- Папа, а ты умрешь? – спросила дочка, когда я укладывал ее спать.
- Конечно, - растерялся я. Но сразу же поправился. - Только очень-очень нескоро.
- А мама? – спросила она. - А я?
- Спи, тебе этого не понять, - попытался я отговориться.
Но она долго не могла успокоиться и все цеплялась за мою руку, а когда заснула, то всхлипывала во сне.
Ночью я курил около открытой форточки, глубоко затягивался, дым горчил горло, и не знал, как объяснить дочке. Как помочь преодолеть еще первую в ее жизни пропасть.
Бессмертие вида куплено ценой гибели отдельно взятого индивидуума, и слова такие умные и правильные в научной работе неприемлемы для нашего сознания.
Не знал, как объяснить; и 9го мая вместе с ней влился в людской поток, направляющийся к Пискаревскому кладбищу.
Медленно шли ветераны, которых с каждым годом оставалось все меньше, пиджаки их были увешаны орденами и медалями.
Даже мальчишки притихли в скорбном и величавом этом шествии.
Дочка приникла ко мне, я обхватил ее за плечи.
Слышна была музыка, тихий перебор больных звуков, и подошвы шаркали по асфальту.
Около ворот дежурили нарядно одетые милиционеры, лица их были со-средоточены.
Все громче звучала музыка, все тяжелее давался каждый шаг.
Дно бассейна около входа было засыпано монетами, мы тоже бросили, они переливались на свету, слепили глаза, выдавливали слезы.
Все сильнее сжимал я ее плечи, она не скинула мои руки.
Понурившись, побрели мы по центральной аллее. Надсадная музыка сводила с ума.
Мимо гранитных плит с четырьмя страшными блокадными цифрами: один, девять, четыре, два; мимо огромных насыпей с аккуратно выкошенными откосами.
На откосах и на плитах тоже лежала мелочь, а также пряники, конфеты, куски хлеба.
- Что это? - недоуменно спросила дочка.
- Тише, молчи, - хрипло откликнулся я.
Впереди около могильной плиты на земле сидела очень старая женщина, устало раскинув толстые бесформенные ноги в стоптанных башмаках, уронив на грудь седую голову. С блокадной коркой хлеба на коленях.
Проходя мимо, люди отводили глаза.
Хоть бы остановили эту чертову музыку!
- Что? - повторила дочка.
- Понимаешь, это память, эти гранитные плиты и холмы, намять по всем погибшим в жутком и чудесном нашем городе, - захлебываясь, зашептал я.
Все сильнее наваливаясь на девочку, не знаю, как она выдержала мою боль.
А впереди над всеми среди косматых рваных туч нависла огромная женщина с вздернутыми в отчаянии и в восторге руками.
- Память - не эти холмы и камни, - надрываясь, шептал я. - Понимаешь, пока мы сюда приходим, пока больно… Ты живешь в самом прекрас-ном и гибельном городе, он единственный на свете… Понимаешь?
Я подхватил дочку на руки и спрятал лицо в ее одежде.
Мы уже дошли до окаменевшей женщины и до стены с памятной надписью, свернули в боковую аллею.
Где уже не так надсадно гремела музыка, но еще безнадежнее шаркали подошвы.
Руки мои онемели, осторожно опустил я девочку на землю.
- Ничего, перестань. - Легкими ладонями тронула она мои мокрые щеки.
- Что? - опросил я.
- Мы никогда не умрем: и ты, и я, и мама.
- Ну конечно, - согласился я с девочкой.
