Я всегда встречал её на дороге. Выходил за околицу, садился на обочину и терпеливо ждал. Лишней машины в колхозе не было, зато были лошади, и тётя Лиза два раза в неделю ездила за хлебом в райцентр, неизменно запрягая в телегу старую кобылу с красивым и даже поэтичным именем – Голубка. А я два раза в неделю выходил на дорогу и ждал её. Завидев вдалеке знакомую повозку и шлейф пыли за ней, я начинал прыгать от радости и махать руками. Подъезжая ближе, тётя Лиза сажала меня рядом с собой, давала в руки вожжи и позволяла править Голубкой до самого магазина. Много ли надо ребёнку для счастья? И я был счастлив. А когда, разгрузив хлеб, тётя Лиза просила Голубку поклониться мне, и та кланялась, грациозно изгибая шею и подобрав одну ногу, словно хорошо воспитанная барышня, счастью моему не было предела.
В шесть лет я считал себя уже достаточно взрослым, чтобы без сопровождения своей бабушки ходить на другой конец деревни в гости к нашим родственникам, у которых был телевизор. Конечно, сейчас я понимаю, что ходил я всё-таки в «сопровождении». Баба Маня отставала на несколько шагов, позволяя мне почувствовать свою «взрослость», и я преисполненный собственной важностью топал по тропинке коричневыми сандалиями, вежливо перебрасываясь короткими фразами с жителями деревни.
-- Добрый вечер, тёта Кать. Как поживаешь? – спрашивал я у полной женщины с неизменной улыбкой на добром лице.
-- Нормально поживаю. Сам-то как?
-- И я нормально, - солидно отвечал я и шёл дальше.
-- Зайди хоть, чайку попей, - неслось мне вслед.
-- Некогда, - деловито отмахивался я. – Иду мультфильмы смотреть, в другой раз зайду.
Вечера в деревне, затерянной средь бескрайних просторов нижегородской (тогда горьковской) тайги, были наполнены атмосферой душевного тепла и спокойствия. Взрослые садились на лавочки возле дома, вели неспешные беседы, иногда пели частушки под балалайку или гармонь и разливали по гранёным стаканам прозрачную жидкость из высокой бутыли. Молодёжь собиралась стайками за деревней возле леса и вела там свои разговоры, часто оканчивающиеся вместе с рассветом. Ни к тем, ни к другим меня не тянуло, потому что мультфильмы были несравнимо важнее, и, помню, я всё недоумевал: как это они соглашаются променять «Сказку про мышонка» на эти бестолковые посиделки?
Деревня была большая, около шестидесяти домов, и почти возле каждого дома я вежливо кивал его хозяевам: Здравствуйте! Встречались мы и с тётей Лизой.
-- Орешка, подь сюды, - всегда кричала она своим хрипловатым голосом, и я бежал к ней, зная, что обязательно получу конфету или печеньку. Внуки тёти Лизы жили далеко, в другом районе, в гости приезжали редко, и она баловала меня, перенося свою нерастраченную любовь на в-общем-то чужого ей русоволосого большеглазого малыша.
-- Я не Орешка, я Олежка! - неизменно кричал я в ответ, с удовольствием поправляя её.
-- Ну да, Орешка...
-- Да нет же, я Олежка! Тёта Лиза, я – Олежка!..
Это была игра, которая повторялась почти каждый день и ни одному из нас не надоедала...
Прошло столько лет, а я до сих пор помню это: помню тётю Лизу, её лицо и хриплый говор; помню Голубку, вороную кобылу с белой звёздочкой на широком лбу; помню свою деревню, хотя ныне от неё осталось всего лишь три дома, куда на лето приезжают дачники. Её больше нет, моей деревни. Только на картах Нижегородской области сохранилось название, подчёркнутое пунктирной линией, что значит – упразднённый населённый пункт.
