взаимообразным способом оба перестали существовать друг для друга. И никому от этого не стало хуже.
***
Как ни крути, а несомненным оставалось одно: Чуба влекло к обеим - теперь одинаково недосягаемым - Машке и Светке. Он разрывался на части и страдал. Совсем как те герои романтических телесериалов, которых он всегда осмеивал. И, оказывается, осмеивал беспричинно.
Странным и несправедливым казалось Чубу, что человеку так трудно найти себе подходящую пару. У животных на этот счёт всё устроено проще и рациональнее. Да и не только у животных, а вообще в природе. Вот по телевизору недавно показывали, как некоторые насекомые, водоросли и рыбы обмениваются световыми сигналами в брачный период. А почему человек до сих пор не додумался до соответствующей сигнализации? Нет, конечно, люди научились управлять огнем: построили повсюду маяки, сложили отопительные печи и камины, стали изготавливать на заводах лампы, люстры, карманные фонарики, уличные фонари и прочие осветительные приборы; они расцвечивают свои праздники выстрелами из ракетниц, искрами фейерверков и разнообразными огненными представлениями. Но разве это предел мечтаний по части использования огня? Неужели у рыб и насекомых фантазия богаче человеческой? Получается именно так. Ведь людской род по сей день не удосужился изобрести систему световых сигналов, по которым мужчина мог бы выбирать себе подходящую женщину, а женщина - мужчину. Нелепость.
Неправильно всё устроено в обществе, неладно.
Нередко в минуты размышлений на подобные темы Чуб ощущал, как его охватывает злоба. Не та, беспричинная, по мелочам, которая случалась в прежние дни - если, к примеру, жена неправильно переставила в спальне привычный предмет с места на место… или в автобусе кондуктор сказал хамское слово... или на улице незнакомый прохожий случайно толкнул плечом… Тогда злость получалась маленькая, лишённая решительного заряда; её легко было сдержать, да она и не особенно рвалась наружу. Теперь же накатывала по-настоящему бешеная злоба, просто как волна, и Чуб ощущал в себе способность разорвать на куски любого, кто ненароком подвернётся под руку - хоть чужого человека, а хоть и отца родного…
Правда, пока никто под руку не подворачивался, и несчастный случай обходил его стороной. Чуб старался переменить свои злонаправленные мысли на какие-нибудь более нейтральные. Это ему - раньше или позже - удавалось, и цунами злобы утихомиривалось. Оставался лишь неприятный осадок. И нехорошее чувство по отношению ко всему человечеству... Впрочем, это уже не диво для многих людей, не только для Чуба.
***
Время не сбавляло свой привычный шаг. Дни следовали за днями, постепенно складываясь в недели и месяцы, от которых оставались одни названия, да и то не надолго. Всё чаще случались муторные ночи, когда Чуб подолгу ворочался в постели, безуспешно пытаясь заснуть. Как следствие - по утрам спал мертвецким сном и не желал просыпаться, хоть из пушки пали над головой. Матери с отцом едва удавалось растолкать его к полудню, а порой и позже, часам к трём или четырём, когда день уже готовился умирать, сменяясь зыбким предвечерьем. Это прибавило лишний повод для постоянной ругни с батей.
Вот если бы Чуб исхитрился научить свой организм останавливаться в неблагоприятные периоды жизни, а затем - по соответствующему сигналу - трогаться с мёртвой точки и снова начинать двигаться в прежнем темпе по направлению к будущему! Однако это оставалось всего лишь смутной мечтой, поскольку исхитриться на такое мог разве какой-нибудь мультяшный волшебник, а никак не Чуб, реальный человек из костей и мяса.
Несколько раз он порывался пойти к бывшей супруге, дабы попробовать помириться. Но неизменно в последний момент останавливал себя. Он ведь нормальный мужик, не тряпка, чтобы извиняться. Конечно, если б Машка сама явилась к нему, он бы ничуть не противился, даже наоборот. Но она не шла.
Или Чуб стал окончательным врагом её уму и сердцу? Нет, вряд ли. Не может из-за такого пустяка, из-за маловесомого факта изменчивой природы половых желаний, белое превратиться в чёрное, а чёрное - в белое.
И всё-таки Машка не появлялась на его горизонте и не выказывала никаких знаков, которые обозначили бы её желание сделать шаг навстречу примирению со своим бывшим любимым человеком. Да Чуб старался и не ждать, чтобы зряшно не расстраиваться. Может, вместо Машки ещё какая-нибудь подруга порядочная подвернётся... Только где их искать, порядочных? Вопрос!
Хотя обманные надежды, лишённые под собой достаточной почвы, продолжали питать его накапливавшиеся (и болезненно разбухавшие без применения) желания, однако реальной возможности изменить что-либо в своей жизни Чуб пока не видел. Утраченная сила воли не торопилась возвращаться к нему, невзирая на то, что он регулярно старался подвигнуться в направлении энергичных действий, столь же решительных, сколь и неясных для его полусонного разума.
Накладки и сцепления случайностей сильнее человека. Разве только от нечего делать или по глупости можно вообразить себя героем, который говорит решительные слова, красуется перед женщинами и совершает разные движения, словно в кинофильме - не ради выпрямления линии своей судьбы, а для того, чтобы зрители не скучали, наблюдая за ним. Но актёрам хоть платят деньги, их понять можно. А Чубу за пустые усилия никто платить не собирался. Да и красоваться ему теперь было не перед кем.
По большому счёту, у него и друзей-то настоящих после армии не появилось. Так, одни собутыльники. А те, что были до армии, как-то сами собой растворились в прошлом, разбултыхались в разные стороны: одни разъехались по стране, другие женились, остепенились, ударились в хозяйство и домашние заботы. Получалось, что и поговорить по душам было не с кем. Не перед батей же изливаться: этот пенёк только и ждал, чем бы попрекнуть, не хватало ещё давать ему лишние карты в руки.
Он ощущал себя подобным инвалиду, у которого украли протез его отрезанной руки или ноги. С какого боку ни взгляни - всякий разворот высвечивал зыбкую оголённость его теперешнего неполнокровного существования. Порой скудное русло текущего момента казалось Чубу впадающим в затхлое болотистое марево дурного сна; и тогда ему хотелось поскорее пpобудиться и пеpестать гpезить. Вместе с тем он понимал, что лишь хороший, полный приятности сон легко отпускает человека, а плохой цепко держит в своих объятиях, затягивая, как жадная трясина. Как из такого сна вырваться?
Никогда прежде Чубу не доводилось испытывать столь длительных возвратных колебаний в мозгу. Потому параллельным курсом с упомянутыми колебаниями двигалось в гору и общее беспокойство его организма. Даже сердце в груди стало иногда безо всякой близкой причины ёкать и обмирать, будто от испуга перед предполагаемым враждебным событием.
Окружающий мир для Чуба стал похож на простирающуюся до горизонта помойку, где большинству людей разрешено подбирать лишь смехотворные объедки событий и прочих благ. Ледяные руки тоски тянулись к нему со всех сторон; порой казалось, что они вот-вот задушат его насмерть, раскрошат на мелкие куски и оставят догнивать на помойке.
***
Однажды Чуб случайно встретил на улице своего одноклассника Вовика Палкина. Вовик наркоманил ещё со школы, поэтому Чуб с ним не шибко контачил. Но теперь он даже такой встрече обрадовался. Тем более, что больше двух лет не виделись.
Чуб предложил отметить встречу. Вовик одобрил.
В магазине Чуб долго щурился на вино-водочную витрину, желая выбрать что-нибудь недорогое, но максимально приятное на вкус. В итоге остановился на бутылке «Анапы» - на большее просто не хватало денег. Не просить же у Вовика, раз сам вызвался угощать.
- Пошли ко мне, - предложил бывший одноклассник после того, как Чуб принял бутылку из рук похожей на дрессированную обезьянку молоденькой улыбчивой продавщицы.
- А родители? - поинтересовался Чуб. - Не будут против?
- Ты что, забыл? - удивился Вовик. - Я же с бабкой живу, ёлки-шуршалки. А родители, ещё когда я маленький был, склеили ласты.
- О, извини, запамятовал. Ну, тогда пойдём...
В доме у Вовика они сразу прошли на кухню. Чубу была предложена одна колченогая табуретка; за неимением второй Вовик остался стоять. Он взрезал ножом пробку на бутылке и разлил «Анапу» - сразу дополна - в два стакана. Извинился:
- Не ждал тебя, братан, так что из закуски - только хлеб.
- Ничего, пойдёт.
В доме стояла непередаваемая вонища. Вскоре в кухню заглянула бабка Палкина, похожая на ветхую лачугу с прохудившейся крышей (такие на окраине станицы ещё можно встретить: перекособоченные, вросшие в землю почти по самые окна, они продолжают упорно цепляться за своё существование, не желая разваливаться на саманные кирпичи). Поглядев на это седовласое привидение, Чуб задвигал ноздрями - и понял: эпицентром вони являлась старуха.
- Обосралась, наверное, - угадав ход его мыслей, пояснил Вовик. - Она у меня часто под себя ходит, особенно когда обдолбится. А я как раз час тому назад ей дозняк в вену задвинул.
И строго сказал бабке:
- Иди-иди отсюда, не мешай! Не видишь, что ли: гость у меня.
- Внучек, - нерешительно подала голос старуха, - ты б уколол меня ещё трошки, а то что-то совсем худо мне: спина болит, будто кол в неё встромили.
- Не прикидывайся, вали отсюда, симулянтка несчастная! - раздражённо замахал на неё руками Вовик. - Никакой ширки на тебя не напасёшься, давай-давай, проваливай!
Старушка, скорбно поджав губы, пошаркала прочь.
- Не понял, - удивился Чуб. - У тебя что, бабка - наркоша?
- Ещё какая, - кивнул собеседник.
- Сколько ж ей лет?
- Семьдесят восемь.
- Как же она дотянула до такого возраста?
- Ну, она ведь всего год, как присела на иглу. А раньше - ни-ни, даже не представляла, что это такое.
- Тогда с чего у неё вдруг - на старости-то лет - случилась подвижка в этакую сторону? Дурью мается? Или с горя?
- Да ты что, никакого горя, - Вовик поднял свой стакан; и пошевелив ноздрями, осторожно нюхнул вино. - Так как-то, почти случайно получилось… Ну, давай выпьем, а тогда я про неё расскажу, раз тебе интересно.
- Ага, давай.
Они выпили: Вовик - весь стакан залпом, а Чуб - только полстакана. Крякнув по-стариковски, Палкин отломил от огрызка хлебного батона небольшой кусок и, съев его, разлил по стаканам остатки «Анапы». Затем снова заговорил:
- Понимаешь, дело это само собой получилось, беззатейно. Бабка вечно стонала: то радикулит её прихватит, то голова болит, то остео… ну, в общем, хондроз какой-то, ёлки, ночами прямо спать не давала, шаркала по хате взад-вперёд - припарила, короче. Ну, чего там: старость не радость, как говорится, от неё лекарств ещё не придумали... И всё время она против своих хвороб успокоительные таблетки пила. Часто гоняла меня в аптеку за разными «колёсами»... А когда она ещё и в секту медицинскую влопалась - о, это ваще печальная история, я тебе отдельно расскажу, - стало ей не хватать денег на таблетки… В один такой день, когда лекарств никаких в хате не было, я как раз ляпнулся «винтом». Сижу себе, ловлю глюки по-тихому. А бабку мою болячки скрутили - слышу: колбасит её, кряхтит старая вовсю в своей комнате. Вот я и сказал, что есть у меня лекарство успокоительное. Типа новое, заграничное, круче всех прежних. И ширнул её... Ото ж с тех пор и повелось: каждый день требует укола. Привыкла, падла, от наркоты теперь не оттащишь за уши, хе-хе-хе…
- Так она до сих пор не знает, что за фигню ты ей в вену загоняешь?
- Да знает, чего там не знать. Даже всю пенсию мне на марафет отдаёт. Только этой её сраной пенсии от силы на четыре дозняка хватает. Торчибаска, ёлки... А попробуй не уколи: знаешь, какой крик поднимет? Ну, это понятно: ломка ведь...
- А что за история с медицинской сектой?
- Ну, это я так, в знак презрения, обзываю сектой. На самом деле - сетевой маркетинг или чё-то типа того. Пирамида для лохов.
- Пирамида?
- Да ты, Колян, точных слов из меня не тяни, я их сам не знаю. Суть такая, что пенсюков разводят на бабки... В общем, затихарилась в нашем Доме Культуры секта не секта - какая-то организация хитромудрая по медицине, - они торгуют китайскими биологическими добавками. Называется не то «Баньши», не то «Тяньши»: на коробочках всё иероглифами прописано, хрен разберёшь. Стоит немеряно эта байда. Её продают старушкам, которые повыживали из мозгов, а те ходят по своим престарелым подружкам и разным знакомым, как коробейницы, ёлки, - чтобы, значит, перепродавать за ещё более бешеные деньжищи. Я ж говорю: форменная пирамида. Документов или, там, чеков, подтверждающих платежи, на руки бабкам не выдают - всё записывают в тетрадочку. Филькина грамота, конечно… Моя бабка за месяц-другой снесла этим знахарям свои сбережения с книжки. Пенсию подчистую спускала. Потом и этого стало не хватать - так она в долги кругом повлезла. Лихо рисовала мне схему этой грёбаной пирамиды и выхвалялась: мол, она уже вышла среди своих подруг на «первую линию», скоро пойдёт ей денежная отдача, надо только ещё малость средств подзанять… Жуть, как ей крышу своротили сектанты медицинские, хоть в дурдом сдавай! Но то ещё было полбеды. А настоящий мандраж меня прихватил, когда дурная старуха решила «для бизнеса» продать дом и начала приискивать покупателей. Блин, это ж она могла оставить меня под забором, сука тупорылая!
- А ты не пробовал сходить в Дом Культуры, выяснить, что там и как. Может, поговорить, чтобы отстали от твоей бабки.
- Та пробовал, - махнул рукой Вовик. - Они меня попёрли вон. А на старую калошу наехали: угрозили, что изгонят из своей секты, если я там появлюсь ещё хоть раз. Бабка потом закатила мне дома истерику: орала, что я хочу ее смерти и всё такое. Конечно! Они же обещают стариканам вечную молодость через ту био-добавку. Правда, говорят, что здоровье наступит не сразу: надо года три жрать эту «Банши»… или «Тяньши»… Вот и ходят толпы малахольных дедов и бабок в ДК, несут им последние свои копеечки…
- Да-а-а, сейчас много развелось дурилок для лохов, - усмехнулся Чуб, заглянув в ближний угол памяти. - По телеку тоже без конца рекламируют лекарства, и названия у них смешноватые - типа: «Голованеболин», «Длянос» или «Остроглаз». А бабки и деды бегут вприпрыжку раскошелиться за эту гадость, мечтают враз поздороветь.
- Ну вот, примерно такая врачебная контора обретается в Доме Культуры. И всех пенсюков, заходящих туда, зазывают приобресть вечную молодость через био-добавку, прям чуть ли не силком затаскивают… А-а, ничего. У меня, слава богу, обошлось: бабка несколько раз укололась - и как рукой сняло с неё всё помолодение. Дом продавать забыла, и бизнесом заниматься ей стало лениво. Живёт теперь в сплошном кайфе, чем плохо?
- Ничем не плохо, - согласился Чуб. - На старости лет какие могут быть ещё у человека удовольствия?
- Так ото ж. Хоть напоследок оттянется. Да и дом всё-таки останется в целости. Двойная польза… Ладно, давай ещё вмажем.
Они допили «Анапу». Помолчали с минуту, прислушиваясь к своим ощущениям. Потом Чуб сказал:
- Маловато...
- Да, - охотно согласился Вовик.
- Эх, если б ещё одну взять… - задумчиво вздохнув, проговорил Чуб ищущим голосом. - Жаль, у меня денег нет. Ни копья.
- И у меня тоже, - разрушил его робкие надежды Вовик.
Они снова помолчали. Потом Вовик встрепенулся:
- А у меня зато опиушка есть. Чистячок. Хочешь, ширну тебя?
- Нет, ты же знаешь, я не колюсь, - с неуверенной медлительностью повертел головой Чуб.
- Ты что - привыкнуть опасаешься? - спросил Вовик, глядя на него, как на маленького.
- Ну...
- Да не боись ты, ёлки-сопелки. С первого раза ещё никто на иглу не присел. Тут, как минимум, недели две-три надо. Это если ежедневно ширяться... Лично я сейчас двину себе дэцил. Так что решай: уколоть тебя?
Чуб, с полминуты помешкал, прислушиваясь к своим ослабевавшим сомнениям... В конце концов, что ему сегодня делать: идти домой? Но там батя с его дебильным занудством насчёт трудоустройства - такого, чтобы ему, видите ли, перед людьми не было стыдно... Скукота. Выпить сегодня уже всё равно не удастся. И в клуб без денег не пустят… Да, если прикинуть, то совсем не в дугу сейчас ему эти танцы-обжиманцы, душа чего-то иного просит…
И, сведя воедино все соображения относительно недостаточного досуга и неудовлетворительных перспектив собственного настроения, Чуб кивнул:
- Ладно, хрен с тобой, Вовик, уговорил. Попробую разок, а то ещё подумаешь, в самом деле, что боюсь. Даже интересно.
- И правильно, братан - сразу оживился Палкин. - А для чего ещё человек живёт на этом свете? Как раз для того, чтобы всё хорошее в своей жизни попробовать. Лично я так считаю. А опиушка у меня хорошая, не пожалеешь. Глючит так по приколу, если нормальный дозняк хапнуть...
Он занялся приготовлениями. Опустил шприц в невысокую кастрюльку с водой и поставил её на плиту - кипятиться. Принёс резиновый жгут, банки, пузырьки, тряпочки. Принялся что-то смешивать, затем вылил в столовую ложку. Осторожно поднёс ложку к конфорке, прикрутив газ до минимума, и стал водить ею над огнём... С таким видом, будто творил тайное колдовство, доступное только его пониманию.
Чуб вышел во двор. Отыскав туалет, справил малую нужду. Помыл руки под рукомойником. Сорвав с росшего перед самым порогом старого дерева две крупные сочные сливы, съел их. После этого извлёк из пачки сигарету и закурил.
Он стоял, прислонившись плечом к ржавому металлическому забору, пускал дым ноздрями и глядел на пронизывавшие крону старой сливы солнечные нити. Вспоминая бабку-наркоманку, про себя колебался: не напрасно ли согласился уколоться.
Внезапной волной нахлынула жалость к самому себе: вот так начать колоться повседневным образом и загинуть в короткий срок, усохнуть пустоцветным сорняком - разве кто-нибудь о нём вспомнит, разве пожалеет? Ни Машке, ни Светке, ни, тем более, родителям нет до него никакого дела. У каждого своя жизнь, в которой места для Чуба не предусмотрено.
Его мысли текли по глубокой колее печальной безответности, а глаза продолжали неуправляемо наблюдать за окружающим миром. Который между тем не прекращал своего существования - и вскоре напомнил о себе конкретным действием в виде встрёпанного воробья, прилетевшего с улицы. Трепеща крыльями, птица уселась на забор; и, крепко устроившись в полутора метрах от Чуба, любознательно склонила голову набок, чтобы разглядеть нового человека.
- Вот ты - пернатое создание почти без мозга, а я - разумное существо; и какая польза мне от этой разницы? - в неожиданном порыве спросил Чуб у залётного пришлеца. - Зачем мне разумность, если жить получается намного грустнее, чем любой скотине с крыльями?
- Чушь! - то ли причудился, то ли услышался ему негромкий птичий ответ.
- Фигасе! - несмотря на сомнение, решил всё-таки оскорбиться Чуб. - Кому, может, и чушь. Потому что забот мало: знай себе летай по помойкам, жри разные пищевые отходы - полная лафа! А у человека - проблемы. Особенно по части личной жизни: попробуй расхлебайся, когда с бабами сплошная измена. Да ладно, ты ведь хрен поймёшь, чего ж я буду тебе рассказывать…
Судя по всему, воробью не показались интересными жалобы мимолётной двуногой единицы.
- Чмо! - нахамил он, не дослушав до конца чужую грусть. И на секунду выставил навстречу Чубу разом разбухшие в несколько раз мученические глаза; словно был охвачен страшным заболеванием, пока неведомым человеческой цивилизации, но уже в полный рост разгуливавшим среди животного мира… А затем ещё раз проорал осатанелым голосом:
- Чмо-чмо!
И вспорхнул с забора по своим дальнейшим интересам.
А что ему сделаешь? Ничего. Можно было бы, конечно, мелкой дробью из ружья жахнуть - да где его возьмёшь, ружье-то? Без вариантов.
В мановение ока пернатая тварь умчалась с глаз долой; а Чуб остался стоять на прежнем месте с недоговоренными звуками между разинутых губ.
Понятное дело, от этого мир перед его глазами не стал светлее.
Подобный механическому устройству для пускания дыма, торчал он неподвижной тенью подле ржавого забора; и некому было вынуть холодный камень тоски из его души. Положительные векторы завтрашнего дня смотрели куда угодно, только не в его сторону. Потому и внутреннему взору Чуба, сколь он ни тщился, не удавалось просверлить ни единого просвета в тягомотной пелене текущего момента. Словно неведомое чужеродное божество надело на него злорадной рукой слабозоркие очки. Да ещё нарочно залапало линзы жирными пальцами - то ли из подлости, то ли просто по глупости и верховному своему небрежению по отношению к ординарной человеческой букашке…
Вывел его из задумчивости голос Вовика:
- Ну, ты чего там пропал, ёлки-копалки? Давай, иди сюда, я же тебя жду, братан! Всё готово, пора венами пошевеливать!
На кухне он усадил Чуба на табуретку, закатал рукав рубашки на его правой руке и, перетянув эту руку выше локтя резиновым жгутом, привычно приладился со шприцем:
- Ты смотри, какая вена у тебя хорошая, - приговаривал, ловко и безболезненно делая укол. - Зна-а-атная вена. В неё и слепой сумеет попасть. Мне бы такую, а то давно уже, ёлы-метёлы, в ноги приходится ширяться... Ну, теперь посиди малёхо. Можешь, вон, к стене прислониться - чтобы не упасть, когда словишь приход. А я сейчас и себе приготовлю дозюльку...
Длиннолицый, с чрезмерными передними зубами на верхней челюсти, Вовик сильно смахивал на крупногабаритного грызуна невнятной породы. Ещё в первом классе верзила Пашка Козлюк попытался окрестить его Кроликом, но получил за это решительный удар шилом в ногу, и кличка не прижилась.
Сейчас Палкин с видом зловещего колдуна снова выписывал столовой ложкой мелкие круговые движения над газовой конфоркой. А Чуб, как и советовал ему Вовик, прислонился спиной к прохладной стене.
Некоторое время никаких особенных ощущений не появлялось. Затем перед глазами появились метелики. Белые, с голубыми и зеленоватыми переблесками, порхая и множась, они мгновенно заполнили всё его сознание, вырвались наружу, и он потёк, заструился, растворился в их безмолвном кружении, которое вскоре приобрело объём, распадаясь на безумное число узоров - и все они летели навстречу, и тоже распадались, чтобы уступить место ещё большему числу надвигавшихся и непередаваемо переплетавшихся между собой узоров… так повторялось бесконечно, и движение рождало музыку; она набирала и набирала мощь, она заключала в себе тайну рождения и смерти, добра и зла, всё выходило из одной точки, которая и казалась сутью дыхания вечности, но её не было видно из-за немыслимо умножавшихся, разраставшихся и надвигавшихся узоров, которые существовали только кратчайшие мгновения для того, чтобы рассыпаться, уступив место новым узорам… А музыка продолжала звучать, она исходила из далёкой невидимой точки, и Чуб проваливался в неё, струился, струился, струился - и перетекал, с замиранием предчувствуя безвозвратное прикосновение к чему-то неведомому и волшебному, потому что музыка росла и сливалась с ним, растворявшимся в этом ласковом бело-зелёно-голубом мельтешении пульсировавших повсюду полупрозрачных крыльев и дуновений...
Затем мир вокруг стал бесконечным и многослойным, как матрёшка, и в каждом слое Чуб увидел непонятное и манящее, в котором угадывались дивные многоэтажные дома, небывалые животные, жуткие птицы, хищные растения, странные волнующие передвижения и ещё какая-то радужная хрень. Но зримое и слышимое текло, ускользало, уступая место новому, и параллельной плоскостью сознания Чуб осознавал единственно свою незыблемость относительно всего сущего, и казался себе невероятно могучим, умным, неподражаемым.
Однако и это впечатление оказалось обманчивым. Потому что вскоре Чуб стронулся с места - набирая скорость, покатился под откос, словно огромная каменная глыба, отполированная языками тысячелетий. И обвалился в неминуемое и прекрасное, оказавшееся на поверку пустотой, смешанной с желтоватым светом слабосильной лампочки, одиноко маячившей под потолком... Чуб замотал головой, пытаясь вытряхнуть из неё непонятное. И, проморгавшись, удивлённо огляделся вокруг.
Кухня.
Жидкий затылок Вовика, сидевшего на полу, свесив голову между колен.
Чёрный квадрат...
Это было окно.
Вот тебе на! Да за окном уже совсем стемнело! Интересно: когда это успела наступить ночь? И откуда тогда взялась солнечная пыль, если солнце спряталось за горизонт? Не от лампочки же? Или всё-таки от неё?
Жёлтые искры солнечных пылинок, паря в воздухе, медленно оседали. И, не касаясь пола, наливались неживым холодом, обесцвечивались, рассасывались по углам кухни.
Чуб снова помотал головой и потёр кулаками глаза.
Когда зрение вернулось к нормальному фокусу, он не увидел никакой солнечной пыли. И понял, что это был всего лишь остаток глюков, их слабый прощальный отблеск.
Он с усилием и болью разлепил пересохшие, упрямо норовившие снова склеиться губы:
- Вовик, сколько времени?
Однако хозяин дома никак не отреагировал на его вопрос.
- Эй, дружбан, ты там, часом, дуба не врезал?
Снова тишина в ответ. Вовик даже не шелохнулся.
Чуб прислушался: нет, слава богу, дышит. Значит, жив Вовик, просто отключился капитально. Ладно, пусть балдеет. Не зверь же Чуб, чтобы обламывать кайф человеку.
Сделав над собой усилие, Чуб поднялся на ноги. И медленно направился к двери.
Тут за его спиной вдруг ожил Вовик:
- Шмали бы сейчас курнуть, да нет у меня, - проговорил он негромким однобоким голосом. - Шмали, конопли бы, эх-х-х, ёлки-торчалки…
Чуб обернулся. Вовик сидел, откинув голову к стене. И, уставившись отрешённым взглядом в потолок, старательно выговаривал, словно объяснял непонятливому собеседнику:
- Из конопли делают канаты, тросы, мешки, верёвки, много верёвок... таких длинных-длинных чудесных верёвок... таких смешных и таких длинных верёвочных верёвочек, верёвкинских таких верёвищ верёвковатого вида, веревковидных таких верёвковатостей, из конопели…
Чуб понял: Вовика унесло в далёкие блаженные пространства, из которых тот вернётся нескоро.
Он постоял ещё немного на пороге, словно мучился сомнениями. Но о чём? Может, он забыл? Может, надо вспомнить какую-то важную мысль?
Нет, мыслей в голове не было. Соответственно - и сомнений тоже. Только пустота. И волшебная мелодия вселенской гармонии.
Сообразив, наконец, что делать ему здесь больше нечего, Чуб вышел из дома Вовика Палкина. Спустился с крыльца и направился через двор к калитке.
***
Чуб медленно брёл по улице, оступаясь и прислоняясь к деревьям, чтобы передохнуть. А в ушах у него всё ещё звучали отголоски нездешней музыки.
Это было прекрасно. Жалко, что всё прекрасное обязательно когда-нибудь заканчивается.
Тоска, подобная давнему мучительному голоду, разрасталась в нём и искала выхода. Домой не хотелось. Ну хоть бы кто-нибудь сейчас оказался рядом - такой, к кому можно прислониться всем телом, прижаться изо всех сил и ощутить живое тепло, и дыхание, и запах...
Машка. Пойти к ней?
Нет. Она там не одна. Её предки, суки, наверняка будут говорить и говорить слова, а Чубу не требовалось никаких слов, он жаждал тепла, он хотел тихо прижаться и плакать, плакать, плакать...
Куда же теперь?
Соня? Да, эта маленькая чернявая малолеточка, она была такой ласковой, мягкой и доступной тогда, в парке; она должна его понять...
Чуб помнил, что Соня жила где-то на Линейной, он ведь провожал её в тот вечер до самого подъезда…
И Чуб пошёл искать Соню.
Он плутал между похожими одна на другую пятиэтажками, а в ушах у него всё ещё затихали и никак не могли затихнуть отголоски музыки. Он заходил в раскачивавшиеся и норовившие ускользнуть от него подъезды, поднимался по гулким лестничным маршам, подолгу настойчиво звонил в квартиры и с вялой надеждой пытался объяснить расплывавшимся в воздухе личностям, кого он ищет. Никто не желал понимать вопросов и давать ответ. Чуба жалели, его ругали, ему смеялись в лицо или обещали набить морду - он долго переваривал каждое слово даже после того, как перед ним захлопывалась очередная дверь, но понимал только одно: Сони и здесь нет.
Её нигде не было.
Она, наверное, умерла и улетела с этой вонючей планеты, бедная, ласковая пятнадцатилетняя школьница Соня, которой он раздвигал ноги там, в парке у реки, но не удержал, упустил, она просочилась сквозь пальцы, перетекла в безвозвратное никуда, растворилась в нём, развоплотилась, и сейчас осталась только музыка, её уже почти не было слышно, но всё равно, какое это счастье - услышать хотя бы раз… то, чему нет названия...
А потом Чуб раздумал искать девочку Соню. У него возникло ощущение, будто темнота превратилась в корку грязи и, прилипнув к его телу, не желала отваливаться. Неловко ему было в таком образе показываться Соне на глаза. Разве только если сначала сходить домой помыться. Или хотя бы добраться до реки…
***
Чуб не помнил, каким образом ему удалось найти дорогу домой.
Тем не менее, он благополучно дошёл до родительской хаты; и тотчас каким-то непостижимым образом оказался в своей постели.
Впрочем, даже это, на первый взгляд удивительное событие нисколько его не обрадовало.
Он еле сдерживал себя, чтобы не завыть от тоски, до того ему хотелось тёплого женского тела рядом с собой. Почему так без конца получается: хочешь именно того, что тебе как раз больше всего недоступно в данный момент? Или наоборот - тебе без конца недоступно как раз то, чего ты больше всего хочешь? Он старательно пытался выбрать менее болезненный из этих двух вариантов, догадываясь, что они - не одно и то же, как два взаимных зеркальных отображения - но, в конце концов, совершенно запутался. До того запутался, что легче было бы, наверное, просто умереть.
Даже в могиле ему было бы менее одиноко.
С такой безрадостной мыслью Чуб и заснул.
И - скорее всего, уже во сне - твёрдо решил: «Всё. Завтра обязательно пойду к Машке».
Хотя - трудно сказать: возможно, Чубу подумалось об этом лишь за секунду до пробуждения.
ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ
Проснувшись в три часа дня, он вспомнил о своём решении пойти к Машке. Это сразу подняло ему настроение. Правда, не очень сильно.
Одевшись, Чуб пошёл умываться. Поглядел на себя в зеркало и удивился: несмотря на вчерашний продолговато-невразумительный загул с Вовиком Палкиным, «Анапой» и опиухой, он имел достаточно бодрый вид. Так, по крайней мере, ему показалось. К сожалению, того же самого нельзя было сказать о внутреннем состоянии Чуба, поскольку чувствовал он себя вяло и необязательно, будто всю ночь не спал, а ворочал тяжести, и теперь организм требовал отдыха.
«К Машке по-любому пойду, - упрямо подумал он. - Иначе вообще никогда не соберусь…»
Без особого аппетита позавтракав, Чуб несколько часов бесцельно слонялся - то по дому, то по двору. Он решил совершить визит к бывшей супруге вечером, когда та наверняка должна находиться дома. До намеченной поры - чтобы не скучать - наилучшим вариантом казалось изобрести себе хотя бы плёвое занятие; но такового не находилось. От нечего делать Чуб подстриг ногти, дважды побрызгал себя во всех местах дезодорантом «Fa», почистил уши и долго причёсывался, тщательно перебрасывая пробор с левой стороны головы на правую, а потом наоборот. Более ничего не придумывалось, и время ожидания тянулось томительно долго. Вдобавок отец, которого прихватил радикулит, принялся ворчать, раздувая свою волынку на порожнем месте:
- Что ж ты бездельно кулдыхаешься туда-сюда, как курица безглуздая? Только тапки зазря по полу обшоркиваешь! Здоровенная орясина, а толку - ноль. Ещё и перед зеркалом вертишься, что девка мокрохвостая! И не обрыдло тебе твоё нахлебное существование?
Чуб не любил появляться в зеркале вдвоём с кем-нибудь другим; собственное отражение казалось ему в такие минуты слишком нежным, слишком интимным и уязвимым для того, чтобы подвергать его колебаниям чужих взоров и помехам иномыслия… И теперь, узнав об отцовой подглядке в неурочный момент, он с раздражением ввязался в бессмысленную суперечку:
- Какое это нахлебное существование? Ты, батя, я гляжу, на старости лет совсем мозгом слабеть стал. Разве я денег не зарабатываю?
- Шаромыжные твои деньги, стыдоба одна. Разве мы с матерью такому тебя с дитинства учили, чтобы мошенством среди людей пробавляться? Ишь, в услужение подался! Колёса он прокалывает заради чужого барыша! Эх, знал бы я, что такая отрицательная личность из тебя вырастет - дак порол бы в три раза чаще. Как сидорову козу, ремнём солдатским.
- А ты и так меня порол, хуже фашиста руки прикладывал. Особенно когда нажирался. Нашёл чем гордиться.
- И правильно порол, только маловато. Если бы чаще занимался воспитанием - может, и получился б из тебя порядочный член общества.
- Ну, слава богу, теперь у тебя руки короткие. Можешь их разве только до своего радикулита прикладывать, если дотянешься, гы-гы-гы.
- Ошибаешься! Я и сейчас очень даже сумею всыпать! По первое число! Вот погоди, пускай меня хвороба малость поотпустит - тогда я тебе напомню, что оно такое, ремняка отцовский.
- Ну-ну, так я тебя и забоялся, - со злой усмешкой щурился Чуб. - Гляди, как бы хвороба тебя насовсем не отпустила. На тот свет… А если будешь мне нервы мотать, то хрен я стану ухаживать за твоей могилой: пусть на ней бурьяны колосятся.
- Да она и так бурьяном зарастёт. Будто я не знаю, что ты и ноги на погост не будешь казать…
- А я могу тебя вообще не хоронить.
- Тю! Как это не хоронить?
- Очень просто, ради экономии. Оно мне надо - тратиться на гроб, венки и разную там поминальную тряхомудию? Не надо!
- Брешешь. Никуда не денешься, похоронишь, как миленький. Потому как через несколько дней покойник вонять начинает. Вот посидишь в хате, понюхаешь-понюхаешь - а потом всё равно не стерпишь, побежишь заказывать домовину. У самого ведь тямы не хватит выстругать, это как пить дать.
- Ни фига я ждать не стану. Была охота нюхать тебя несколько дней, тоже мне, сокровище.
- Да хоть и не нюхай. Если спроворишься, можешь даже в первый день меня поховать, я не возражаю.
- А если я тратиться не захочу? Я, может, ещё и заработаю на тебе, когда ты ласты склеишь.
- Это как же ты, интересно, заработать собираешься?
- Да позвоню в город, в медицинский институт: говорят, тамошние работники свежих мертвяков покупают. Потом студенты их на части режут - изучают, как человек внутри выглядит.
- Ну надо же, стервец, что удумал! Нет, я на такое извращение своего согласия не даю, понял?! И даже разговора об этом никакого быть не может!
- Ха, а никто тебя и спрашивать не станет. Ты ведь тогда уже покойником будешь! Вот как решу - так и сделаю.
- А я против! Убить тебя мало за такое неуважение!
- Ну, если ты против, то хоть сейчас не гавкай, нервы мне не выматывай. Тогда я, может, ещё и передумаю.
…Так они несколько часов препирались между ничегонеделаньем - вяло, без особенного азарта, с частыми перерывами, хотя и без окончательного знака препинания. Это несколько скрасило Чубу намеченное время ожидания. Наконец за окном забрезжила зыбкая предвечерняя мутнота. «Пора!» - сказал себе Чуб внутренним голосом. Не откладывая более своих желаний в долгий ящик, он оделся; словно от назойливой мухи, отмахнулся от бати, продолжавшего что-то хриплоголосо бубнить ему в спину; резким толчком распахнул дверь родительской хаты, спустился с крыльца и направился к дворовой калитке.
***
Стараясь сдерживать нетерпение, Чуб целенаправленным шагом двигался по тротуару, шурша серой от грязи палой листвой, обходя лужи и кутая подбородок в поднятый воротник куртки, поскольку было довольно зябко. Он глядел себе под ноги, и перед его глазами плыли подмокшие чинарики, яблочные огрызки, семечные лушпайки, обрывки бумажек неизвестного происхождения и прочая мелкокалиберная ерунда, причудливо выкладывавшая ему навстречу тайные знаки материального мира. Но Чуб их не замечал. Он думал о своём.
В начале пути у него вдруг возникло опасение, что если и была у Машки любовь к нему, то за время разлуки всё действительное чувство из неё вытерпелось, оставив после себя лишь тёмную золу прошлых желаний и дополнительные ругательства, которые принято употреблять исключительно по отношению к чужим людям, бесполезным для жалости. Но такое представлять получалось не с руки, поскольку настроение и без того едва поднималось за пределы отрицательного градуса. Тогда Чуб постарался отогнать от себя негожую фантазию. И это ему удалось. Всё равно деваться было некуда: совсем уж невмоготу казалось ему выносить далее неопределённость своего положения.
Затем он принялся думать о том, что ему следует сказать бывшей супруге сейчас, когда он с бухты-барахты заявится к ней своей незваной персоной…
В голове у Чуба появлялись покаянные слова; однако фразы, складывавшиеся из этих слов, получались тяжеловесными, да и сами по себе они так же плохо прилегали друг к другу, как кирпичи, пережжённые до малокондиционного состояния… Ничего страшного, он скажет их; он сумеет выговорить всё, что нужно, поскольку сам виноват в разрыве с Машкой!
Так думал Чуб с осторожным предвкушением, надеясь, что обида Марии уже улеглась. И шагал, минуя квартал за кварталом в сгущавшихся сутемках.
До массива пятиэтажек на улице Гоголя, где жила теперь Мария, было полчаса неторопливой ходьбы. Именно неторопливой, если не сказать больше, поскольку Чубу требовалось время на моральную подготовку. К тому же казалось приятным вот так просто идти и смаковать детали близкой встречи и примирения.
...На звонок ему открыла Таисия Ивановна:
- Машу можно? - спросил он.
- Её нет дома, - с нескрываемым злорадством ответила тёща.
- А где она? - растерялся Чуб.
- Ну, она уже взрослая девушка, мы у неё не спрашиваем, - пуще прежнего раздула щёки Таисия Ивановна. - Гуляет где-нибудь.
- Кто это там? - раздался у неё из-за спины голос Василия Поликарповича. И тотчас показался он сам - в старообразной полосатой пижаме, сильно смахивавшей на больничную, и в растоптанных матерчатых шлёпанцах. Он отстранил супругу, решительным движением взялся за ручку двери и шагнул вперёд, загородив собой дверной проём. Всем своим видом тесть показывал, что не намерен впускать в квартиру непрошеного гостя:
- Ага, зятёк пожаловал, - расплылся он в воинственной улыбке. - А мы, представь себе, не ждали тебя. Надеялись: может, уже спился и валяешься где-нибудь под забором… Ну, чего надо?
- Я за Машкой пришёл, - ответил Чуб, стараясь подавить стремительно набухавшее раздражение вкупе с желанием врезать бывшему родственничку по харе, чтобы не корчил из себя Чака Норриса, противно смотреть.
- Для кого-то, может, и Машка, а для тебя, прохиндей, Мария Васильевна… Нет её, - подлым голосом сообщил Василий Поликарпович, максимально выпятив вперёд своё престарелое брюхо.
- А когда будет?
- Не твоё дело. Не хочет она тебя видеть. И не ходи сюда больше, а то я участкового позову, понял?
Дверь захлопнулась перед носом у Чуба. Так быстро, что он сразу даже не понял.
Свинство. А ещё интеллигенцией называются.
В нерешительности потоптавшись на лестничной площадке, он сначала хотел позвонить ещё раз или даже, проявив настойчивость, громко постучать ногами в дверь; но потом передумал. Что толку зряшно соседей полошить: всё равно не откроют. А то и впрямь сдержат угрозу и вызовут участкового, расхлёбывайся потом с милицейским протоколом...
Медленно спускаясь по давно никем не мытой лестнице, он машинально перепинывал со ступеньки на ступеньку порыжелые сигаретные окурки и размышлял над возникшими новыми обстоятельствами... Уже девять часов вечера. Где Машка может шляться в такое время, интересно? Или успела найти себе другого? Что-то чересчур быстро - после всех её слов о любви и верности. С другой стороны, разве можно верить бабам? Они тебе в постели в чём угодно признаются, наврут с три короба про свои женские чувства, когда ты им удовольствие доставляешь. А назавтра забудут... Неужели и Машка на это способна? Не может быть.
Хотя чем она лучше других? Где гарантия, что она не такая же шалава, как Светка?
Об этом думал Чуб, когда спускался по хрустевшей неопределёнными крошками бетонной лестнице. И когда выходил из подъезда, не прекращал нанизывать одно на другое смутные сомнения.
Не хотелось неопределённости.
И он решил убедиться во всём до конца. Это не должно было составить особого труда. Только немного терпения - вот и всё, что от него требовалось.
Чуб оглянулся на светившиеся окна квартиры, в которую его не впустили меньше минуты тому назад. И, убедившись, что ни Василий Поликарпович, ни Таисия Ивановна не устроили наблюдения за двором, быстро перешёл к дому напротив. Выбрав место, откуда хорошо просматривался Машкин подъезд, уселся на скамейку. Достал из внутреннего кармана куртки пачку «Нашей Марки» и закурил, внутренне настраивая себя на долготерпеливое ожидание.
Вскоре наладился мелкий противный дождь, зарябивший воду в осенних лужах. Однако Чуб не ушёл. Только переместился под козырёк ближайшего подъезда. «Выяснять так выяснять», - застолбил он для себя скупую за неимением вариантов мысль. И более от неё никуда не удалялся до самой развязки.
Наблюдать оказалось нетрудно, поскольку людей на улице в этот час было уже довольно мало. Правда, ожидание длилось долго. Чуб курил сигарету за сигаретой, сосредоточенно глядя на тихий огонь, пульсировавший при каждом его вдохе - как будто это были не обыденные табачные изделия, а секретные взрывные устройства, способные в любой миг пустить пылью по ветру половину станицы, оставив, однако, в цельнокупной неприкосновенности его самого, Николая Чубаря. Он представлял себе всевозможные места, где в описываемое время могла находиться Машка, а также несчастливые стечения обстоятельств, способные воспрепятствовать её возвращению домой. Из-за ничем не ограниченного мыслительного процесса упомянутые места и развороты случаев оказывались один заковыристее другого; впрочем, выплыть на поверхность - чуяло его сердце - предстояло самой простой из всех ситуаций, на которую и фантазию-то расходовать особо не требовалось. Чуб потерял чувство времени: ему казалось, что это не он сам, а его стылая тень торчала под козырьком подъезда час, два, три, невесть сколько - наверное, целую вечность, - пока его натянутое терпение не доползло до успешной точки. Если, конечно, у кого-нибудь повернулся бы язык обозначить подобный финал успешным знаком препинания.
***
Чуб встрепенулся, когда к дому подрулил ВАЗ-2101. Ну конечно же: это была прекрасно ему знакомая облупленная белая «копейка». А внутри сидели Микола Дятлов и Машка.
Мгновенный страхоимпульс, что его заметят, заставил Чуба отступить назад. Он прислонился спиной к холодной кирпичной стене. Однако ни Машка, ни Дятлов даже не посмотрели в его сторону.
Он провёл ладонью по мгновенно покрывшемуся испариной лбу. Как будто не осенняя промозглая мокрядь царила вокруг, а самое что ни на есть жгучее летнее пекло.
Вот, значит, кого Машка выбрала ему на замену!
Охренеть можно. Ну как после этого верить женщинам?
И Микола тоже хорош пролаз: не успела баба развестись, как он тут же её подцепил без малейших угрызений памяти о своём друге! Хотя ему-то, наверное, что Машка, что какая-нибудь другая оторва - всё едино, лишь бы согласилась без продолговатых сердечных утруждений задрать юбку и раздвинуть ноги. Чтобы времени и денег зря не тратить на свои обыкновенные мужские желания. Подобное Чуб очень хорошо понимал. Сам теперь оказался в схожем жизненном положении… Но всё равно обидно! Микола мог бы и спросить разрешения (пусть без особенного смысла, ведь не запретишь ему), но хотя б из простой вежливости; не то - на худой конец, поставить в известность Чуба, пересказать ему досадный факт.
И что девки находят в этом клятом Дятлове? Его нос картошкой и вечно лыбящуюся конопатую харю, выдающую способность существовать на свете, никогда не теряя хорошего расположения духа? Умение трындеть без умолку, рассказывая бородатые анекдоты и сексуальные истории из чужой жизни? Или пребывающая в неприглядном возрасте ржавая таратайка Миколы, в которой ещё неизвестно, удобно трахаться или нет… Загадка!
…Машка не заметила Чуба. Она чмокнула своего спутника в щёку, выбралась из автомобиля - хлопнула дверцей и, не оглядываясь, вошла в свой подъезд. Следом тронулся с места и «Жигуль» Миколы. Мигнул фарами какому-то запоздалому пешеходу и исчез за поворотом.
Чуб слабо протянул руку в сторону продолжавших существовать в его сознании Машки и Миколы - и процедил сквозь зубы:
- Сволочи животные…
Потом он достал из кармана куртки пачку «Донского табака»; нервными пальцами нашарил в ней сигарету. И, чиркнув спичкой, глубоко, со всхлипом затянулся.
Теперь с Машкой всё стало ясно.
Если на то пошло, совершенно не требовалось торчать здесь столько времени, чтобы сообразить самому: молодая смазливая баба после развода не останется одна надолго. Откуда взять возражения, если их не существует в природе? Во все стороны Машке открыт зелёный свет: или замуж по второму кругу устраиваться, или просто, не утяжеляя себе мозги формальностями, с чистой совестью снимать трусы перед кем ей заблагорассудится, или ещё какие-нибудь фантазии насчёт современных извращений… Воспрепятствовать подобному поведению бывшей супруги Чуба в настоящее время не позволит ни одна буква закона.
А он, как последний лопух, ещё надеялся... Эх, нет любви на свете, все они - гадины подколодные и перемётки!
Лучше б он, когда познакомился с Машкой, прикончил её в первую же ночь вместо того, чтобы жениться. Или, по крайней мере, постарался бы прислушаться к своим дурным предчувствиям, которые манили Чуба поскорее схватить ноги в руки и бежать от неё без оглядки.
Нет же, не побежал, проглотил крючок, дурень!
…Между тем дождь усилился. Холодный и злой, он лупил по крышам домов отвесными струями, выбивая из них неумолчный стон сопротивлявшегося насилию шифера.
- Придётся мокнуть, - сказал Чуб незримому молчальнику, которого каждый человек представляет рядом с собой в тёмные минуты душевного неустройства. - Да и хрен с ним, хуже всё равно уже не будет.
После таких слов он решительным щелчком отбросил в сторону окурок. Несколько раз вдохнул-выдохнул, а затем набрал совсем полную грудь воздуха - что называется, под завязку, как это делает ныряльщик перед погружением в морскую пучину, - и, наклонившись, шагнул под струи воды.
***
Явившись домой, Чуб и подумать не мог о том, чтобы сейчас взять и лечь спать. Ужасно хотелось напиться. Буквально нарезаться в дым, в драбадан, до поросячьего визга. И вроде как полагалось, с горя-то. Да где возьмёшь выпивку без денег.
Надо было чем-то себя занять, чтобы разогнать смурные мысли, которые копошились в мозгу, словно скользкие черви, способные в короткий срок отравить своими испражнениями всю окружающую действительность.
Пораскинув извилинами в разных направлениях, Чуб не сумел придумать иного способа отодвинуть в сторону свою обиду, кроме как на сутки раньше намеченного выйти на улицу со ставшими уже привычными дощечками, краской и кисточкой. Всё равно работа есть работа. Хорошо хоть природная стихия к этому времени утихомирилась: дождь прекратился, и даже тучи в небе успели разойтись.
Чуб переменил мокрую одежду на сухую, выпил чаю с бутербродом и отправился со двора, втягивая широкими ноздрями испарения влажной листвы и асфальта.
Но, видно, в эту ночь слишком неблагоприятные звёзды перемешались над его головой. Лучше бы Чуб остался дома. Потому что едва он добрался до закусочной «Жуй с нами» и, положив мешок с пробитыми гвоздями дощечками на мокрый асфальт, стал замазывать белой краской вертикальную палочку на букве «Ж», как за его спиной послышались осторожные шаги, а следом раздался мужской басок:
- Так вон хто у нас по ночам фулиганством занимается!
Не слишком испугавшись, Чуб мысленно приготовился броситься в драку, чего, по правде говоря, ему даже хотелось со зла на Марию - надо же было на ком-нибудь выместить своё настроение... Он решительно обернулся. И в ту же секунду у него всё внутри упало: к нему приближался пышноусый дядька в милицейской форме, с тремя старлейскими звёздочками… Позади неожиданного блюстителя маячили ещё две фигуры в штатском - скорее всего, какие-нибудь добровольные помощники из казачьей дружины.
- А мы як раз тебя тут в засаде дожидали, - радостно сообщил дядька в форме. И бросил своим спутникам:
- А ну-к, поглянем, шо у него в мешке.
...Обнаружив красноречиво снаряжённые для автодорожного вредительства дощечки, вся троица обрадовалась сильнее всяких передаваемых словами пределов. Милицейский дядька с тремя старлейскими звёздочками, коротко гоготнув, аккуратно - будто какую важную персону - взял Чуба под локоток:
- Да ты, друже, сдается мне, вообще маньячок порядошный... У нас тут ещё поджогов была целая серия недавно - то не ты расстарался, а?
- Н-нет, не я… - растерянно выдавил из себя Чуб.
- Ну, добре, разберёмся, - с чувством почти выполненного долга объявил старлей, отпустив локоть Чуба. - Как почнём на тебя составлять протокол - дак на все первостепенные случаи организуем проверку. С пристрастием, кхе-хе. А куда денешься? Для каждого протокола потребен, самое малое, один человек. Тута тебе не шишки-култышки, а плановая отчётность по последним словам уголовной науки, понял?
И тотчас снисходительно помотал в тёмном воздухе рукой:
- Хотя куда тебе понять, с таким-то мозгом крохоборственным… Ладно, щас - давай-ка, шагай с нами до опорного пункта. Разговор у нас будет дли-и-инный, эх-хе-хе…
И повёл его.
Чубу уже было всё равно куда.
Он покорно пошёл следом за участковым, единственное старание направив на то, чтобы не наступить на его - многорукую и многоногую в свете разноудалённых фонарей - тень, казавшуюся если не ядовитой, то, как минимум, небезопасной в плане неясной милицейской инфекции, от которой большинство блюстителей толстеют, как на дрожжах, быстро теряя человеческий облик и угрожая будущему человечеству эпидемией неизученной болезни...
ГЛАВА ШЕСТНАДЦАТАЯ
В ту злополучную ночь Чубу повезло лишь в одном: участковый, задержавший его, всего через час выяснился дядькой простым и - в силу кардинально предпенсионного возраста - не стремившимся к лишним звёздочкам. Поэтому он однозначно объявил, что за три тысячи рублей готов простить нарушителя для первого случая. Однако если Чуб попадёт к нему в руки по второму кругу, то придётся заводить на него полновесное уголовное дело по хулиганской статье. Со всеми вытекающими последствиями.
Так одним махом произошёл двойной убыток: во-первых, Чуб лишился обеих своих ночных шабашек и, во-вторых, поскольку денег на взятку у него не имелось, пришлось идти на поклон к бате - да и тот выскреб последнюю свою заначку, отчего сверх всякого предела взъярился и поставил Чубу недельный срок на трудоустройство.
…Вся первая половина следующего дня пролетела в скоротечных домашних скандалах. Наконец, не выдержав отцовых истерик, Чуб в раздраконенных чувствах хлопнул калиткой и направился прочь, сам толком не представляя куда.
Засунув руки в карманы болониевой куртки, он мерил скорыми шагами замусоренную рыжими окурками и серыми лепёшками жевательной резинки ленту тротуара, постепенно убыстряя темп, словно стараясь неприметным для стороннего глаза образом оторваться от преследовавших его несуразностей жизни и отрицательного знака в собственном настроении. Однако невозможно убежать пешим ходом от неприятностей, особенно если они неотвязно обрисовываются в твоём сознании, угрожающе глыбятся и громоздятся одна на другую, а в пугающих сумерках грядущего не прощупывается никакой, даже самой тоненькой нити, ухватившись за которую, оказалось бы возможным выбраться из-под этой пирамиды. Чудес на свете не бывает; Чуб понимал эту ясную истину и не надеялся на счастливые глупости шального случая.
Чем больше он размышлял, тем яснее сознавал собственные ничтожность и примитивность в сравнении с невообразимой сложностью довлеющей над миром подлости.
- Как бы я хотел уехать из этой вонючей станицы в город, где живут нормальные люди! - иногда зло сообщал он окружающему пространству, словно рядом содержались невидимые сущности, которым это могло быть любопытно; и продолжал шевелить ногами, двигаясь безо всякого смысла в пустом воздухе. - Эх, если б у меня было хоть немного денег! Да я бы тогда совсем по-другому устроился в городе, как человек. И никакой беды не знал бы, ё моё!
Течение времени и прежде-то не баловало его богатым уловом радостей и удовольствий, а теперь подавно не приходилось ждать ничего хорошего. Голый реализм нищеты встал в полный рост и маячил среди человеческой пустыни, обещая приближаться к Чубу жадными шагами - и, возможно, задушить его в своих объятиях под одобрительную ругню бати и радостные аплодисменты Машки, Светки и прочей заинтересованной публики.
Наверное, судьба имела какие-то свои несокрушимые резоны гнобить его и опускать день ото дня всё глубже в пучину нелепой и малопонятной безысходности. Разумеется, даже смутных контуров этих резонов Чуб не представлял. Оставалась лишь шаткая надежда на то, что они рано или поздно иссякнут - рассосутся или переродятся в нечто более положительное… Но когда это произойдёт? Сумеет ли Чуб дождаться перемен в своём скудном бытовании, достанет ли у него терпения? О, если б хоть разок заглянуть в собственное будущее! Нет, бесполезно даже мечтать о таком. Не к гадалке же идти, в самом деле. Она всё равно наврёт с три короба, лишь бы слупить с клиента побольше денег.
- Жизнь - дура, ничего в ней наперёд не угадаешь, - повторял Чуб сам себе на разные голоса: то преувеличенным басом, то почти по-бабьи тонко, словно хотел сделать видимость единодушного коллективного мнения для учёта в нездешних могущественных инстанциях. - Когда не знаешь собственного направления - ничего хуже нет. Блужданье одно. Вот как сейчас - время настало, хоть не живи… Эх, если б можно было знать, зачем и куда нарождаешься, то я вообще, может, не схотел бы в такую хрень нырять - плюнул бы и вообще отказался б на свет появляться. Или загодя себе каждый новый поворот проглядывал бы: что там и как намечается впереди…
Увы, действительность упорно не желала согласовываться ни с соображениями Чуба о ней, ни, тем более, с его предварительными желаниями и планами. Она текла в никуда, как сухая река, и Чуб плыл по ней, словно слепая рыба, позабывшая, где верх, где низ и ощущающая только направление течения, влекущего её в непонятное.
Иной раз Чуб даже был согласен бросить всё и стать дорожным человеком без кола и двора, пустым бессемейным перекатным бурьяном, перебивающимся случайными кормёжками где попало. Уехать в чужую местность, а ещё лучше - в другую страну, такую далёкую, чтобы её границы даже не были обозначены на карте мира… Не знать языка тамошних жителей и общаться со всеми исключительно посредством движений лица и махания руками. Когда протягиваешь руку, любой иностранец поймёт, что в неё надо положить деньги или хотя бы какую-нибудь еду. И ничего в том нет унизительного, если тебя не видит никто из знакомых. Зато спокойствие и полное отсутствие проблем. Чем не благодать?
В свете вышеупомянутых мыслей Чуб начинал мечтать о разных несбыточных способах перемены своей участи. Лучше всего ему представлялось - если бы фантастика вопреки разуму вдруг оказалась правдой - перелететь в другое измерение; отыскать предназначенную ему судьбой потайную дыру в пространстве и просочиться короткой дорогой в параллельную реальность. Исчезнуть здесь и объявиться там, в новопридуманном мире, среди новых людей. Или не людей, а каких-нибудь заковыристых гуманоидов, пускай совсем чумовых, так даже интереснее.
Было много и других мечтаний, не столь существенных, оттого большей частью коротких и не запоминавшихся, хотя всё равно отрадных. Тем не менее мысль - это одно, а дело - совсем иное; они никак не удосуживались соединиться в общей точке. И Чуб продолжал оставаться в своём прежнем неудовлетворённом образе.
Конечно, он мог бы - не перемещаясь в параллельные пространства и даже не уезжая никуда - просто уподобиться большинству обычных людей, найдя себе некоторое утешение в наблюдательной жизни. Старался бы подмечать неудачи окружающих, всем сердцем радуясь подавляющей мутности человеческого существования. Однако такого утешения казалось до слёз мало. Да и какие несчастья могут происходить вокруг? Сущие пустяки, ничего особенно радостного для стороннего глаза.
Вот если б на свете существовал бог, тогда жизнь Чуба наверняка устроилась бы полегче. Богу ведь можно в случае необходимости помолиться, высказать ему свои жалобы и предложения. Но тратиться временем на молитвы просто так, не слепив себе в уме сколько-нибудь значительного верховного существа - это до какой же степени надо считать себя придурковатым существом? Нет, выглядеть придурком в собственных глазах Чуб не желал.
***
По большому счёту идти было некуда.
В голове у Чуба царила полная каша. Куда можно направиться, чтобы развеять своё одиночество, без копейки в кармане? Порожний вопрос.
С полчаса он покрутился возле пивнухи в надежде встретить кого-нибудь из знакомых, чтобы стрельнуть денег на пиво. Но без толку. Все друганы как повымерли единым махом.
Закон подлости, что тут ещё придумаешь?
Не дождавшись ни единого мало-мальски узнаваемого лица, Чуб покинул питейную точку и продолжил своё движение в неясном пока направлении.
Минут десять шагал он безмысленно; потом машинально уселся на случайно подвернувшуюся скамейку. Его медленный взгляд принялся блуждать окрест и продолжительное время не находил точки опоры, пока не остановился на собственной тени. Которая всем своим положением как бы вопрошала Чуба:
- Ну что ты маешься, дурень? Чего ищешь?
- Ничего, - буркнул Чуб в открытый воздух.
Обозначив эту скудомерную мысль непроизвольными губами, он лишь после выскочивших в воздух звуков удивился. И усомнился в реальности происходящего. Разве может нормальный человек разговаривать с собственной тенью? Бредовина да и только.
Дабы сохранить ум в ясном положении, Чуб пошёл на хитрость: он представил себя отделившимся от собственного тела - отлетел незримой тенью в сторону и принялся говорить, как это делают по телевизору переводчики, приставленные к иностранным делегациям. Сначала от имени тени:
- Тоскуешь, да?
Затем от имени сторонне сидевшего на скамейке Николая Чубаря:
- Нет. Жду, когда тоска закончится.
И далее - не ломая порядка, двуедин в слуховом выражении - от обоих поочерёдно:
- А вот и зря ждёшь.
- Почему?
- Да потому что у настоящей тоски нет никакого срока: она перетягивает на себя саму жизнь, становится ею.
- И что же делать?
- Ну… Тоска - она, как ни крути, лучше погибели. Так что - с отвычки - можно и с нею в тесной обнимке радоваться.
- А если радоваться не получается?
- Тогда живи просто так, в безрадостном положении: ешь, пей, ублаготворяйся с женской категорией. Тоже ведь не худший вариант!
- Не хочу я! - от возмущения Чуба бросило в дрожь; ему показалось, что в теле у него задрожала каждая кость. - Не желаю потворствовать чужому куражу над собой! Уж лучше тогда вообще положить предел своего собачьего существования!
Он вскочил со скамейки и, плюнув на свою беспорядочно замотылявшуюся тень, двинулся прочь. А в голове осталась крутиться единственная горькая мысль: «Зряшно и медленно я живу. Намного медленнее других людей. Но старею одинаково со всеми. Разве можно считать это справедливым? Нет, нельзя, никаким образом это считать справедливым не годится!»
Справиться с упадком настроения и разбродом понятий сейчас могли бы женщины и спиртное. Но ни первого, ни второго для Чуба не предполагалось. Ведь чудес на свете не случается, он это хорошо понимал. Разве только в сказках.
***
…Вдоволь пошлявшись по полупустым, насквозь продуваемым ветром улицам, Чуб изрядно озяб. В любой иной день он давно бы воротился домой. Но только не сегодня... Тут Чубу в голову пришла спасительная мысль заглянуть к Палкину: бес с ним, пусть ещё раз его уколет. Лучшего средства, чтобы забыться, наверное, придумать невозможно.
...Чуб долго и безуспешно тарабанил ботинком в запертую на засов калитку. Никакого видимого шевеления в окнах у Вовика Палкина не наблюдалось.
Тогда Чуб, подпрыгнув, повис поперёк живота на выкрашенной в зелёный цвет железной калитке - и, перегнувшись через неё, отодвинул засов. После чего спрыгнул наземь и, быстро оглянувшись по сторонам, будто собирался не в гости, а на воровское дело, зашёл во двор. Поднялся по полусгнившим ступенькам порога и принялся раздражённо стучать кулаком в дверь. Это возымело действие. Через минуту неторопливо зклацал замок. В образовавшейся между дверью и стеной тёмной щели появился смутный глаз его бывшего одноклассника:
- Ты один? - спросил Вовик.
- Конечно.
- По делу или - так просто?
- Ну… Можно сказать, по делу. Понимаешь, Вовик... Грустно мне, прямо сил никаких нет. Хочу ещё разок уколоться.
- Уколоться - дело, конечно, хорошее, - хозяин дома, приоткрыв дверь пошире, посторонился, впуская Чуба в коридор (в ноздри тому снова, как и в первый раз, шибануло вонью). - Но - веришь, братан? - сам сейчас на мели... Вообще-то, если хочешь… есть одно место, тут рядом: давай полтыщи, я сгоняю за пять минут, прикуплю.
- В том и дело, что денег у меня - ноль, - признался Чуб.
- И взять негде?
- Да, сегодня - негде.
- Хило, - демонстративно расстроился Вовик. - Что ж ты так, ёлки-махалки...
- Ну, слышь, придумай что-нибудь. Может, у тебя запас хоть какой есть? Заначка, а? Я отдам, ей-бо, через несколько дней.
- А точно отдашь, не накатишь? - немного оживился Вовик. - Не то - смотри, братан, мне же, сам понимаешь, из своего кармана тоже неохота выворачивать.
- Говорю же!
- Ну, тогда лады. Есть у меня малёхо… ширну тебя, оторву от души.
Они прошли в кухню.
Вовик долго и нудно дзилинькал пузырьками-тряпочками-баночками; и колдовал с чёрной от копоти ложкой над огнём газовой плиты.
Он заметно пошатывался. У Чуба сложилось впечатление, что хозяин жилища уже достаточно под кайфом... Хотя и по жизни он всегда был такой: чуть ветром не сдувало.
Наконец, Вовик перетянул ему руку жгутом и сделал укол.
Некоторое время Чуб посидел на табуретке, ожидая музыки. Но её не возникало. Правда, через несколько минут перед глазами хаотично замельтешили серые мошки, а после к ним прибавились ещё лениво переворачивавшиеся вдалеке бледные круги с разрывами в разных местах. И по телу разлилась приятная лёгкость.
Однако в ушах стояла удивительная ватная тишина. Никакой музыки.
- Сегодня доза, что ли, меньше? - спросил Чуб. Медленно, с трудом выдавливая из себя слова, отчего они получались корявыми какими-то, неестественно растянутыми, с удлинёнными окончаниями.
- Та почти такая же, как в первый раз, - ответил Вовик. - Но не думай: если ты галюнов - таких, как в прошлый раз - ждёшь, то это зря. Они всегда разные бывают, хрен угадаешь.
- А-а-а, понятно...
- Сейчас тебе по кайфу будет полежать, ёлки-дрочилки. Если хочешь, можешь пойти в комнату. Там есть диван. Удобно.
- Нет, я лучше домой.
- Ну, как знаешь, - Вовик даже не обернулся. Он вновь, сосредоточенно сгорбившись, держал над зажжённой конфоркой наполненную мутной жидкостью столовую ложку. Видимо, собирался и сам принять дозу. - Можешь идти, братан, я там на замок не запирал.
Чуб поднялся с табуретки. И направился к выходу.
- Только, без базаров, про деньги не забудь, ладно? - напоследок напомнил хозяин дома.
- Ага, не забуду...
Во дворе было уже ничуть не холодно. Лишь серые снежинки порхали вверх-вниз, влево-вправо и наискосок в разных направлениях. Это были очень разнообразные снежинки, таких никогда прежде не случалось в жизни Чуба. Одни из них по ходу движения непрерывно мелко подрагивали, другие то скукоживались, то разбухали, третьи молча, со значением ухмылялись и лениво шевелили мохнатыми лапками. Вдобавок они то и дело сбивались в пары, тройки, четвёрки и в более крупные компашки, словно им не терпелось заняться свальным грехом или ещё чем похуже.
Чуб долго пытался сообразить, в какую сторону открывается калитка... Зелёная краска на ней кое-где вздулась, местами облупилась, но в основном была покрыта лабиринтом переплетавшихся трещин, сквозь которые, казалось, вот-вот начнёт пробиваться молодая мурава…
Что-то наплывало на Чуба тёплыми волнами, и он поначалу даже немного встревожился. Но затем понял, что это его собственная кровь ускорила своё неравномерное течение и прилила к лицу, животу, рукам и ногам, стараясь поспеть за мельтешением внешнего мира. Мутная коловерть снежинок всё гуще застилала окружавшие предметы и разнокалиберные загогулины палкинского дворового пейзажа; и Чубу подумалось, что надо поскорее уходить, пока его не завалило здесь с головой, пока ещё можно выбраться наружу.
Он слегка приотворил калитку и осторожно выглянул на улицу, опасаясь чего-то каверзного: то ли нападения пришельцев из чужого времени, то ли внезапной проверки документов милиционерами-оборотнями - к конкретности его сознание сейчас стремиться не желало…
Спустя несколько мгновений калитка как-то неприметно, сама собою распахнулась в постороннее пространство, и Чуб враз позабыл о своих страхах. И обнаружил себя одиноко и безнадёжно шагающим по изрытой оспинами луж полосе тротуара.
***
Ночь и холод расширяли свою власть над миром, и улицы становились всё грустнее.
Редкие прохожие казались Чубу кусками тёмного недоброкачественного говна, плывущего по кишкам улиц в громадную канализацию, в болото человечьего перегноя. Это не прибавляло настроения.
Чуб старался не смотреть по сторонам. Однако под ногами тоже было мало увлекательного. Только лужи и разбухший мусор вперемешку с грязью времени.
- Куда заведёт нас эта дорога, где конец такого долгого пути? - отчего-то без конца повторял он вслух самому себе странную, но не казавшуюся ему бессмысленной фразу. Случайная встречная тётка, услышав её, внезапно до смерти перепугалась и припустила что есть духу в направлении, противоположном своему первоначальному маршруту. Очень быстро - так, что Чуб даже не понял, было это на самом деле или только почудилось ему. Хотя - какая разница...
«В самом деле, - размышлял он, - разницы для всяких понятий существуют разные. Бывают громадные разницы, за которыми и сравниваемые вещи не различишь, а бывают - такие малюсенькие, что даже их собственных границ не видно, как у микробов: всё на их фоне сливается и смотрится как одно и то же...»
Мысль перескакивала с места на место, как голодная блоха, и не успевала отмечать ветреных следов своего мельтешения, потому Чуб быстро утомился и перестал пытаться задержать её заплетавшимися извилинами, осознав, что это бесполезно. Тем более, ничего жизненного для себя в посторонних размышлениях он - при всём старании - не обнаружил. Да и старание быстро пропало.
Движение. Это он понимал. И неторопливо двигался вперёд, словно сгусток темноты, не умеющий в полной мере ни увидеть, ни почувствовать самого себя.
Серые бесформенные снежинки кружились и кружились в неприветливом воздухе, образуя сумасшедшие загробно-молчаливые хороводы. Ох, что-то наглое и недоброе сквозило в них - нет, прямо так и выпирало, аж мурашки по коже... Они высовывали на длинных чёрных ножках блестяще-красноватые глазные шарики и щетинились разноцветными зрачками, и выставляли острые зубы, ежесекундно норовя укусить исподтишка - хорошо, сквозь одежду это им не удавалось. Однако Чуб на всякий случай поднял воротник куртки, спрятав в него нижнюю половину лица; а руки засунул в карманы... Не то чтобы очень было страшно. Но неприятно.
Вскоре он почувствовал, что ноги замёрзли. Это промокли в лужах прохудившиеся ботинки. Старые они. Давно пора новые купить... Да на какие шиши? Тут и без ботинок полная кабала: бате - три тысячи рублей, Вовику - полтысячи... Да ещё, дурень, пообещал Палкину, что отдаст ему через несколько дней. Получалось совсем безвыходное положение. Прямо хоть грабани кого-нибудь...
А что - может, и вправду? Один разок. Чтобы выпутаться.
Эта мысль медлительно и неповоротливо глыбилась и колыхалась у него в мозгу, пока не оформилась окончательно, приобретя завершённую твердоугольность и чистоту.
Всё ведь просто. Даже интересно. Будет потом вспоминать и смеяться. Грабитель, едрит твою...
Приняв решение, он свернул в первый попавшийся переулок. И пошёл навстречу отблескам заката. Как древний путешественник, ищущий новые земли с залежами бриллиантов и разных золотых изделий.
Вскоре серые снежинки перестали атаковать Чуба: видимо, ощутив нараставшую силу его мускулов и волю к победе, они отступили на безопасное расстояние и спрятали зубы. А затем и вовсе побелели и плавно посыпались вниз - косо и безвольно, спластовываясь в застилавший землю светлый палас, искрившийся под светом редких фонарей и похрустывавший под ногами при каждом шаге... Это прибавило настроения.
Он не забыл о своём намерении. Вернее, вспомнил о нём, когда увидел вдали пьяненько шкандыбавшего плюгавого - не то пожилого мужичонку, не то моложавого дедка - и, не раздумывая, стал нагонять его. Тот Чуба не видел. Это хорошо: значит, не опознает, если дело дойдёт до следствия. Главное - бить наверняка, чтобы сразу вырубился. Тогда точно не сумеет потом словесный портрет Чуба составить для милицейских дознаваний...
Тихо настигнув мужичонку, он несколько секунд двигался следом, прилаживаясь к расстоянию. Незнакомец сипел тяжело, будто продувал сквозь себя чужой дых, - оттого не слышал шагов позади. «Да ладно, тянуть нечего», - решил Чуб. Подхлестнув себя этой мыслью, он старательно размахнулся и изо всей дури звезданул опрометчивого беззаботника в ухо. Тот даже удивиться не успел - чуть привздёрнув руками, запутался в собственных ногах и повалился подрубленным бревном. Душевно въехал носом прямо в собранную кем-то кучу рыжей листвы, уже едва проглядывавшую из-под припорошившей её снеговой шапки.
И вправду, угадливость не подвела Чуба: мужикашка оказался совсем хлипким, не стоившим большого труда над собой. Подходящий мужикашка-мужичишка, более простую мишень, наверное, днём с огнём сыскать не спроворишься.
Чубу захотелось смеяться, он прямо чуть не прыснул. Однако сдержался, поскольку такое было не ко времени. Или не к месту, хрен его разберёт.
Теперь требовалось перевернуть этого типа хотя бы на бок, но сил не хватило: видимо, они без остатка ушли в удар. Тогда Чуб, часто озираясь по сторонам и торопясь, чтобы никто не застал его на месте преступления, протиснул правую руку между неподвижным телом и асфальтом со снегом и листьями, поочерёдно залез пальцами во внутренние нагрудные карманы телогрейки, в которую был одет мужичонка-дедок. Затем понышпорил у него в боковых наружных карманах. К своему удивлению нарыл - отовсюду понемногу - изрядный ком разномастных смятых купюр. И, не пересчитывая, сунул за пазуху, прямо под майку.
После этого, не медля ни секунды, помчался прочь.
***
Будто крылья выросли у Чуба за спиной.
Такая удача! Столько денег! Вот как поступают настоящие мужики, когда их скрутят недостачи, пускай все поучатся у него, падла, как надо брать судьбу за рога!
В эти мгновения он был почти счастлив.
…К себе во двор Чуб входил - тяжело дыша и обливаясь горячим потом - уже под покровом быстро сгущавшихся сумерек. По всёму его телу плавными волнами разливались восторг и непривычная невесомость.
Дома он даже ужинать не захотел. Отмахнулся от разочарованно закудахтавшей матери и удалился в спальню.
И деньги считать не стал: отложил на завтра, бесформенным шелестящим комом сунув разнокалиберные купюры под подушку. Всё равно ведь их не прибавится: сколько есть, столько есть - все его... Да и сил не осталось ни грамма.
Перед глазами вновь мельтешили серые мошки. Уже не снежинки, с глазами и зубами. Просто крохотные, дрожавшие от страха серые мошки. Им, наверное, было холодно. И Чубу тоже. Сдёрнув со ступней мокрые носки, он швырнул их под кровать. Потом снял с себя брюки и рубашку - они полетели на спинку стула… Наконец, нырнув под пуховое одеяло, Чуб ощутил с облегчением, что трудный день достиг своего счастливого финала. И, повернувшись на бок, блаженно подтянул колени к животу.
Сон. Он не пришёл ниоткуда, он уже давно ждал его. Мёртвый заслуженный сон усталого человека… Разве может быть на свете что-нибудь приятнее?
ГЛАВА СЕМНАДЦАТАЯ
Наутро Чуб открыл глаза с полным ощущением ясной и счастливой прибыли под подушкой.
Несколько секунд он наслаждался приятным предвкушением: лежал на спине и глядел в потолок, где по траченной временем побелке змеились тонкие трещины, разбегавшиеся в разные стороны и образовывавшие там и сям разнобокие узоры абстрактного содержания. Затем одним движением руки выгреб деньги из-под подушки и торопливо пересчитал. Их оказалось три тысячи восемьсот тридцать рублей. Восемьсот тридцать Чуб спрятал в наволочку: пятьсот - Вовику Палкину, и триста - себе, на курево. Оставшиеся три тысячи аккуратно сложил пополам и сунул в карман брюк, чтоб отдать бате. Всё-таки тот выручил Чуба, когда он подзалетел в ментовку. Где удалось раздобыть деньги - это он по ходу придумает: мало ли где нынче подработать можно...
Потом вышел на кухню умываться. Мать уже толклась там. Обернувшись от плиты, она сказала:
- Сейчас завтрак будет. Через пять минут.
- А где батя?
- Зачем он тебе, с утра-то? - удивилась мать.
- Ну, дело есть, - радостно сообщил Чуб.
- Знаешь, сынок, - мать понизила голос. - Ты лучше сегодня его не трогай, не в настроении он.
- Чего это?
- Беда с ним приключилась.
- Какая такая беда?
- Видишь, как дело обернулось: когда ты вчера со двора пошёл, на отца осерчав, он отправился на почту насчёт пенсии справиться, потому что у нас в доме совсем денег не осталось - а ему пенсию получать вроде как уже срок подоспел...
- Ну?
- А её, как назло, задержали, пенсию-то...
- Ну?
- Вот тебе и ну: жить ведь на что-то надо - отец по дороге и заглянул к Михееву - своему другу по рыбалке, ты его, наверное, знаешь...
- Знаю. Чего он к Михееву пошёл?
- Денег занять... Тот ему дал - до пенсии - без малого четыре тыщи рублей. А рыболов наш вместо того, чтобы домой скоренько шагать, сел с Михеевым самогонку пить. Друзья, вишь ты... Наш говорит, что рюмочку всего выпил, но врёт, паскудник старый, знаю я его «рюмочку»...
- Да при чём тут самогонка? - не утерпел Чуб. - Ты говори, ма, что за беда-то с батей приключилась?
- А то и беда, что, когда шёл он домой вечером, напали на него хулиганы, побили так, что он сознание потерял. А когда пришёл в себя, то уже никаких денег у него в телогрейке-то и не оказалось: ограбили отца твоего. Теперь сплошные долги у нас... И всю жизнь я говорю ему: не напивайся ты, когда с деньгами ходишь, сначала выложи их дома, если уж так закортело! Ой, лишенько какое, сынок… Ходит он теперь злой, не попадай ему под руку, а то пьяница этот обязательно найдёт к чему прицепиться и скандал устроит, чтоб ему пусто было, ироду проклятому!..
У Чуба внутри похолодело.
Нет, таких совпадений не бывает. Всё сходилось. И телогрейка, и вечернее время, и - тем более - похожая сумма... Он попытался представить себе батю со спины, пьяненького и в телогрейке… Точно, очень на него смахивал вчерашний прохожий, прямо близнец!
Значит, это он и был. Такой получился закон подлости.
А вытекало из всего то, что сейчас объявить старикам свой непредвиденный «заработок» было абсолютно невозможно. Потому что, хоть и дураки, но догадаться могут.
Чуб вернулся в спальню и, вытащив из-под подушки оставшиеся деньги, рассовал их по карманам.
Положительного знака в настроении как не бывало.
Когда мать позвала завтракать, он вышел к столу. Есть не хотелось. Какой уж тут аппетит, когда во главе стола красовался батя с раздутым запёкшимся ухом и с огромным синячищем во всю щёку.
- А-а-а, байстрюк… - протянул родитель паскудным бабьим голосом. - Ну что, на работу ещё не устроился, крапивное семя?
- Нет ещё, - потупился Чуб, не желая ввязываться в перепалку.
- А когда ж?
- Скоро уже. На днях.
- Гляди мне. Я на этот раз шутковать не стану, всё исполню, как обещал, если за ум не возьмёшься.
Чуб ничего не сказал на это. Да и нечего ему было сказать.
Кусок не лез в горло. Душа тягуче маялась вчерашним позором - утешало лишь то, что ни мать, ни отец о нём никогда не узнают.
У бати, по всему, тоже напрочь отшибло аппетит. Он без энтузиазма сёрбал из чашки, проливая чай на скатерть. И несколько раз со вздохами поворачивал кривое лицо к матери, выговаривая приблизительно такое:
- Как-то неможется мне, всё тело изламывает и тянет. Не помереть бы по случайности.
Или:
- В голове-то как свербит, будто кто дрелью мне мозг просверливает: главное, подступился и не отпускает, продыху не даёт… Может, это мозговые сосуды полопались?
Чубу слушать упомянутые жалобности не хотелось. Он с грехом пополам одолел один бутерброд с ливерной колбасой и попил чаю. Потом, буркнув, что ему надо торопиться по делам, оделся и дунул прочь со двора.
А над окоёмом его мысленного взора, точно болезненная чёрная планета, висел жалкий образ сгорбившегося над столом бати. Родитель казался похожим на сухую морскую раковину, в которой издох моллюск - причём, издох настолько давно, что успел сгнить до нитки… Куда было деваться от этого несправедливо истраченного на фу-фу моллюска? Чуб не знал.
***
На улице лежал снег. Свежий и чистый, как любой вышестоящий замысел до того момента, как его обгадят закономерные для человеческой тесноты случайные прохожие. Толстые иглы солнечных лучей повсеместно торчали из затягивавшей небо пелены облаков. Они упирались в снег, будто непрерывно перекачивали в тёмную утробу планеты украденное у мёртвых звёзд потайное тепло - чтобы рано или поздно всё высосать, перекачать и не оставить наверху вообще никакого тепла для намеченного на будущее окончательного царства холода.
Настроение тоже не радовало своим градусом. Оно было до того поганое, прямо хоть умри на месте. Мысли в мозгу скакали и не хотели останавливаться. Они мучили Чуба так, словно он имел рану в длину всего своего тела, и эта рана, не получив полагающихся ей лекарств, болела и требовала постоянного внимания.
Не хотелось верить, что вчерашний кандибобер с батей приключился на самом деле. Однако верить приходилось. Чуб не находил ни одной лазейки, которая позволила бы хоть на время сбежать из беспощадного поля текущей правды жизни в сумрак беспамятного пофигизма.
Нет, это надо же так разложиться случаю, что старого козлину угораздило куролесить по улице с занятыми у Михеева деньгами! Да, мать права: придурок он, никто больше... Ещё хорошо получилось, что Чуб был уколотый - значит, не в полную силу старперу по уху зафигачил. А то бы и грохнуть его мог, наверное. Хорошее удовольствие...
За этими невесёлыми мыслями он не заметил, как оказался перед домом Вовика Палкина. Вспомнил о том, что должен денег бывшему однокласснику.
Вовик обрадовался пятистам рублям. С готовностью предложил:
- Может, ещё охота ширнуться?
- Нет, Вов, спасибо, - замотал головой Чуб. - Хватит с меня, завязал.
- Как знаешь, братан. А то у меня сегодня есть, ёлки-молотилки. По дешёвке, за четыреста рэ - не хочешь, а?
- Нет, не хочу, Вовик. Пойду я. Пока...
- Ладно, бывай.
И Чуб отвалил.
Слишком мрачно было у него на душе. Срочно требовалось разбавить этот мрак общением с живыми людьми... А с Вовиком общения всё равно не получалось, поскольку у того лишь одно крутилось на уме. И это, как выяснилось, не шло Чубу на пользу. Вчерашний день показал.
Он зашёл в первый подвернувшийся по дороге бар, уселся за столик в полупустом зале и взял бокал тёмной «Балтики». Раз у него теперь как бы сами собой образовались в кармане лишние деньги, то можно было часть из них безболезненно пропить. Тем более, выпить страсть как хотелось. Поэтому, быстро расправившись с пивом, Чуб заказал бутылку «Медовой с перцем».
И понеслось... Вокруг Чуба мигом собралась компания. Пили, рассказывали случаи из жизни, добавляли пива, спорили о чём-то, жарко жестикулируя и хватая друг друга за грудки, потом снова заказывали «Медовой с перцем»… Чуб угощал. А вокруг него бурлила безостановочная жизнь - переменчивая, как в калейдоскопе: одни норовили подраться, другие разнимали, третьи лезли целоваться… и снова пили, и рассказывали случаи из жизни...
Приблизительно через час Чубу по непонятной для него самого причине вдруг стало скучно. До полной невозможности терпеть всю эту провонявшую рыбной чешуёй галиматью.
И тогда он тихо удалился, оставив на столе стакан с недопитой «Медовой с перцем». Его исчезновения, кажется, никто даже не заметил...
***
Он бродил по улицам и раздумывал о смысле жизни... Вот, скажем, прожил он почти двадцать один год на свете, а что от этого изменилось в лучшую сторону? Разве люди по-иному бы жили, если б он не сделал по этой планете ни единого шага? Прекрасно и без него ходили бы на работу и трахали бы своих и чужих жён, и тайно лечили бы трипак у местного уролога, и пили бы пиво в барах и прочих забегаловках, мешая «ерша» и придумывая для дружбанов рассказы о разных сексуальных подвигах со своим участием в главной роли. Ещё брехали бы про свои выдающиеся умственные способности и победы в драках, про охоту и рыбалку... Разве хоть где-нибудь о нём вспомнят, если, к примеру, завтра Чуб помрёт? Да и кому о нём вспоминать? Кому горевать и убиваться? Светке? У неё таких, как он, - не меньше, чем двое в запасе. Хотя, зная Светку, можно без преувеличения сказать, что на сегодняшний день наверняка уже больше... Машке? Фигушки, видели, как она по бывшему супругу убивается: с Дятловым вовсю раскатывает на его поганом «Жигуле-копейке», рада-радёшенька, что получила штамп о разводе... Старикам? Тоже неизвестно. Может, батя только вздохнёт свободнее, когда отпадёт морока по вопросам сыновнего трудоустройства. Даже мать, и та считает, что на небе человеку должно обитаться лучше, чем на земной поверхности. Так на кой хрен он, Николай Чубарь, живёт на свете и бессмысленно топчет своими прохудившимися ботинками жирный и неприютливый родной чернозём?
Все вышеперечисленные вопросы в конечном рассмотрении склоняли к одному: жизнь не имеет смысла, достаточного для того, чтобы её продолжать.
Раз уж все факты судьбы Чуба, сколь бы разнообразными способами они ни проявлялись, на выходе складываются в единый факт бессмысленности человеческого существования, то зачем пытаться изменить что-либо в лучшую сторону? Зачем вообще жить и тратить времени на мысли и прочие усилия?
Самое простое - это покончить с собой раз и навсегда. И никого не мучить собою, а себя - кем-то ещё…
Подобное умозаключение казалось непосильным переварить на полутрезвую голову. Потому Чуб купил ещё бутылку водки и батончик «Сникерс». Смахнув снег со случайной скамейки, присел на неё. Выпил три глотка и закусил. Долго сидеть не получилось: брюки быстро подмокли и под действием мороза из влажной ткани образовалась неприятная ледяная подмёрзлость, похрустывавшая при каждом движении. Тогда Чуб поднялся и зашагал дальше, раздумывая, не забыл ли он чего-нибудь важного на этом свете.
Да нет, вроде не забыл.
Раз такое дело, захотелось с кем-нибудь попрощаться.
На сей счёт у Чуба сегодня сомнений не возникало. Поскольку единственной, о ком можно было вспоминать - хотя с грустью, но ещё без полного отвращения, - оказалась Машка... Ведь случались всё же у него хорошие минуты с ней. И немало.
Нет, увидеться с ней, конечно, не удастся - так, чтобы поговорить. Но хотя бы побыть рядом, постоять под её окнами, представить мысленным образом, что она сейчас делает…
***
Думая о Машке, Чуб направился к дому, в котором она жила.
Долго переминался в подъезде напротив, глядел на её окна и грустно пил свою водку. Уже без закуски… А бутылка всё не заканчивалась. Словно некто незримый из параллельных пространств украдкой подливал в неё, чтобы Чуб подольше постоял в подъезде, согревая мир теплом своего разочарования.
В сущности, ему и пить-то теперь почти не хотелось. Но не выбрасывать же водку. Вдобавок виделся Чубу в этом некий ритуал: как-никак - прощание с жизнью, не хухры-мухры какие-нибудь!
Иногда мимо проходили жильцы подъезда, в котором он стоял. Скрипели ржавыми дверцами почтовых ящиков и недовольно озирались на Чуба. Но делать замечания остерегались. Один раз, правда, пристебался какой-то нудный бородатый сявка в кудлатой собачьей шапке насчёт пустой бутылки, которую потом следовало ему оставить. Но Чуб ответил в том духе, что если на сегодня здесь намечался один трупак, то ему без разницы, можно сделать и так, чтобы покойников стало двое. После того сявку сдуло, и никто его больше не донимал своим пустопорожним присутствием.
Чубу было одиноко; но впервые в жизни он вдруг ощутил тоскливое удовлетворение от этого одиночества. Поскольку для несчастья люди не обязательны; они необходимы друг другу, чтобы извлекать взаимное удовольствие; а несчастье может устроиться и само по себе.
Незаметным образом Чуб крепко захмелел. И ещё неясное время, помахивая недопитой бутылкой, бродил по станице, обрывочно прощаясь со всем, что ему казалось ценным и интересным в его, по большому счёту, малопримечательном прошлом… Он бродил без цели и смысла, подобно кораблю без руля и без ветрил, и мимоходью прощался с редкими, будто размазанными по синему небу облаками, с последними лучами внезапно скатившегося к закату холодного солнца, с серебристыми от обильных сосулек деревьями, с тенями, которые отбрасывали бестолково поспешавшие по своим смехотворным надобностям люди… Тени особенно занимали его воображение: порой они казались не менее живыми и, может, гораздо более долговечными, чем их случайные обладатели... А затем он окончательно потерял себя среди этих многозначительно шевелившихся теней и всего остального.
***
Проснувшись утром в своей постели с похмельно раскалывавшейся головой, Чуб немного полежал. Поглядел в потолок, мучительно стараясь припомнить какие-то немаловажные вещи.
Нет, о своём главном решении он помнил. И не собирался от него отказываться. Тем более - теперь, с бодуна, когда вообще мир виделся сплошь заляпанным нечистоплотными красками. Но на краю сознания неотчётливым образом возникали ещё некие второстепенные соображения... Ах, да - первое: утром мать безуспешно пыталась его разбудить и сказала, что они с отцом уходят на дачный участок (с какой-то там растительностью старики припозднились, что-то не управились сделать в положенный срок: кажется, не укутали виноград - теперь вымерзнет, наверное). Это хорошо: значит, в его распоряжении целый день. Можно будет спокойно, не опасаясь помех, исполнить задуманное... А второе... Это он сейчас проверит... С такой мыслью Чуб свесился с кровати и, пошарив под ней чуткой рукой, вытащил оттуда закатившуюся почти к самой стене нераспечатанную бутылку «Московской». Значит, какой бы он вчера пьяный ни был, а молодец, позаботился о грядущем дне... Последнем?
Ну да, о своём последнем дне - раз уж решение принято.
Водка оказалась очень кстати. Потому что головная боль не проходила; под сводами черепной коробки словно перекатывалось гулкое чугунное ядро с неровно отлитыми боками. Требовалось срочно «поправиться».
Прошлёпав босыми ногами по приятно прохладному полу в кухню, Чуб откупорил «Московскую». Взял стакан, наполнил его на треть и, не мешкая, выпил. Почти сразу полегчало. Чугунное ядро из головы испарилось, улетело в неведомые измерения, а мысль расплела все свои - казавшиеся туго запутанными - концы, приобретя хрустальную прозрачность... Пора. Вот что он подумал сразу после того, как первая блаженная волна хмеля растеклась по его телу.
Но - как?
Верёвка не годится. Возни много. К тому же надо быть крупным спецом, чтобы завязать подходящим образом скользящий узел. И прицепить некуда... Легче всего, конечно, из пистолета, да где ж его взять...
Порезать вены?
Вот это, наверное, хорошая мысль.
Он отыскал пачку лезвий «Gillette», которыми батя обычно срезал мозоли на пятках. Затем налил себе сразу полстакана водки. Нашёл в холодильнике открытый трёхлитровый баллон с маринованными огурчиками - достав один, выпил и закусил.
Затем - с водкой, стаканом и лезвиями - вернулся в спальню.
Постель, конечно, испачкается. И хрен с ней. Ему тогда уже будет всё равно. А мать потом отстирает... Пусть старики пользуются и его вспоминают.
Думая об этом, Чуб с минуту сидел на кровати, обняв свои ноги и тихо раскачиваясь над ними, как над умирающим от неожиданной болезни родным существом. Потом улёгся, достал лезвие и долго разглядывал свои вены, примериваясь, где ему окажется сподручнее сделать разрез. Лучше всего должно получиться на внутреннем сгибе локтя, такое он видел во многих фильмах. Эх, Машка, не была бы ты такой шалавой - и всё могло обернуться иной стороной медали! А теперь неизвестно, придёшь ли хоть поплакать на могилку...
Он наметил место на руке. Сделав над собой усилие, провёл лезвием по коже. И чуть не вскрикнул: оказалось больнее, чем ожидал!
Впрочем, результат обрисовался не особенно внушительный. Кровь выступила лишь несколькими каплями... Вот незадача! Надо набраться духу и нажать посильнее.
Чуб сделал второй надрез... Вышло то же самое.
Он разозлился на самого себя.
…Ещё несколько раз Чуб резал себе руку на сгибе локтя. Затем - у основания кисти, где вены тоже хорошо видны. Со стороны - если б кто-нибудь за ним наблюдал - это, наверное, смотрелось бы весьма впечатляюще, если не сказать жутко: кровь вытекала отовсюду понемногу, в результате превратив середину простыни в испятнанное красными абстракциями полотнище. Однако всякая новая попытка заканчивалась разочарованием и беззвучными матюгами, ибо в самый последний момент рука с лезвием ослабляла запланированный нажим, и рана получалась маловнушительной, неглубокой, не задевавшей вены.
Наконец Чуб осознал тщетность попыток покончить с собой подобным способом... «Инстинкт, вот что останавливает меня, - вспомнив школьные уроки биологии, подумал Чуб с вялым возмущением. - И где они только этих слов нерусских наоткапывали! «Инс-сти-инкт» - ишь, кандибобер какой, не могли чего попроще подобрать… Ну, падла, погоди, я всё равно сделаю что хочу!»
Он поднялся с постели и направился на веранду. Выгреб из материной аптечки все лекарства подряд. Поразрывав упаковки, сгрёб таблетки в одну кучу. Поначалу запивал их водкой, хоть и было противно, порой едва удавалось сдержать рвотные позывы. Потом, когда водяра закончилась, набрал в большую железную кружку воды...
Когда все таблетки оказались проглоченными, Чубу уже с трудом удавалось стоять на ногах. Для лекарств было ещё рано - значит, это оказывала своё действие «Московская».
Он как раз такой смерти и хотел. Лёгкой и приятной.
Чуб не разбирался в таблетках, поэтому уверенности в желаемом исходе пока не возникало. Следовало подстраховаться, и он уже знал, как именно ему поступить. О, никакая сила более не задержит его на этом свете!
Чуб проверил форточки по всему дому и, убедившись, что шпингалеты плотно задвинуты - а кое-где даже намертво прикрашены, - снова вышел в кухню. И отвернул ручки всех четырёх конфорок на плите. Оттуда сразу же зашипело и противно завоняло газом.
После этого он - с сознанием окончательно выполненного своего последнего в жизни дела - двинулся по направлению к спальне. Держась за стены. Поскольку пол под ногами ходил ходуном, словно пол летящего по кривым рельсам сумасшедшего железнодорожного состава ...
Не скоро ему удалось добраться до кровати. А когда удалось - он рухнул на окровавленную постель и мгновенно вырубился. Надолго или нет - это уже мог ведать лишь тот, кому полагалось готовить на небе праздничный оркестр для торжественной встречи новопреставленного...
Однако сознание вернулось. А вместе с ним вернулась и тошнота.
Прежде Чуб и представить себе не мог, что смерть окажется такой долгой и бестолковой. Едва ли не дольше и бестолковее, чем сама жизнь.
***
Он потрогал кончиками пальцев свои прохладные, но ещё хранившие мягкость щёки - по очереди: сначала правую, потом левую. После этого с неторопливым вниманием ощупал нос, лоб, всклокоченные волосы… Нет, всё было таким же, как прежде; смерти пока ни в чём не чувствовалось. В каждой досягаемой части тела присутствовала не желавшая истекать жизнь.
Напоследок с вялым огорчением подумалось о том, сколько важного и приятного он ещё не успел сделать и попробовать в своей неудалой биографии. Даже бабьих единиц поимел до слёз мало. Не говоря уж обо всём остальном - замучаешься перечислять упущенные возможности и неосуществлённые желания…
Чуб лежал на спине и глядел в потолок. И вдруг - вот чудеса! - узрел в углу над окном покачивавшегося на незримых паутинных нитях своего давнего знакомого паука Тимофея. Словно тот явился из загробного мира, желая указать Чубу правильную дорогу к погибели.
- Чё за дела, паучара, тебя же Машка веником уничтожила, - слабоголосо не то вопросил, не то утвердил Чуб.
- Не уничтожила, а просто смахнула на пол, гадина близорукая, - внёс уточнение Тимофей. - А я же ужас какой живучий. Однако обиделся, не без того. И ушёл отсюда в другую местность, где мне казалось поспокойнее обитать. А теперь похолодало, вот я и решил возвернуться в свой родовой угол. Не вижу ничего удивительного.
- А ты знаешь, что я сейчас собираюсь подохнуть? - тщетно попытался усмехнуться Чуб. - Как думаешь, правильное решение? Или смерти всё-таки надо бояться?
- Решение - это твоё дело, чего ж мне на твой счёт думать. А вот смерти бояться глупо. Бойся, не бойся - всё равно конец настанет.
- И ты не боишься?
- Не боюсь. А то иначе зачем бы мне была дадена душа?
- Значит, у пауков тоже душа есть?
- У пауков-то есть. Оттого и умирать можно спокойно, что единая вечная душа имеется у всего живого. Кроме человека.
- Почему это?
- Потому что люди от души оторвались. И теперь остаются в потерянности, разучившись возрождаться.
- Получается, для всех смерти нет, и только для человека она есть?
- Да для всех она есть, не волнуйся. Но для человека - чем далее, тем более…
Сказав свои последние слова, паук Тимофей стал как бы отдаляться в сознании Чуба, размываться течением световых лучей и терять свою сиюминутную необходимость… Гораздо важнее теперь стали для Чуба внутренние - быстро угасавшие - мысли и чувства. И тогда он закрыл глаза. И попытался сосредоточиться на конкретных ощущениях.
Правда, у него ничего не получилось.
Сосредоточиться удалось исключительно на тошноте…
***
Его тошнило всё сильнее. Но поскольку для смерти таблетки были нужны Чубу внутри желудка, а не снаружи, то он старался не поддаться нараставшему искушению выворотиться наизнанку. Это оказалось не так-то просто и требовало приложения изрядных усилий. В иной ситуации подобное ещё куда ни шло - сейчас же сил оставалось мало, и Чуб не знал, сколько он сможет продержаться.
А в голове у него поселился равномерно пульсировавший звук. Будто невидимые часы досчитывали срок оставшейся ему жизни. Или, наоборот, приплюсовывали к нулю время его начавшейся смерти? Точного ответа на данный вопрос Чуб пока не понимал. Он даже не удивился бы, если б вдруг сообразил, что и звука-то никакого не было, а всё ему только казалось: быстротекущее время, окружающие предметы, витавший в комнате запах алкоголя и таблеток, он сам…
Постепенно сквозь туман прояснилась мысль о том, что ещё не всё, не всё - ещё какой-то пустяк он забыл... Тогда, снова открыв глаза, он увидел лежавшую на тумбочке полупустую пачку сигарет. Вот оно. Закурить. Последнее в жизни удовольствие, чуть не упустил его. А зачем же упускать? Заодно табачный дым перешибёт и тошноту, и противный привкус таблеток во рту.
Невероятно растянутым во времени мучительным усилием окровавленной руки Чуб дотянулся до пачки, вынул из неё сигарету и зажал фильтр почти ничего не ощущавшими губами. Затем - точно так же медленно, словно смакуя свои последние движения - дотянулся до спичечного коробка; извлёк из него спичку и чиркнул ею.
На этом его самоубийство и закончилось. Поскольку воздух тотчас, вспыхнув, загрохотал, ударил Чуба - и мгновенной стерильной краснотой выжег всё, что он ещё мог чувствовать и понимать вокруг себя...
Никакого потустороннего мира Чуб не увидел. Просто разверзлись огненные хляби, и на него с небес опустилась чудная поющая тишина, которой не бывает на самом деле.
ГЛАВА ВОСЕМНАДЦАТАЯ
Боль захватила его тело, казалось, на веки вечные, она сидела в каждой клеточке до того мучительно и неотступно, что Чуб даже не пытался загадывать, на каком свете он находится. Всё было ясно и так, а слова «тот» и «этот» никоим образом не имели отношения к его текущим отрывочным соображениям.
Он помнил огромную клизму, высоко поднятую над ним на стальной треноге и хихикавшую мужским голосом худосочную медсестричку с волосатыми сильными руками, переворачивавшую его - уже в процессе внезапного опорожнения, - чтобы примостить задницу Чуба на железное эмалированное судно. И ещё помнил, как его заставляли пить воду, и он - по принуждению - выпил её чуть ли не целое ведро. После того его рвало, рвало, рвало... Прямо с койки; кажется, в какой-то таз. Впрочем, возможно просто на пол. Затем были капельницы, уколы, всё кружилось перед глазами, менялось и уплывало, оставались только тошнота и неизменный привкус лекарств во рту.
...Сквозь забытьё доносились голоса: один - матери, второй - незнакомый, мужской. Мать между рыданиями высказывалась в том смысле, какой он у неё заботливый и безобидный сыночек, а мужской голос убеждал всё-таки сдать его ради собственной безопасности в психиатрию хотя бы на полгода.
Порой сквозь обманчивую туманную плеву он видел перед собой вдвое раздавшееся от слёз лицо матери: она то неподвижно сидела рядом, то обтирала ему губы каким-то вонявшим блевотиной мокрым платком, то тужилась протиснуть ему сквозь зубы толстый край гранёного стакана с невыносимо горячим и противно жирным бульоном...
Ещё однажды померещилось лицо Машки: будто она, наряженная в белый халат, держала его за руку. И тоже плакала, с кем-то переговариваясь... Или то она говорила Чубу сквозь слёзы неправдоподобные слова раскаяния и нежности? Нет-нет, он старался не поддаваться бреду. Неоткуда здесь взяться Машке, этой обманной, неверной, хитрованной сучке!
Потом выплыл врач - по виду совершенный придурок: он с болезненным оживлением выспрашивал, не слышит ли Чуб голоса из радио и телевизора или, на худой конец, прямо с неба, и не диктуют ли эти голоса ему всякие неприличные поступки - например, убить себя или кого другого? Чуб вообще с трудом заставил себя разговаривать с этим малахольным кадром, потому что какой же современный человек не понимает: телевизор и радио как раз для того придуманы, чтобы слышать голоса и видеть изображение - которые, само собой, приходят с неба, через спутники и прочие средства связи... А насчёт убийств нынче всем по телевизору круглосуточно крутят разные сериалы про уголовную братву и без конца показывают криминальные новости, чтобы приучить народ к зверствам. Об этом Чуб совсем недавно читал в газете «Кубанские новости», пока сидел в сортире… Так зачем же расспрашивать об очевидных вещах?
Словом, всё вокруг представлялось смутным, удивительным и слабо похожим на правду. Даже запах собственного тела казался ему чужим и неприятным.
Ничто вокруг особо не располагало к возвращению в жизнь. Скука и тягомотность - кого это может привлекать? Никого.
Так прошло дня два. Или три. А может, целая неделя.
Потом Чубу надоело неусыпное присутствие матери. Он покряхтел, чтобы привлечь к себе её внимание. И, пошевелив затёкшими ногами, спросил:
- Ма, а ты что - всё время со мной тут сидишь?
- Ой, сынок, тебе уже лучше! - обрадовалась она. - Ну да, я возле тебя здесь дежурила: мало ли что понадобится...
- А батя где? Он не приходил?
- Он и не придёт, - погрустнела мать. - Шибко на тебя осерчал.
- С чего это вдруг?
- Так ты же вон какой страшнючий взрыв устроил, Коленька. Чуть дом не сгорел под самый корень.
- А-а-а… я, по правде говоря, не особо помню… Ты расскажи толком, ма, что там с домом?
- Ну, когда газ взорвался, кое-где загорелось - спасибо, соседи сбежались, стали тушить, пока пожарные не приехали... В общем, мебели половина пропала и занавески.
- А стены целые?
- Стены, слава богу, целые остались. Только двери сорвало с петель и стёкла в окнах повыбивало... В комнатах отец уже вставляет новые - набрал долгов, на целый год вперёд теперь хватит с пенсии отдавать... Если не больше.
***
Короткий разговор с матерью не прибавил Чубу положительных эмоций. Он весь день после того размышлял над вопросом, хочется ему жить дальше или нет, и не мог выбрать для себя однозначный ответ.
Зато вечером, после новой беседы с родительницей, выяснилось, что Машка - тогда, в полубреду - не была видением, а оказалась вполне правдивым воспоминанием.
...Вскоре она заявилась к нему в палату собственной персоной.
Мать сразу деликатно засобиралась из палаты:
- За всё время, пока ты здесь лежишь, я только два разочка домой забежала, - сказала она стеклянным от полуправдивой заботы голосом. - Пойду, надо ведь и батьке твоему хоть борща поесть сготовить...
Когда родительница исчезла, Машка нерешительно приблизилась к Чубу. Помедлила немного и присела на краешек его кровати.
Вокруг глаз у неё темнели круги, какие бывают у людей, мучающихся совестью и бессонницей.
Чуб испытывал неприятное чувство, смесь досады и раздражения. Поскольку не знал, о чём говорить с бывшей супругой.
Она, видимо, тоже не знала. Поэтому оба долго не разлепляли губ, молча глядя друг на друга, точно пытались обменяться потайными мыслями, которые нежелательны для понимания всего прочего - постороннего - мира каверз и случайных личностей враждебной природы… И всё-таки Машка решилась заговорить первой:
- Коленька, ты меня прости, - глядя в пол, невесомым голосом произнесла она. - Я теперь понимаю, что была неправа, когда с тобой поругалась. Не стоило мне так... злиться на тебя.
- Ну? - отстранённо наблюдая за кружившей под потолком мухой, спросил он, будто это его уже абсолютно не волновало. Впрочем, отчасти так и было: не только общие силы организма, но и все его чувства в последние дни заметно ослабли.
- Вот я и думаю: может, нам с тобой снова сойтись? - робко спросила она, легонько погладив его по руке.
- А чего думать, - ответил Чуб и накрыл себе глаза ладонью, словно устал всматриваться в ослепительную подлость жизни. - Даже если б я хотел, то нам всё равно негде сходиться. Батя, козёл, видеть меня не хочет после того, как я газом хату чуть не подорвал. Наверное, теперь не пустит обратно жить...
- Ничего, - с готовностью успокоила его Машка. - Мы квартиру можем снять.
- Интересно, за какие шиши?
- Найдём деньги, миленький, - она передвинулась на кровати поближе к изголовью. - Я работать пойду.
- Ещё неизвестно, где ты тут, в станице, сумеешь устроиться на работу.
- А можно и не в станице. Можно поехать в город.
- В Краснодар, что ли? - он вновь открыл глаза, медленным движением отстранив ладонь от своего лица.
- А хоть и в Краснодар, - пожала она плечами. - Вполне приличный город. Там, говорят, намного легче с работой, чем здесь. Не надо бояться, тёмные силы встречают недоброжелательством каждое благое начинание, но мы сумеем всё преодолеть!
Чуб несколько минут ничего не говорил. Машка терпеливо глядела на него - хотя было заметно, как она волновалась, ожидая ответа. Даже румянец выступил на щеках.
- Знаешь, Машка, не хочу я ничего преодолевать, - наконец сказал он. - Не люблю, когда меня за дурня держат, понятно? Я бы не задумывался с тобой сойтись, если б ты оказалась порядочная. А то - не успела развод получить, как сразу в гулянку ударилась... Такое мне не надо.
- Да ты что, Коленька, в какую гулянку? - растерялась бывшая супруга. - Да я только о тебе и думала, плакала целыми ночами, хоть у кого спроси!
- Вот я у Миколы и спрошу, раз тебе так хочется.
- У к-какого Миколы?
- Сама знаешь, у какого, не прикидывайся.
- Н-не знаю…
- Ну видишь: даже сейчас ты мне брешешь. Хотя мне и без твоих подтверждений всё прекрасно известно. Что, не ждала? А вот так оно! Если хочешь, давай пойдём вместе и спросим у Миколы Дятлова. Он мужик малохитростный, мне правду подтвердит без финтов, если предъявлю ему свою претензию. Что тогда станешь говорить, как оправдываться?
Теперь настала очередь Марии замолчать надолго. Она опустила взгляд в пол и принялась нервно теребить уголок засаленного казённого одеяла...
Не дождавшись от неё ни звука, Чуб не выдержал паузы, спросил:
- Ну что ты теперь - насчёт Миколы - так до самой ночи в молчанку играть собираешься?
- Было у меня с ним… - она подняла лицо с заблестевшими от близких слёз глазами. И, набрав полную грудь воздуха, выпалила единым махом, так, словно эта фраза была заготовлена задолго до расспросов Чуба:
- Но это случайность была нечаянная, просто я шла по улице, а он мимо на своей машине ехал, вот и вышло у нас, только один раз, ты не подумай, я и ему сказала, что по-настоящему люблю только тебя одного, Коленька, - если хочешь, можешь у него спросить!
Она опять умолкла надолго. Видимо, ждала, что Чуб заговорит, выразит как-то своё отношение к её признанию. Однако Чуб молчал, сурово насупившись.
На том и закончился их разговор. Разумеется, Машка не стала побуждать его к немедленному ответу на своё предложение снова сойтись и начать семейную жизнь по второму кругу. Поняла: лучше не торопить события... Тем более, что вскоре всех стали звать на обед, а к Чубу зашла медсестра с тележкой, выставила ему на тумбочку жиденький крупяной супчик, картофельное пюре с обмылком варёной рыбы и мутный стакан с киселём.
- Ты… давай, иди домой, - сказал Чуб своей бывшей супруге. - Я попробую немножко поесть.
- Хорошо-хорошо, миленький, - безропотно встрепенулась она. - Я сейчас… только, вот, оставлю… кое-что тебе принесла...
С этими словами она выложила на тумбочку несколько яблок, один большой апельсин и литровую банку с клубничным вареньем. И лишь после этого зацокала каблучками к двери.
- Дура... - приглушённо, однако так, чтобы Машка услышала, процедил Чуб ей в спину. - На хрена мне твои яблоки. Курева лучше бы купила…
А в белом медицинском халатике она смотрелась очень даже ничего. Совсем как симпатичная медсестричка - зазывно и возбуждающе.
Но Чуб не хотел пока решать ничего кардинального, касавшегося дальнейшей жизни. Неопределённость казалась ему наименьшим злом среди всех прочих, сослагательно разбухавших в его уме и не дававших как следует притерпеться к факту недостижимости лёгкой смерти.
Насчёт того, что у Марии с Дятловым было всего один раз - это ещё неизвестно. Чуб не мог быть вполне уверен на её счёт; не говоря уж, тем более, о Миколе, с которого всё как с гуся вода, его истинное лицо следовало бы понять намного раньше. Очень маловероятной казалась Чубу возможность нынешней искренности Машки. Что уж таить от себя простой факт: ей, как любой женщине, наверняка регулярно хотелось получать внутрь себя другую человеческую единицу противоположного пола. Так назначено природой, и мало кому под силу сопротивляться этому желанию.
С другой стороны, Мария ведь уже состояла в официальном разводе. Следовательно, если глядеть с её женской колокольни, она вполне имела право на собственную личную жизнь, хоть с Дятловым, а хоть и сразу со всей мужской половиной станицы. Тем более что раньше-то, до свадьбы, у неё было страшно представить сколько любовников. Какая тогда разница, если к общему числу народа, поимевшего Машку, за последние месяцы прибавился ещё один человек? Или даже не один, а два, три или четыре человека? Среди совокупного числа любовных соединений такую цифру углядишь разве только под микроскопом.
И потом - может быть, душа его прежней супруги отзывчива на всякую ласку просто потому, что она слишком добрая? Может быть, она переполнена той сумасшедшей расположенностью к каждому встречному, которую люди приписывают несуществующим небесным ангелам? Ведь ангелы, наверное, тоже не умели б никому отказать и без разбору щедро потворствовали бы любому постороннему домогательству в силу своей безграничной природы… И ни один живой человек не смеет взять себе в ум даже слабую тень осуждения ангельской доброты! Справедливо ли такое или нет - что ангела нельзя осуждать, а человека - можно? Смешной вопрос: несправедливо, само собой!
Впрочем, если рассматривать Марию не как ангела, а в ординарном женском качестве, то и здесь не исключён оправдательный угол зрения. Возможно ли, например, что она отдавалась другим мужчинам просто так, ради телесного удовлетворения и сохранения здоровья, а в мыслях всё время оставалась чистой? Отчего бы и нет, вполне возможно… Тоже, конечно, ничего хорошего, но это ведь лучше, чем если бы Машка испытывала дополнительные чувства.
Нет, ему - хоть тресни - не угадать, что она там на самом деле думала и ощущала! Известное дело: настоящей правды о своём внутреннем мире бабы никогда не рассказывают. Тем более - особо желательным для себя мужчинам, с которыми они собираются строить совместное счастье и разные планы на будущее.
Размышлять о подобном было неприятно.
Чуб коротким нервным движением снял со своей щеки присевшую на неё отдохнуть невесть откуда взявшуюся моль. И, пачкая пальцы густой серой пыльцой, принялся обрывать ей крылья. Тельце у моли было маленькое и мягкое, а крылья - плотные и очень крепкие на отрыв. Тогда, чтобы не раздавить тельце, Чуб просто перекусил насекомому крылья кончиками нестриженных ногтей. И пустил ползать вредное существо по больничному одеялу.
Наблюдать за молью просто так, без задней мысли, было тоскливо, и он решил понять, что в это время захотел бы ему сказать лишённый полёта представитель живого мира. Получилось примерно следующее:
- Членовредительствовать над слабым любой дурак сумеет, даже такой, которому наладить свою собственную жизнь недостаёт мозговой способности. Ничего, на том свете сочтёмся, когда гнилость природная устроит нам с тобой уравнение в силах.
- Да пошла ты… - досадливо пробормотал Чуб в ответ собственному представлению о мыслях природы. - Ещё для полного счастья не хватало мне опасаться всякой мелочной твари.
- А ты и не опасайся, никто тебя не неволит. На то природа и рожает дураков, чтоб они ничего не опасались.
На такое Чуб даже не стал тратить лишнюю мысль для ответа. Лишь протестующее замолчал и крепким щелбаном отправил обескрыленную моль со своего одеяла вон.
***
Большую часть всего дальнейшего времени, пока лежал в больнице, Чуб размышлял о сложнозапутанности и хитрости отношений между мужчинами и женщинами вообще и между ним и Машкой в частности. Он никак не мог взять в толк, отчего такое возникает. Неужели мужики и бабы настолько по-разному устроены, что способны спокойно уживаться друг с дружкой лишь когда научатся умело скрывать ненужную для другого правду? Ведь если б он не проследил в тот вечер за своей бывшей супругой, то сегодня ничто не мешало бы ему с ней помириться. Наоборот, он даже сам готов был просить прощения за свою измену со Светкой. Вот какая она, жизнь, заковыристая штуковина!
Впрочем, одними душевными терзаниями сыт не будешь, а больничная пища Чубу очень быстро надоела. Слава богу, его ежедневно навещала мать. Приносила поесть наваристого домашнего борща с плававшими в нём большими кусками мяса и рассказывала последние новости о том, как у отца проходит ремонт в доме. Батя успел навесить двери, побелил потолки, поклеил вместе с матерью новые обои вместо старых, которые во многих местах поотлетали, а кое-где даже обгорели. Кроме того, в комнатах он вставил стёкла. А на веранду денег не хватило, там он до лучших времён набил вместо стёкол прозрачную плёнку.
В больницу проведывать Чуба батя по-прежнему не являлся.
Зато часто - порой по два раза в день - приходила Мария.
Постепенно Чуб снова к ней привык. Будто они никогда и не разводились. Будто это ему просто снилось долгой неприятной ночью, а теперь настало закономерное утро, когда он пробудился со свежей головой и не ждёт никаких отрицательных последствий своего ночного беспамятного времяпрепровождения.
Само собой, в палате он лежал не один. Были ещё четверо мужиков. Как один - весёлые и компанейские. Хотя, наверное, все, кто лежат в больнице, компанейские со скуки, ведь там больше нечего делать, кроме как подкалывать друг друга, ржать над любой мелочью и травить анекдоты да разные байки из своей и чужой жизни.
Наиболее своеобычным казался безногий пятидесятишестилетний бомж Мараховский. Его биография изобиловала разными удивительными событиями, и теперь он охотно делился с сопалатниками увлекательными воспоминаниями. Самое главное приключение - это когда он лишился обеих ног прямо в своей родной районной больнице. Так вышло, что Мараховскому полагалось из-за тромба отрезать левую ногу, поскольку там уже начиналась гангрена. А хирурги, оказывается, перед операцией таким кандидатам помечают ненужную конечность - каждый по-своему: кто обвязывает ленточкой, кто ставит значок фломастером... Мараховскому обвязали ленточкой. Но - то ли спьяну, то ли по простому недосмотру - не левую, а правую ногу... Очнувшись от наркоза после операции, он как увидел, что не ту ногу отрезали - сразу в крик. Делать нечего, пришлось ему по второму разу удалять тромб вместе с правильной ногой. Обидно, конечно. Однако нет худа без добра. Если Мараховский в прежнее время, случалось, по всей стране прибомжовывал, то теперь он прочное место себе на местном рынке приобрёл среди калек: с тех пор его заработки в сто раз выросли. Да ещё получился такой плюс, что всё лето он на воле ошивался, а как намечался зимний период, Мараховский регулярно заявлялся в больницу - там его уже принимали как родного: определяли в палату на бесплатный харч до самой весны... Помнили-таки о своём просчёте медики, совестно им было.
По причине своей частой больничной жизни Мараховский знал целую кучу разномастных медицинских баек. Часами мог рассказывать. Особенно мужики ржали над следующей... В одном из больничных отделений помер нестарый ещё мужик. Покойника усадили в кресло-каталку и поручили новенькой медсестре свезти его в морг. Она и повезла. Погрузила кресло-каталку в лифт, а самой оставаться наедине с мертвецом в замкнутом объёме страшно - медсестра тогда придумала выход: нажать на кнопку, а потом - бегом по лестнице на первый этаж, где лифт с её подопечным сам собой должен остановиться. Так и сделала... Но когда она спустилась на первый этаж, лифт оказался пуст. Что делать, пошла по больнице медсестра, стала всех встречных расспрашивать: «Мимо вас покойник не проезжал?» На неё, само собой, смотрели, как на дурочку. Она уже совсем отчаялась, когда в одном из кабинетов видит: молодая врачиха разложила покойника на полу и делает ему искусственное дыхание, и колотит его изо всех сил руками в грудь, это массажем сердца называется... Оказалось, что она как раз шла по первому этажу, когда перед ней открылась дверь лифта, и она узрела кресло-каталку с человеком, который не подавал признаков жизни. У бедной женщины сразу возникла естественная врачебная мысль: раз мужчина приехал на первый этаж самостоятельно - значит, ему стало плохо именно в лифте! И она принялась спасать покойнику жизнь...
А ещё когда Мараховский лежал в краевой больнице, ему сами врачи хохмический случай рассказывали... Один студент сельхозакадемии явился к проктологу с жалобой на боли в заднем проходе. Врач, осмотрев студента, ошарашил его советом пореже заниматься педерастией. Пациент божился, что это неправда, и что он - мужчина с нормальной половой ориентацией. Однако врач, посмеявшись, не поверил парню... Зато позднее выяснилось, что студент, хоть и не был «голубым», но жил в одной комнате с гомосексуалистом - и, поскольку питались они вместе, то сосед обычно умудрялся перед ужином подсыпать бедному парню в еду сильное снотворное. После ужина студент, едва добравшись до постели, намертво вырубался - и, конечно, не чувствовал, что над ним вытворялось по ночам.
...В общем, больничных случаев хватало для того, чтобы рассказывать их друг другу целыми днями и не скучать. Ведь все знают, какая в России медицина... Даже Чуб припомнил, как в десятом классе он проходил медкомиссию в военкомате. Там медсестра выдала каждому по две стеклянных баночки и отправила всех пацанов в туалет, чтобы в эти баночки они набрали свои анализы. А Чуб подурачился: налил в одну из них воды из-под крана (она как раз сильно жёлтая текла по причине ржавчины в трубах), а в другую - выдавил повидла из пирожка. Самое смешное было на следующий день, когда он узнал, что его анализы оказались в норме...
Но вообще Чуб не любил рассказывать. Зато слушал разные байки, и у него просто в голову не помещалось, насколько многообразным может быть человеческое существование, включая и всевозможные непредвиденные подлости, которые люди на каждом шагу подстраивают друг другу... Выходило, что у него ещё далеко не самая худшая жизнь.
И это его несколько утешало.
Что там говорить о простых смертных, если даже врачи, которые казались Чубу недосягаемыми небожителями и должны были, по его представлениям, как сыр в масле кататься, на самом деле считали себя обделёнными и обижались на судьбу. Об этом он узнал случайно, когда вышел из больничного корпуса покурить - и, пуская дым под растворёнными окнами ординаторской, услышал следующий разговор:
- А коньяк-то ваш не ахти, Николай Фёдорович.
- Да, дерьмоватый коньячок. Но - дареному коню, как говорится…
- Это вам за бабульку из четвёртой палаты преподнесли?
- За неё, больше у меня выписных сегодня не было.
- Эх-хе-хе, вот она, благодарность человеческая. Вы с ней столько промучились, а родственнички даже на хороший коньяк поскупились. Я уж не говорю о деньгах.
- Да какие там деньги, Михаил Ильич… Говорят: «Нет у нас, бедные мы»…
- Как будто мы не бедные. Только кого это волнует? Ни-ко-го!
- И не говорите. Авторитет врачей в последнее время опустился до уровня обслуживающего персонала - официантов, продавцов, таксистов. По телевизору постоянно муссируются темы врачебных ошибок, «преступной халатности», и всё такое... Прямо оборотни в белых халатах! Хотя ошибок и халатности в нашей работе сравнительно немного, вы это не хуже меня знаете. Просто ежедневный успех врача остается никем не замеченным.
- Есть в каждой семье уроды, но среди врачей очень немного.
- Так ведь им нужны козлы отпущения. «Пациент всегда прав, врач всегда неправ» - вот и весь критерий.
- А я недавно слышал - знаете, как они нас называют: «рвачи в белых халатах»… Ну, давайте ещё по одной… Хоть и не лучшего качества коньячок, да что теперь поделаешь… Надеюсь, не умыслили бабкины родственнички отравить нас…
- Блажен, кто верует, хе-хе. Да ничего, в студенческие годы и не такое пивали!
- А вы закусывайте лимончиком, с ним всё как-то ближе к иллюзии настоящего напитка… М-да… неужели правительство не видит, что тянуть до бесконечности этот варварский кризис в медицине глупо? Врачи не были рвачами, пока их не заставили ими стать. А после того, как это удалось, принялись стонать: «Ах, какие же они гады, какие рвачи!» В чужом глазу всегда легко разглядеть пылинку, а вот с бревном - в своём собственном - как-то слабенько.
- Если б мы жили в нормальной стране, то получали бы, как минимум, тысячу долларов в месяц.
- Да какую там тысячу? Две или три получали бы!
- Вот-вот, я и говорю… А когда тебе выдают сущие копейки, и за эти смешные деньги каждый вшивый бомж считает, что ты ему по гроб жизни обязан - тут либо станешь серийным убийцей, либо взяточником. В конце концов, врач - профессия гораздо более ответственная и сложная, чем чиновник, но отчего-то любая мелкая сошка из районной администрации получает в разы больше, чем хирург в больнице.
- Государству глубоко наплевать на нас. Как выжить врачу при такой нищенской зарплате, об этом они не адумываюся. Что, извините, остается делать? Вот, хоть коньячком попользоваться… Однако могли купить и поприличнее что-нибудь, ур-р-роды…
- А ещё лучше - деньгами.
- Кто бы спорил.
- Но у этих не было. Я им и так, и сяк намекал, а они - ни в какую. «Бедные мы», - говорят. Спасибо, хоть на коньяк раскошелились.
- А надо было не возиться с этой бабкой. Так и сказать: «Не стану лечить, пока денег не принесёте!» Тогда, может, и отыскали бы где-нибудь. В конце концов, заняли бы.
- Не уверен. Что, если бабка надоела им хуже горькой редьки, и они только рады от неё избавиться?
- Тоже верно. А коньяк тогда зачем принесли?
- Так ведь это я у них вытребовал. Видно, не совсем потеряли совесть, неловко им было меня оставлять с пустыми руками…
- Ну и правильно, Николай Фёдорович. Если государство нас не ценит, то пусть расплачиваются пациенты. Кто чем может.
- Да мы, по большому счёту, мало чем отличаемся от других бюджетников. Их ведь государство тоже не особенно балует.
- А у нас дефицит средств всегда пытаются восполнить методом снижения издержек - зарплаты врачам, оборудование… Потому престиж медицины и падает…
- Самое большое зло в России - это плохое качество жизни населения: доходы ниже прожиточного минимума или около того… И двойные стандарты, за которые Запад нас, мягко говоря, не уважает. Социальные службы декларируют одно, а на деле получается другое. Зарплаты бюджетников, пенсии, льготы разные, на которые имеет право половина населения страны, «бесплатное и доступное» здравоохранение. А решение этого вопроса есть. Ведь мы - богатейшая страна! Надо сделать достойную оплату труда, и половина проблем отпадёт. Большая часть чиновников окажется не удел: не надо распределять льготы и проверять друг друга. Сколько средств налогоплательщиков тратится на контролирующие органы! Как подумаешь об этом - грустно становится.
- Я читал в газете, что у нас на сто сорок пять миллионов населения - за вычетом пенсионеров, детей, бюджетников, армии, милиции и разных там спецслужб - остается около двадцати миллионов работников, которые-то и кормят всех остальных. Но если бюджетники, армия и милиция хотя бы делают полезное дело, то многие чиновники - наоборот… Дармоеды
- А врача поставили в один ряд с продавцом картошки.
- Да продавец картошки живёт гораздо лучше, вот что обидно! А врач, который оперировал, потом сутки дежурил, чтобы хоть как-то прокормить семью, вынужден еще и чуть ли не во фрунт вытягиваться перед пациентами и чихнуть бояться - чтобы на него, не дай бог, не настрочили жалобу… Не дождутся!
- Не дождутся! Ладно, давайте ещё по одной.
- Давайте… Кстати, кажется, Сталин сказал: «Хороших врачей прокормят пациенты, а плохие нам не нужны!» Вот так.
- Юморист был, н-да… А меня недавно один знакомый спросил: «Почему вы, врачи, такую профессию выбрали и из медицины не уходите, раз у вас такие нищенские зарплаты?» Ну что тут скажешь?
- И что же вы ему ответили?
- А я ответил: «Потому что врач - это призвание, это пациенты, ставшие друзьями, это особый менталитет, если угодно. Не каждому дано понять!»
- Всё верно, всё верно…
- Однако обидно, когда тебе задают такие вопросы… И ещё хотят, чтобы мы их лечили бесплатно.
- Обидно… Вообще, чего они ждут от человека, который получает на уровне обычного грузчика? Чтобы он их не убил или чтобы вылечил? По-моему, второе должно цениться несколько дороже. Прежде чем требовать от врача полной самоотдачи и профессионализма, общество должно позаботиться о том, чтобы он получал достойную зарплату, а не думал, как вытянуть деньги из пациента.
- И по телевизору не поливать говном медработников.
- И не поливать говном, да-да…
До конца беседу врачей Чуб не дослушал. Докурив сигарету, он вернулся в свою палату. Улёгся на кровать и - прежде чем его сморила дремота - долго размышлял о причудливой картине человеческих желаний. Вот, например, эти врачи, странные они. Казалось бы, куда уж лучше работу придумать. Ведь не в грязи возиться, не в холоде и сырости. Знай себе стой перед операционным столом, отрезай людям разные внутренности да зашивай потом их животы. Всё время в тепле, и люди уважают, взятки суют в карманы да ещё говорят «спасибо»… А врачам и этого недостаточно.
Или человеку сколько ни дай - всегда будет мало?
Может быть, люди - какие-то неправильные существа, появившиеся на Земле по ошибке? Вот животные - совсем другое дело. Зверь наелся вволю - и доволен. Спарился с самкой - и снова доволен… Не жизнь, а сплошное счастье!
Жаль всё-таки, что Чуба угораздило родиться человеком, а не животным… Скотиной существовать на свете гораздо приятнее.
Хотя, если уж на то пошло, всё в природе относительно. Разница между человеком и представителями скотского мира не такая большая, как, наверное, кажется некоторым умникам. Взять, к примеру, недавнюю случайность: ну, ограбил Чуб собственного родителя по недогляду - что же ему после этого, рвать на себе волосы и ставить жирный крест на своей совести? А ведь расскажи кому - форменной скотиной обзовут, факт. Однако тут, подходя по-хорошему, надо копать глубже. Разве батя мало ему крови попортил за все прошедшие годы? Разве мало в детстве порол ремнём и высказывал оскорбительных матюгов? А в седьмом классе вообще заехал по горбу черенком от лопаты - за то, что Чуб у него две бутылки самогона из сарая скоммуниздил и напился с пацанами на речке… Так, может, случай с ограблением не такая уж большая ошибка? Может, в жизни всё закономерно, и теперь просто настала пора его предку получать ответные неприятности? Потому что, с какого боку ни измеряй, а батя получается скотиной гораздо более крупногабаритной, чем сам Чуб.
Да и не произошло с отцом ничего страшного. Подумаешь, деньги отобрали. Вот засандолить бы ему черенком от лопаты как следует - чтобы знал, как детей обижать…
Задержавшись на этой мстительной фантазии, Чуб неожиданно задал себе вопрос: а мог бы он вообще вычеркнуть отца из жизни одним взмахом топора или, допустим, палки? Посомневавшись с минуту, решил: нет, вряд ли. Всё же не до такой степени досадил ему старый придурок. Да и в тюрьму не хотелось… Поэтому, как ни крути, а придётся, видно, и в дальнейшем во время скандалов с батей сдерживать свои нервы.
А скандалы будут. В этом Чуб нисколько не сомневался.
На сей счёт в больничной палате ему жилось намного спокойнее, чем дома. Однако в больнице его долго держать не станут. Скоро, наверное, выпишут… Если не домой, то куда же ещё деваться? Разве только последовать совету Машки и податься в город.
Зыбкие перспективы туманисто клубились в мозгу Чуба и, не проявляя сколько-нибудь фигуральных очертаний, уплывали в тихую больничную дремоту. Да и сам он параллельным образом дрейфовал в медленном струении времени. Ему было спокойно и необязательно. И не хотелось ничего менять. Потому что сон - это, наверное, самое лучшее, что бывает у человека.
***
Его пробуждение оказалось странным. Как в детстве, когда после приснившегося Нового года уже начинаешь выныривать на поверхность непонятного, но пока не догадываешься, зачем тебе это нужно и куда подевались Дед Мороз, Снегурочка и Серый Волк… Ещё сквозь сон, словно издалека, в мозг Чуба стал проникать незнакомый мужской голос, с возбуждённым выражением рассказывавший о неожиданных вещах:
- …Продажные церковнослужители убеждают вас в том, что бог принёс себя в жертву ради существования человечества - и все следом за ним должны проявлять жертвенность ради других людей и его самого. Ещё бы! Раз подобное совершил создатель, то человеку тем более полагается жертвовать, чтобы возвратить полученное от него… Но это ложь, и она ничем не лучше всех прочих видов лжи, которые пытаются вам навязать, дабы управлять физическими телами и - что самое опасное - душами людей…
Незнакомый голос постепенно усиливался. Словно поблизости работал телевизор, и кто-то плавно подкручивал регулятор громкости. Наконец Чуб понял, что это не сон… Он открыл глаза и увидел стоявшую посреди палаты троицу посетителей: худого жидкобородого мужика в прямоугольных очках и тёмном костюме с блёстками, а слева и справа от него - двух румянощёких пожилых тёток в белых платочках. Тётки держали в руках объёмистые целлофановые пакеты, на которых было написано: «Спасибо за покупку!» и стояли, скромно потупив взгляды в пол. А дядька - явный предводитель этой компании - наоборот, внимательно вертел выпученными глазными яблоками из стороны в сторону и продолжал рассказывать значительным голосом:
- С древнейших времён в человеческом обществе появились жертвоприношения - богам, пращурам, силам природы. Но что такое жертва? Этого большинство людей не понимает, блуждая во тьме, ибо ведут их неправедные поводыри… Жертва бывает добровольная, а бывает насильная, совершаемая под давлением обстоятельств. Любое убийство - это насильная жертва, принесение чего-то или кого-то в угоду своему или чьему-либо пониманию сущности неотвратимого. Но и все остальные - моральные и материальные - жертвы, сколь бы невинными ни казались они на первый взгляд, на самом деле ничем не отличаются от убийства, даже если при этом телесного ущерба не причиняется…
Чуб повернул голову в сторону Мараховского, чья кровать стояла к нему ближе всего:
- Слышь, а что это за лекцию нам тут устроили? - поинтересовался шёпотом. - Кто этот тип? Поп, что ли?
- Нет, попы сюда не ходят, - тоже шёпотом ответил Мараховский. - Это сектанты. Они молельный дом на окраине станицы построили. Теперь, вот, агитируют перекреститься в свою веру. Каждую неделю нас посещают.
- В Библии, Коране, восточных Ведах, в священных книгах других искажённых религий говорится о том, что бог есть любовь, - продолжал вещать сектантский проповедник. - Однако любовь ложными священнослужителями понимается неправильно, односторонне. А на самом деле - если представить упрощённо - она напоминает сообщающиеся сосуды. Это и выдох, и вдох. Нет такого, чтобы только отдавать себя; не бывает только выдоха: где выдох, там и вдох, всё чередуется, как день и ночь. Недаром сказано: «Чередуются счастье с горем, словно полосы на шкуре тигра». Есть любовь, есть ненависть; есть высшее состояние любви, есть низшее состояние любви, есть бог и есть его противоположность. Всё взаимоперетекаемо, взаимопроникаемо. Нет такого, чтобы было только это или только то…
- Слышь, - не утерпев, снова обратился Чуб к Мараховскому, - а кто их сюда пускает, этих агитаторов сраных?
- Врачи, кто ж ещё. Наверное, на лапу получают, чего не пустить.
- Ну, если врачи пускают, то путь они их и слушают. А нам-то это на хрена сдалось? Может, попрём их отсюда, чтобы не ездили по мозгам?
- Зачем, не надо. Они обычно поговорят-поговорят, а потом конфеты и печенюшки раздают. Конфеты в самый раз к чаю, я люблю.
- А, ну тогда ладно, пусть базарит, если так.
Чуб снова закрыл глаза и стал слушать:
- Когда говорят, что человек через жертву должен приходить к своему счастью, - вливалось в его уши, - не верьте этому. Любовь - это отдача, но это и принятие. Если нет того, что тебе отдают, это не любовь, а часть любви, это не жертва даже - это то, чего не должно быть. Нет в такой любви полноты. Вы должны понимать, что существует совершенство, сфера - это полное. Когда что-то только отдаётся - получается уже не сфера, а лишь часть её, тонкий срез, отображаемый на плоскости в виде круга. Исключительно отдающий человек занимается прискорбным уменьшением себя, он теряет свои жизненные силы. Полнота - это когда и ты отдаёшь, и тебе отдают - тогда получается цельное состояние, сфера, находясь внутри которой единственно и возможно ощущать настоящее счастье и слияние со своим творцом…
Поначалу Чуб от нечего делать старался вникать в речи сектанта. Но мысль перескакивала на вещи более близкие и понятные. Он вспоминал Машку и Светку - и спрашивал себя: не слишком ли односторонние требования предъявлял к ним? Может, у него не заладилось с обеими из-за того, что, желая получать, он не давал им ничего взамен? Но, с другой стороны, что такого особенного он получал от жены и любовницы? Разве не всем мужикам достаются похожие удовольствия от других женщин? Значит, никаких жертв Машка и Светка ему не приносили. Не отдавали - ничего такого, чего не получали бы от него взамен. Всё взаимообразно, вдох и выдох. Ещё неизвестно, кто кому доставлял большее удовольствие. Машка, вон, говорила, что он лучше всех её прежних хахалей. Да и Светка повторяла то же самое. А если врали - значит, сами виноваты. Он же не силком их затаскивал к себе в постель, нечего было напрашиваться… Только вот непонятно: ему-то за что страдать, он ведь отдавал и получал одинаково, не требовал ничего лишнего - удовольствие за удовольствие, вдох за выдох или, наоборот, выдох за вздох…
Так, вертясь мыслью вокруг наболевшего, Чуб и погрузился в дремоту. Даже не заметил, когда удалились проповедник и его румянощёкие телохранительницы. Открыл глаза - а поблизости никого, только четверо сопалатников.
У себя на тумбочке он обнаружил пачку печенья и маленький пакетик с десятком дешёвых карамельных конфет - это оставили сектанты.
Есть гостинцы Чуб не стал, побрезговал. Да и не любил он ни печенья, ни конфет. Потому отдал всё припасливому Мараховскому.
ГЛАВА ДЕВЯТНАДЦАТАЯ
Моментами Чубу в голову приходили странные мысли. О том, что, возможно, там, в родительской хате, он и вправду умер при взрыве газа, а теперь ему дана другая, новая жизнь, которую можно будет устроить благополучнее предыдущей. И что она получена Чубом в качестве вознаграждения за все прежние муки, отчего плохого ему опасаться в грядущем больше не следует.
Впрочем, человеческая жизнь полна разных закавык, потому расслабляться в любом случае не следует, об этом он старался почаще себе напоминать.
Однажды мужики в палате заспорили о женщинах. Лишь Чуб не принимал участия в споре, прикинувшись спящим. Четверо остальных разделились два на два: бомж Мараховский и больной циррозом сантехник Казыдуб утверждали, что все бабы - сволочи, а столяр Власенко и безработный Пшонкин, оба язвенники, не соглашались с ними, считая, что среди женского пола бывают и отклонения в лучшую сторону. Мараховский, как обычно, мыслил исключительно примерами из собственной жизни:
- У меня есть двое знакомых гастролёров - знаете, как они народ обувают? Вот представьте: торгуют на базаре южные люди какими-нибудь апельсинами. Подходит к ним молодая красивая дивчина в такой мини-юбке - только что трусики не видать. Покупает у них полный целлофановый кулёк апельсинов и уже начинает уходить, когда вдруг кулёк у неё то ли рвётся, то ли выпадает из рук - в общем, все апельсины катятся по асфальту... Эта краля наклоняется их собирать, стоя спиной к южным людям - и, секите, им же всё под юбкой становится видно! А там, я говорю, такая фигура, что глаз не отвести! Вот никто и не отводит, пока дивчина с апельсинами не удаляется... И только после этого южные люди обнаруживают, что у них из карманов и сумок всё ценное, включая деньги, украдено. Потому что у красавицы подельник есть, сожитель. Он её лупцует, как сидорову козу, а она за ним, как собачонка преданная, выходит «на дело» отакой приманкой для мужиков, чтобы их внимание отвлекать, пока муж той дивчины деньги у них тырит... Ну, и разве не сволочь та краля в сторону всех обворованных ею мужиков, которые всего лишь на её красивую задницу полюбоваться хотели?
- Дак и наш брат тоже с бабами иногда плохо поступает, - заметил в ответ Власенко. - Я, например, до сих пор об одном случае жалею... Лет пять тому назад шёл мимо автостанции, тоже зима стояла: снег, ветер... А я как раз шабашку сделал, так что был при хороших деньгах. И увидел - как раз перед входом на станцию - девчоночку. Лет двадцати, но такая вся она была худенькая, жалкая, как ребёнок, и ещё в тонкое пальтишко куталась - видать, совсем замёрзла. А я как раз перед этим бабу хотел какую-нибудь заснять. Дай, думаю, к этой подойду... Видели б вы, как она обрадовалась, когда я её к себе домой пригласил! Ей, оказывается, переночевать было негде. Потом, уже дома, она мне рассказала, что жила в Краснодаре, родители у неё погибли в автомобильной катастрофе, и она с малолетства с одним пожилым дядькой сожительствовала, чтобы не подохнуть с голодухи; а потом он её заменил на другую девочку - видно, совсем молоденькие ему нравились... Ну, её-то, понятно, выгнал. Она вскорости пыталась украсть какую-то жратву в магазине и попалась. Посадили... Вот я её как раз и встретил, когда она из «зоны» домой добиралась - а в станице нашей застряла, потому что деньги закончились. А я же сильно выпивши был, так что мне её рассказы - мимо ушей, лишь бы в постель девчоночку залучить. Даже имени не спросил... Дала она себя трахнуть: конечно, понимала, зачем позвал. Я, сколько хватило фантазии, над ней поизгалялся - и так поверну её, и этак... В общем, поймал кайфец и заснул... А утром мне рано на работу надо было идти, я и её, конечно, растолкал. Не вспомнил о том, что у неё денег на билет нет, и о том, что я - ни вечером, ни утром - даже не накормил её... Я же на работу опаздывал, вот и умчался, оставив девчонку прямо на улице. А сейчас - верите? - совесть мучает... Представляю, какими сволочами ей должны все мужики казаться...
- Это точно, - подал голос Пшонкин. - Среди нашего брата хватает козлов. Но таких жизнь тоже иногда учит. Да я и сам один раз душу отвёл. Это получилось, когда у моей жены на улице сумку разрезали и кошелёк оттуда вытащили... Хотя денег жалко, но вдвойне обидно, что там у неё ещё документы были. И вот, прикиньте, на следующий день звонит моей дуре какой-то мужик и говорит, что он случайно нашёл кошелёк с её документами. Про деньги, ясно, молчит, себе оставил, ворюга. И предлагает он моей жене, значит, вернуть те документы за вознаграждение, но не денежное, а - натурой, во как! А я тоже рядом с телефоном сижу и показываю ей: давай, соглашайся, мол. Жена и согласилась, назначила ему встречу - на вечер, у нас дома... Я для верности позвал брата. Дождались мы, приходит такой - плюгавый, лысый, лет сорока пяти, с кошельком и бутылкой водки: настроился, прикиньте, приятно провести время... Эх, мы с брательником и накостыляли ему по первое число! Чтобы к чужим бабам не приставал. Да ещё бутылка нам осталась...
- Ну, этот хоть заслужил, - сказал Казыдуб. - А вот у меня - прямо в соседнем дворе (потому я всё и знаю, что своими глазами часто видел) семидесятилетняя бабка живёт, уже аж скрюченная вся от возраста, но голос молодой, как у девочки. Так она себе промысел придумала: даёт объявление в местной газете насчёт интимных услуг, расписывает там свою внешность в образе стройной длинноногой блондинки, изголодавшейся без мужской ласки. Некоторые лохи клюют, звонят ей. Она назначает им встречу. Оставляет входную дверь открытой, а сама запирается в спальне и - уже через эту запертую дверь - объявляет, что выйдет только когда мужичок разденется. Тот, конечно, не спорит, поскорее скидывает портки... После чего и настаёт очередь двух бабкиных племяшей, она каждый раз их заранее предупреждает об очередной встрече с «клиентом»: здоровенные бугаи, почти всегда под «газом», они вваливаются, когда распалённый мужичок уже стоит без трусов. А заодно и соседушка моя из спальни выползает. Начинают стращать, что упекут гостя в тюрягу за то, что пытался изнасиловать старуху. Тут любой, чтобы позорной статьи избежать, не пожалеет денег откупиться, верно? Вот и живёт старая лярва припеваючи... А за что, спрашивается, мужики страдают?
Соседи по палате ещё продолжительное время приводили примеры из жизни, споря о женщинах и о том, как к ним следует относиться мужскому населению. Но все дальнейшие слова потеряли связь с сознанием Чуба и поползли сторонними путями, поскольку он задремал от мерного колыхания голосов, и - отчего-то именно во время этого дремотного отключения от жизни - у него в уме окончательно сформировался вывод: нормальную женщину найти себе не так просто, слишком много гадин на свете; так чего ж ему тогда Машкиной кандидатурой разбрасываться?
И - словно в ответ на данную мысль - Чуб ощутил лёгкое прикосновение к своей руке. Он открыл глаза и увидел стоявшую над ним Марию.
- Садись, - сказал он, отодвинувшись к стене.
Она присела на краешек кровати.
- Слушай… - медленно начал он, собираясь с мыслями. - Я тут подумал... В общем, давай снова попробуем жить вместе... Только я по второму разу в ЗАГС не пойду, мне уже неудобно перед тётками, которые там работают.
- Ой, да конечно, Коленька, в ЗАГС и не обязательно! - обрадовано поддержала его Машка, покрывшись мгновенным румянцем. - Для меня, если хочешь знать, штамп в паспорте совсем ничего не значит. Главное, что я тебя люблю, и что мы снова будем вместе, вот и всё... Буду твоей невестой считаться, да? Я - хоть всю жизнь согласна, так, может, и лучше.
- А теперь правду мне скажи: сколько раз у тебя... Ну, с Миколой - сколько раз было у тебя, а? Только не ври.
- Да я никогда тебе не вру, миленький. Всего один раз было, честное слово! Да и Дятлову - думаешь, очень я нужна? Это он так просто, хотел разгульнуться напоследок, перед свадьбой. И я, дура, согласилась на свою голову. Теперь жалею, конечно.
- Перед какой такой свадьбой? Что за ерунда?
- Почему ерунда? Я правду говорю: у него уже день свадьбы назначен с одной молоденькой девочкой.
- А-а-а, понятно: если с молоденькой девочкой, тогда я знаю, про кого это, - утрудился воспоминанием Чуб. - Микола мне рассказывал, что какая-то малолетка от него не отстаёт, угрожает самоубиться.
- Это, наверное, про неё.
- Так он ведь собирался её бросить, - с подозрительными глазами продолжил углубляться в память Чуб. - С чего вдруг дело докатилось до свадьбы?
- Собирался бросить, - кивнула Мария, - только ничего не вышло, её родители пришли к нему домой и сказали, что эта девочка беременна, потому, если не сладится женитьба, они напишут заявление в милицию, что Дятлов изнасильничал несовершеннолетнюю школьницу. А это - верная тюрьма. Вот он и согласился, куда деваться-то.
- Ха, так она, выходит, ещё школьница?
- Ага.
- Ну и ну! Как же тогда у них в ЗАГСе приняли заявление? Не положено ведь по закону. Или ихние предки взятку дали?
- Нет, они вообще никакого заявления не подавали. Пока просто так сыграют свадьбу, для людей - чтобы показать приличную видимость. А уж штампы в паспортах проставят попозже, когда девчонка дорастёт до разрешённого возраста.
- Хмы-ы-ы… - с оттенком некоторого удовлетворения выдохнул Чуб. - Ну и чёрт с ним, с Миколой, так ему и надо. Пусть под кабалой теперь подневольной поживёт, раз у него в мозгу недостаточность извилин! Урок ему будет, чтобы поменьше глядел на чужих жинок, скотина такой!
- Да ты не волнуйся, Коленька, я и сама ни на кого глядеть не подумаю! Лишь бы снова с тобой вместе! Лишь бы ты снова со мной! Мы начнём сначала, и уже никогда-никогда не будем ругаться! И я лишнего говорить не стану, язык свой бабий распускать! Вот увидишь, миленький, я для тебя - всё! Приложу старание, ты не пожалеешь!
Вытолкнув это из себя на одном дыхании, Мария взяла Чуба за руку, поцеловала его ладонь горячими сухими губами, а затем прильнула к ней щекой с таким видом, будто ей дали прикоснуться к заоблачному божеству.
- Ну, гляди мне, не дай бог ещё когда узнаю, что ты налево даже мысль поимела! Не прощу, поняла?
- Поняла, Коленька, поняла. Да разве мне кто-нибудь нужен, кроме тебя, дурачок…
Они старались говорить тихо - так, чтобы не было слышно мужикам. Но те всё же догадались об интимности разговора Чуба с Машкой. Коротко между собой о чём-то перемолвившись, Казыдуб, Пшонкин и Власенко погрузили Мараховского на стоявшее рядом с его кроватью кресло-каталку - и все вчетвером удалились в соседнюю палату играть в карты.
- Это они надолго ушли… - сказал Чуб, сосредоточенно уставившись в потолок. - Будут до самой ночи в карты резаться, пока их дежурная сестра не разгонит.
- Как хорошо… - вздохнула Машка. - Хоть немого побудем одни... Я так по тебе соскучилась.
- А я - хочешь покажу, как я соскучился? - предложил, хитро прищурившись, Чуб. И, взяв Машкину руку, сунул её к себе под одеяло...
- Ого! - воскликнула она.
Но тотчас отдёрнула руку:
- Что ты, не надо здесь этих глупостей. Сюда ведь могут войти - стыдоба получится!
- Я же тебе сказал, - повторил он. - Раз мужики свинтили в карты играть - значит, это надолго, понятно? Они заядлые, так что не боись.
- Но не одни же они тут… - смутилась Машка - Есть ещё врачи, медсестры, полно народу.
- А вот иди сюда, - с этими словами Чуб поднялся с постели и повёл её к выходу из палаты.
- Да зачем? Куда ты?
- Иди-иди, сейчас узнаешь.
Дверь палаты открывалась внутрь. Чуб закрыл её, властным движением развернул Машку лицом к двери и, нажав на спину, заставил наклониться - так что ей пришлось упереться в дверь руками. А сам, оказавшись у неё за спиной, торопливо задрал полы её халата вместе с пальто; и приспустил на ней колготки с трусиками...
- Коленька, Коля, нет-нет, не надо, ты с ума сошёл, я не могу здесь! - нешуточно стала вырываться она. - Кругом же люди, пусти!
Но у него слишком давно не было женщины, и это, казалось, удесятеряло его силы.
- Тихо-тихо, дурочка… сама говоришь: соскучилась… - сбивчиво приговаривал Чуб, и его сердце колотилось в бешеном ритме.
- Не надо, не сейчас, - частила она горячечной скороговоркой. - Не здесь, потерпи немного: вот выпишут тебя из больницы - и тогда мы… и потом мы с тобой… о-о-о, что ты делаешь, пусти!
- Не бойся, мы же дверь держим… ты только упирайся в неё покрепче, и никто не войдёт... ну давай… давай по-быстрому, не выкобенивайся…
Машкино сопротивление ничего не значило, слишком высокий градус набрало его желание. Да и поздно было ей отбиваться; Чуб уже вошёл в неё. И дверь начала постукивать от частых столкновений двух истосковавшихся друг по другу тел…
- А если, в самом деле, медсестра - мы что, её не впустим? - только и смогла прошептать Машка.
- Можем... впустить… пускай... завидует… - ответил Чуб, не прекращая своих движений: вперёд-назад, вперёд-назад, вперёд-назад...
Больше не о чем было разговаривать.
Больше не о чем было думать.
Они погружались друг в друга для того, чтобы выныривать и вновь погружаться - коротко, жадно, едва сдерживая крики и стоны. Два счастливых животных. Таковыми хотелось себя чувствовать обоим - вечно, яростно и без остановки…
***
Когда Машка собралась уходить, Чуб спросил:
- А на фига ты в храм ходишь? Уверовала, что ли?
- Ты откуда знаешь? - обернулась она от двери.
- Да видел тебя случайно. Сам мимо проходил - вот и увидел… Так зачем?
- Та я только один раз и была-то, - помедлив, ответила она. - Ставила богу свечку, чтобы он мне тебя вернул...
И удалилась.
А Чуб остался лежать один. Заложив руки за голову, он глядел на муху, продолжавшую с заполошным жужжанием кружить под потолком, и думал о том, что, вероятно, никогда не научится по-настоящему понимать женский пол. На это можно потратить хоть день, хоть месяц, хоть целую жизнь - и всё с плачевным результатом. Какой тогда смысл заморачивать себе мозги? Разве у него не найдётся иных занятий, гораздо более приятных и увлекательных? Ещё как найдётся, и немало! Не для того он родился на свет, чтобы бесконечно ломать голову по поводу бабьего фактора.
Что же касается Машки… Если волей судьбы он получил в свои руки женщину со столь богатым прошлым, то глупо удивляться разным мелким подробностям из её текущей биографии. Она оказалась не такой, какой представлялась Чубу поначалу, это было неприятно; но ведь попросила прощения? Попросила. Обещала, что на сторону больше даже не посмотрит? Обещала… И снова, как обычно, клялась в любви до гроба… Ну и чёрт с ней. Главное, что чувство невыносимости жизни покинуло Чуба и, похоже, не собиралось к нему возвращаться.
…Спустя несколько минут после ухода Машки в палате появилась молоденькая санитарка Любочка и принялась мыть пол, деловито грюкая шваброй. А Чуб приклеился взглядом к её стройным ножкам, аппетитно выглядывавшим из-под белого халата. И ему было приятно вновь ощущать - даже немного удивляясь себе - волну желания, неторопливо поднимавшуюся от паха к груди и разливавшуюся по всему его телу.
Любочка, оглянувшись, перехватила взгляд Чуба. И нисколько не смутилась. Наоборот, кокетливо улыбнувшись, сказала:
- Вон какой ты больной, оказывается. Симулянт ты, а не больной, раз на девушек заглядываешься! Наверное, выписывать тебя пора!
- Так если есть на что заглядеться, отчего ж не попользоваться зрением, - в тон ей ответил Чуб, выскалив зубы ради ответной улыбки. - Я бы, честно говоря, и руками пощупать не против!
- А это тебе ещё рановато. Ишь, скорый какой! Вот пойдёшь на окончательную поправку, тогда и посмотрим на твоё поведение.
И Любочка снова стала мыть пол. А Чуб глядел и глядел на её соблазнительные ножки. И радовался, что тоже, по всей вероятности, понравился этой молоденькой санитарочке, с которой неплохо бы найти местечко где-нибудь прямо здесь, в больнице... И уже придумывал себе разные маловоздержанные фантазии, не переставая крайним углом сознания остро ощущать, что жизнь продолжается, и это хорошо.
А пластмассовая швабра в руках санитарки Любочки, быстрыми эротическими движениями пересовываясь по полу взад-вперёд, в свою очередь, наводила на нескромные сравнения. И вдобавок насмешливо ширкала:
- Рано ещё… рано ещё… рано ещё…
ЭПИЛОГ
Они ехали в Краснодар.
Автобус слегка покачивало; но это было ничто в сравнении с той тряской, которую привыкли терпеть станичники, разъезжая по щербатому асфальту родного райцентра.
День, подобно медузе, плавно колыхался в такт автобусу, перетапливался и терял очертания, перетекая в зыбкую закатную плоскость. Мимо окна проносились словно подёрнутые серой дымкой поля и дачный разнострой. А над горизонтом пластались и расслаивались подсвеченные нежно-розовой юшкой вкрадчивые облака… Несколько раз Чубу казалось, что между боками облаков пролетали вереницы отдалённых птиц, похожих на сбившуюся в стайки мошкару, пробирающуюся по своим мелкотравчатым делам среди потустороннего сна и дыма. Или это у него просто рябило в глазах от мутного предвечернего солнца.
Машка спала на плече у Чуба. А он сидел, откинувшись на удобную спинку сиденья, и время от времени, отведя взгляд от окна, ненадолго опускал веки. Вовсе не для того, чтобы уснуть; погружая сознание в незрячую темноту, он пытался представить своё дальнейшее существование на новом месте… Впрочем, как Чуб ни силился, ничего отчётливого нарисовать в сознании не получалось; впереди клубилась лишь смутная неопределённость. Которая, тем не менее, казалась манящей и неотвратимой.
Во внутреннем кармане куртки у него имелось восемь с половиной тысяч рублей. Полторы тысячи где-то тайком от бати достала для Чуба мать; а остальные деньги дала Машке - тоже тайком от тестя - Таисия Ивановна. Этого на первых порах должно было хватить на то, чтобы снять в городе скромное жильё... А дальше - они заработают сколько надо.
В городе они наверняка окунутся в жизнь весёлую и красивую; и, возможно, даже разбогатеют; поскольку они ничем не хуже других и достойны только хорошего; Чуб ясно чувствовал это, и верил своему чувству.
Он радовался, что вырвался из станицы. Нечего там делать, в этой дыре. Теперь он станет городским жителем, и Машка тоже. Чуб начнёт одеваться в настоящие костюмы с галстуками, как порядочный человек, а Машке возьмёт за обыкновение покупать красивые яркие платья и дорогие украшения, и ходить с ней в кино, бары и рестораны. А до лета они заработают столько денег, что смогут отправиться отдыхать на морское побережье, а то и ещё куда подальше залупиться - это не вопрос для щедрой человеческой фантазии, если существуют достаточные средства в кармане.
Впрочем, мечты не очень ослепляли Чуба. Жить без приключений и происшествий - вот и всё, чего он хотел. Ему нравилась возможность не напрягать себя мыслями о возможных последствиях каждого своего поступка. Это вполне могло получиться у него в городе, но никак не в сельской местности, где люди знают друг о друге гораздо больше, чем позволяют любые предприимчивые поползновения к познанию мира и элементарный здравый умысел по части общепонятного персонального благополучия каждого из соседей и прочих посторонних людей.
Его и Машку ждал новый город.
И новая жизнь ждала. Полная нетерпеливых радостей.
Вот именно так: будто старая жизнь скончалась в муках, и её тихо закопали в безвестность и мрак - а теперь должна начаться ничем с ней не связанная, другая, замечательная жизнь; а уж она-то никак не могла оказаться хуже прежней! Оттого в предвкушении близкого улучшения всего, о чём только возможно помыслить, Чуб ощущал в себе столько сил, столько стремления к грядущему счастью, что, казалось, был способен своротить горы... А Машка, прислонившись к его плечу, тихо шептала что-то во сне. И он, не разбирая слов, всё равно понимал: это предназначено ему одному.
«Ништяк, - думал он с туманисто-неопределённым и потому вдвойне приятным предвкушением, - всё у нас теперь с Машкой будет ништяк...»
Удовольствие ума постепенными каплями перетекало в сердце - и, наконец, наполнило его до краёв. И тогда оно вдруг заколотилось быстро-быстро, расплёскивая своё невидимое содержимое; а потом враз остановилось. Ибо человек не может жить, если ему настолько хорошо.
И Чуб перестал жить. Даже не успел открыть глаза напоследок, так стремительно обволокла его внутренняя пустота.
***
Чуб долго ехал, мёртвый, тяжело запрокинув голову, вздрагивая от автобусной тряски и удивляясь тому, что он закончился гораздо раньше положенного срока.
Но через время транспортная тряска прекратилась. Притулившаяся к его плечу Мария, автобус, удобное кресло и дорога в Краснодар исчезли в неправдоподобном прошлом. Осталась лишь медленно плывшая сразу во всех направлениях тёмная бессмысленность. Находиться в которой было скучно.
От скуки и досады он решил для пробы заплакать, как в детстве, и поглядеть, что из этого выйдет. Однако слёз не получилось; зато усилие упомянутого желания вытолкнуло Чуба из малосознательной невесомости - и до него дошло, что на самом деле он просто уснул, и ему снится, будто он умер.
А раз так - значит, ничего страшного не случилось.
Он решил покончить с этой лабудой. И, выпутываясь навстречу пробуждению, напрягся столь сильно, что все его члены охватила дрожь.
...От мутной внутренней дрожи Чуб проснулся и увидел прямо над собой выпучивавшуюся из темноты женскую грудь. Она была необъятных размеров и, ничем не выдавая своей принадлежности, расплывчато колыхалась из стороны в сторону.
- Ты кто? - испуганно спросил он.
- Галя, - тихо шепнула грудь.
- А-а-а… где М-мари-и-ия? - непонимающе протянул он едва слышным и оттого казавшимся чужим голосом.
- Ты что, сдурел, Коля? - грудь исчезла, и её место заняла круглощёкая харя подстриженной под «мальчика» рыжей девахи с разгульными мешками под глазами. - С Марией ты всего один день пробыл, когда приезжал в отпуск из армии. А потом я ей надавала в табло, и ты остался со мной… С чего это вдруг ты о ней вспомнил сейчас? С пьяных глаз, да? Гляди мне! Ишь, баламут!
- А-а-а… ну да… ну да… - пробормотал он.
И зарылся лицом в горячую подушку.
А голос неясной Гали, затихая, догонял его сквозь набегавшие волны сна:
- Ничего, я не обижаюсь. У нас обоих много чего было в прошлом. Но теперь нормальная жизнь начнётся, Коль. Подадим заявление в ЗАГС, и после свадьбы - ништяк… Всё у нас будет ништяк…
Слова неясной Гали сопровождались движениями пальцев в мягких местах Чуба, и от этого ему становилось приятно. Так приятно, что не хотелось возражать. Да и не видел он смысла в возражениях. Света или Маша, или Галя - разве от перемены имени и всего остального что-нибудь существенное может измениться в его жизни? Или в его смерти? Вряд ли. Только он сам, Николай Чубарь, способен измениться в своей жизнесмерти - в ту сторону, в которую пожелает.
Желаемое и действительное наконец совпало с нежелаемым и недействительным. И это оказалось удивительно хорошо. Оттого не хотелось просыпаться. И Чуб, решив спать всю оставшуюся вечность, со спокойной совестью погрузился в тёплую темноту.
