Когда мы вышли из отеля, стало ясно, что опять будет дождь. Было раннее утро, моросило, и мы с мамой шли по уже мокрому Бульвару Бон-Нувель. На тротуаре стоял чернокожий юноша и держал розу в руке, как будто дарил ее всем прохожим. Мы улыбнулись ему и прошли мимо. Это Париж!
Сегодня был свободный день, и мы могли самостоятельно посетить столько музеев, сколько сможем. Для этого выдавалась музейная карта с числом, по которой тебя бесплатно пускали в любой музей Парижа. Мы выбрали Ренуара, Д'Орсе и Инвалидов. По дороге решили заглянуть на улицу Сан Дени. Я была первый раз в Париже, и мама рассказывала, как однажды ночью она одна проходила по этой улице, и ничего с ней не случилось.
Я уже знала, что там официально находятся ну, эти, назовем их ночными бабочками. Когда мы свернули с бульвара на Сан Дени, тут же и увидели первую. Довольно большого роста и весьма большого возраста полуодетая дама спокойно посмотрела на нас. Разглядывать ее казалось неприличным, но на противоположной стороне их тоже хватало – смотри, пока не надоест. Улица была довольно узкой, и чтобы пройти по ней, приходилось этих девиц и теток обходить. Экзотично, но, в сущности, ничего особенного. Их было немного жаль – дождь, холодно, а им тут стоять и стоять, ведь поутру спрос на них невелик. Потом мы устали на них глазеть и сосредоточились на магазинах.
Улица кончилась, надо было перебираться через Сену, и мы нашли небольшой деревянный мост. На нем неподвижно стоял человек, одетый в костюм египетских фараонов. Если подойти к нему и бросить монетку в специальную плошку, то статуя оживет – поклонится или еще что-нибудь проделает. За рубежом такой способ зарабатывания денег на улицах уже давно укоренился, и никого не удивляет. Мы перешли на другой берег Сены и сверились по карте.
В Париже смотреть на карту необходимо через каждые сто метров. Дело в том, что здесь совершенно нет параллельных улиц, каждый перекресток, как наши Пять углов. Улицы расходятся лучами из одной точки, и не вздумай пойти по соседней. Она заведет тебя неведомо куда, причем ты даже подозревать об этом не будешь. Тебе будет казаться, что ты по-прежнему двигаешься в том же направлении, посмотришь – а кругом совсем не то, что ты ожидал увидеть, поглядишь на карту – а ты уже на другом конце Парижа.
Первым из музеев у нас был Д'Орсе. В прошлом вокзал, в наше время он является средоточием современной живописи, где главнейшее место занимают импрессионисты – моя страсть и любовь. Мама все хотела, чтобы я увидела “Завтрак на траве” Эдуарда Мане, который поразил ее до бесконечности, а я просто хотела оказаться там, среди знакомых по репродукциям полотен. У нас в Эрмитаже хорошая коллекция, но уже изученная и родная, а здесь можно было прикоснуться к новому и великому впервые, да и доведется ли еще раз?
Вот, например, “Кувшинки” Клода Моне, которые он завещал показать людям только через пятьдесят лет после своей смерти или “Таитянские пасторали” Гогена – это же все мировые шедевры.
Меня поразила одна особенность: в ранний период своего творчества ни один художник абсолютно не был похож на себя более позднего. Мы с мамой даже затеяли нечто вроде игры - угадай, кто автор, и практически ни разу это у нас не получилось. Ни Ренуар, ни Дега, ни Тулуз Лотрек не были нами достоверно определены. Только, пожалуй, Сезанн хотя бы по цветовой гамме как-то походил на себя самого. Кстати, палитра цвета была практически у всех одинаковой, и я сделала предположение, что все они покупали краску в одном магазине, когда жили на Монмартре. Эта шутка очень развеселила маму, мы запечатлели ранние полотна великих художников на пленке и довольные перешли в следующий зал. Вот здесь-то она и есть.
Во-первых, картина оказалась огромной, репродукции никак не подготовили меня к таким размерам. Во-вторых, она необыкновенно удачно висит. Ты входишь в зал, уже несколько утомленный от долгого хождения по музею, рассеянный взор скользит по малоизвестным полотнам, оборачиваешься – и тут же тебя обжигает взгляд насмешливых черных глаз.
Я понимаю, почему “Завтрак на траве” был в свое время запрещен к показу – картина считалась непристойной. Двое одетых мужчин и совершенно нагая женщина на переднем плане. Почему-то взгляд все время останавливается на лице этой женщины, она смотрит на тебя, не отпускает. И дело совсем не в наготе нахальной красавицы. Кто-то сказал, что не ты на нее смотришь, а это именно она разглядывает и оценивает тебя. Как точно! Ты даже испытываешь некоторое чувство неловкости – до того ее взгляд ироничен, и понимаешь, что оценка, какую она тебе дала, совсем не высока. А она, уверенная и сильная, сидит себе на траве и ей абсолютно все равно, что подумают другие.
Хорошо, что там есть, где посидеть – сиди себе, смотри, общайся.
Перекусив яблочным пирогом с кофе, мы спустились вниз, в магазинчик, где продают постеры. Накупив их изрядное количество, мы пошли дальше, в Дом Инвалидов.
Для русского уха название звучит как-то печально, в нем усматривается некая ущербность, а на самом деле – это один из красивейших ансамблей Парижа. Весь он олицетворяет собой военную славу Франции. Там находится музей армии, громадный, в несколько этажей, и для тех, кто увлекается военной атрибутикой, не для дам, он необыкновенно интересен. В это посещение мы с мамой его, к счастью, не обнаружили, но зато в следующий раз Деня нас по залам поводил!
В центре всего находится красивейший собор, силуэт которого стал эмблемой Парижа, почти как Эйфелева башня, а в нем - усыпальницы членов семьи Бонапарт и выдающихся военных деятелей Франции. Я старалась все это запечатлеть на пленку для моего друга Макариуса, так как все, что связано с Наполеоном, очень его интересует.
Гробница великого императора находится точно по центру, в некоем углублении, ты можешь смотреть на нее сверху или спуститься в специальное помещение. Гроб стоит на высоком постаменте, а вокруг расположены очень красивые статуи. Прах Наполеона замурован в шесть гробов: первый - из жести, второй - из красного дерева, третий и четвертый - из свинца, пятый - из эбенового дерева и шестой - из дуба.
Мама томилась в этом музее, восторгов по поводу Наполеона она не разделяла, считая, что мелковат он был для таких почестей, и ей хотелось попасть скорее к Родену.
Судя по карте, музей находился совсем недалеко, но, как это бывает в Париже, прямой путь никогда не приведет вас на место. Шли мы очень долго.
На пути нам встретился продавец жареных каштанов, и мы купили два пакетика – для меня и для мамы, заранее зная, что мама съест все одна. Мы всегда так делали. Я пробовала один каштан – и отдавала маме свой кулечек.
Дождь кончился, и когда мы подошли к музею, то засветило такое яркое солнце, что фотографии в доме не получились – свет был настолько интенсивным, что они получились практически засвеченными. Зато мне понравилось в парке. Почти все скульптуры, о которых я слышала, стояли на воздухе. Очень здорово расположен “Мыслитель”, с какой стороны на него ни смотри – все время очень красив.
Мне не очень хотелось тут быть, но мама так любит Родена, что пришлось сказать ей, что самое неизгладимое впечатление произвели на меня “Жители города Кале”, хотя они менее всего походили на роденовские скульптуры.
Наконец, мы побрели домой, обратный путь был таким же длинным, но более знакомым, а значит – приятным. Мы прошли по улице Риволи с ее бесчисленными магазинчиками. Сегодня мы устали – и обилие товаров не тронуло наши сердца.
На родные Гранд Бульварс мы вышли уже в районе бульвара Осман (мы с мамой называли его Гу;сьман) и двинулись по нему в сторону нашего – Пуасоньеров. Надо было как-то набраться сил – вечером предстояла ночная прогулка по Сене.
Для того чтобы стать снова веселым и бодрым в Париже существует единственное средство – бокал хорошего красного вина – и ты в порядке!
Сначала я пила только белое вино Шардоне. Мама постоянно пребывала в эксперименте и покупала каждый раз другое, ориентируясь по знакомым названиям, чаще всего Бордо. Постепенно, после многих дегустаций она пришла к выводу, что, как ни странно, ее сердцу милее простое ординарное вино, а не дорогое, с богатым букетом. Со временем мои вкусы изменились, я отказалась от Шардоне, и мне стало особенно нравиться Божоле, единственное вино, которое пьют охлажденным.
Сложнее было с сыром. Я никак не могла заставить себя съесть хотя бы кусочек – очевидная плесень смущала, и казалось странным, что люди могут добровольно этим питаться. Мне помог Камамбер. Он не сине-зеленого цвета, а покрыт белой пленкой, и если не знать, то не догадаешься, что это тоже плесень. Я и не знала, а просто как-то за разговором нечаянно уплела целую упаковку. Теперь это мой любимый сыр. Нет ничего приятней, чем глоток Бордо с кусочком Камамбера, сочетание аромата и вкуса неповторимо.
Наступил вечер, мы с мамой оделись и вышли на улицу. Вечерний Париж имеет свою неповторимую прелесть. Он становится богаче. За столиками в кафе сидят люди, которые, когда ты проходишь мимо – смотрят на тебя. Считается, что парижане восемьдесят процентов времени проводят в кафе. Кажется, так оно и есть. И еще Париж – это театр. Существует как бы две сцены. Люди, сидящие в кафе, освещенные, как на витрине, смотрят на улицу, где движется непрерывный поток, прохожие видят их, и по разные стороны стекла течет своя жизнь. Смотреть на людей, которые сидят и едят, считается вполне приличным, а им не стыдно разглядывать тебя. Обе стороны как бы наблюдают другую жизнь из зрительного зала.
Все это было бы, может, и не очень уместно (все-таки нарушается некое право на конфиденциальность), если бы не одно качество парижан – доброжелательность. Тебе здесь рады. Большинство людей ходит по Парижу, почему-то улыбаясь. Что-то здесь такое творится с людьми, что тебя переполняет чувство теплоты к людям, и ты всем – друг, а они тебе – все почти родственники.
По Сене ходят теплоходы, куда нагружают довольно много разноязычного туристского народа. Экскурсия ведется через микрофон на трех языках – английском, французском и немецком. Понять что-либо сложно, разве что ты можешь поразвлечься сличением слов, звучащих на разных языках. Ну, это как в школе было: “Москоу Ньюс” и “Нувель де Моску”, что-то похожее.
Когда плывешь по реке, то видишь Париж со стороны. Вечером включают подсветку, и знаменитые строения возникают вдруг на твоем пути, торжественные и прекрасные. Вот музей Д'Орсе, а вот Собор Парижской богоматери. Мы в соборе не были, но ходили вокруг него. Он оказался не таким большим, как казался мне всегда, и вечером он для меня выглядит более красивым и внушительным.
Проплывая под мостами, мы видели клошаров, которые там ютятся. Кстати, клошары – это не просто нищие. Это люди, имеющие свой взгляд на жизнь, свое мировоззрение, люди, которые избрали такой способ существования и живут, в общем-то, довольные всем. Там у них стоят палатки, видно, что имеется хозяйство, хотя и непонятно, как они туда добираются, ведь попасть на их территорию можно только по воде.
На реке находится множество яхт, супердорогих и не очень. Некоторые люди живут там постоянно, даже имеют прописку в своем плавучем доме. Долгое время на яхте жил Пьер Ришар, но, видимо, водная стихия все же не для него, и он перебрался на сушу. Так что и богатейшие люди и клошары живут по существу бок о бок и делят одно и то же пространство. Блеск и нищета соседствуют настолько близко, что, пожалуй, проникают друг в друга. Эти богатые яхтсмены тоже в чем-то клошары.
Еще до экскурсии нам сказали, что на воде где-то стоит Статуя Свободы – маленькая копия американской, которую жители Нового света подарили французам в благодарность за свою (ее ведь сотворил Эйфель). На носу нашего катера столпились японцы – вездесущие японцы, оснащенные, как всегда, современнейшей видеоаппаратурой. Они как-то умеют так заполнить собой пространство, что простому человеку и встать-то негде. По счастью, они всего малого роста, поэтому я всегда имею по сравнению с ними некоторое преимущество. Потом я - больше. Медленно продвигаясь сквозь эту суетящуюся толпу, я оказалась на самом носу катера, так, что впереди меня никого и ничего не было.
Она появляется внезапно, из темноты, небольшая, но очень красивая. Благодаря удачно занятой позиции, мне удалось так это снять, что не видно ни катера, ни людей, только вода и посреди нее непонятно где и на чем стоит белая фигура с факелом в руке. Мы медленно проплываем мимо, и она исчезает так же, как и появилась – вдруг. И опять – только темная вода.
Экскурсия длится где-то час – полтора, но ты успеваешь посмотреть практически весь город. Французы интересно сделали: они начертили некую условную окружность, и то, что попало внутрь, назвали Парижем. То, что выходит за рамки круга – уже не Париж, хотя по документам ты и будешь считаться жителем этого города. То есть, все новостройки, здания, более поздние, чем, скажем, на Больших Бульварах, уже не подходят под определение “Париж”. Не могу понять, почему туда попал Дефанс, этот город небоскребов.
Сами французы его очень любят и гордятся им, а для меня он не вяжется с Парижем, как я его себе представляю. Когда туда приезжаешь, то попадаешь как бы в город будущего – огромные здания сложной формы, все в стекле, в разноцветных окнах, в которых отражаются соседние, такие же диковинные дома. Там есть огромная квадратная арка, которая как бы символизирует собой ворота города, но просто так ты в эту арку не войдешь. Посередине прохода находится какое-то странное сооружение вроде палатки, его надо сбоку обходить. Нам объяснили, что здесь дуют сильные ветры, и поэтому была создана конструкция, способная силу этих ветров уменьшить.
Еще я не понимаю прелесть Центра Жоржа Помпиду. Он считается средоточием современного искусства и представляет собой странное зрелище – не то завод, не то фабрика. Дело в том, что все конструкции, которым наличествует быть внутри дома, вынесены наружу. Все коммуникации, водопровод и канализация заключены в разноцветные трубы и расположены поверх здания. У меня создается такое впечатление, как будто все внутренности вынуты из утробы какого-то зверя и выставлены на всеобщее обозрение. Наверное, я чего-то до конца не понимаю, но мое эстетическое чувство каждый раз страдает, когда я вижу этого монстра. Другое дело - близкие и дорогие моему сердцу традиционные парижские места, например, Монмартр.
В Париж мы всегда ездим от одной и той же турфирмы, но получается, что с разными экскурсоводами. На Монмартр можно попасть двумя путями – пешком и на фуникулере. Анна ведет людей снизу, пешком, и ты полностью прочувствуешь эту тяжелую дорогу, зато увидишь больше. Ольга предпочитает более легкий путь – тогда ты сразу, без подготовки попадаешь в атмосферу Монмартра.
Когда я была первый раз во Франции, нас вела Анна. Мы долго шли с частыми остановками, но путь был не утомительным, мне там уже нравилось. Прошли мимо дома Далиды, и Анна рассказала нам, что певица стала жить там затворницей, когда увидела, насколько она постарела, посмотрев телевизионную запись. Последние годы ни с кем не встречалась, жила там с матерью и даже с ней общалась посредством записок.
Мы видели мельницу, одну из последних, сохранившихся до наших дней, дома, где жили еще никому тогда не известные молодые импрессионисты. Мы брели по небольшим извилистым улицам, постепенно проникаясь ощущением Монмартра.
Подъем кончился, и появился Сакре-Кер. В переводе – не то разбитое, не то – разорванное сердце. Его называют уважительно не собором, а базиликой. Необыкновенно красивый, белый, он возвышается над Монмартром. В Париже его отовсюду видно. Когда мы были в Д'Орсе, я вдруг увидела его в окне. Зрелище было потрясающим - только собор и ничего более. Под ним расположена лестница с множеством ступеней, и мама сказала, что летом она бывает заполнена разноцветным разноязыким людом. Все сидят на ней, радуясь друг другу, смотря сверху на Париж. Мама оказалась рядом с какими-то студентами, которые радостно подвинулись, когда она подошла, и уступили ей место.
После того, как мы побывали внутри Сакре-Кера, у нас наступило свободное время, и можно было наконец-то оказаться на том Монмартре, о котором я столько слышала и читала.
Как описать, что же это такое? Небольшая площадь, по окружности которой расположены кафе и магазинчики безо всякого перерыва и просветов. В центре площади находятся художники – вот, собственно, и все. Но что-то во всем этом есть такое, что ты моментально влюбляешься в это место. Откуда-то звучит музыка, как правило, традиционный аккордеон или шарманка, французские мотивы создают настроение. Легкое томление и счастливая грусть охватывают тебя.
Увы, мама не дала мне проникнуться всем этим. Она искала кафе, в которое ее в прошлый раз водила Оля. Мы практически бегом носились по площади в поисках этого места, мне это казалось совершенно ненужным и неважным. Хотелось остановиться и смотреть, как рисуют художники, хотелось просто стоять и слушать музыку или зайти в любое кафе, пить кофе или вино и вбирать в себя эти звуки и запахи. Я ходила за мамой, вернее, мое бренное тело совершало передвижения, а мысли улетели куда-то далеко, я была не с ней.
Когда мы оказались там во второй раз, с нами была Ольга.
Она обрушивает на тебя Монмартр сразу, без подготовки. Ты ныряешь в эту атмосферу с головой, понимая, что только через некоторое время, не сразу, к тебе вернется чувство реальности. Мы оказались в этом любимом Олей кафе, куда она забегает каждый раз на бокальчик Божоле, предоставив своим экскурсантам свободное время.
Кафе называется “Ля бушон”, что в переводе значит “пробка”. На первом этаже стоит пианино, на котором может играть, кто захочет. Как раз когда мы пришли, великолепный пианист исполнял джазовые импровизации. Я стояла, как завороженная, и слушала. На меня всегда производит сильнейшее впечатление живая фортепианная музыка, а тут играл еще и мастер.
Мы спустились в подвальчик и заказали напитки. Мама – кофе, а мы с Олей – Божоле. Тогда-то я и полюбила это необычное вино. В небольшом зале было полутемно, вино приятно холодило горло, импровизации замечательного пианиста удивляли и восхищали, время текло незаметно и стремительно. Вскоре Оля оставила нас – надо было идти на место нашего сбора, а мы с мамой остались еще немного посидеть в этом уютном местечке.
Наконец, наступило время и нам уходить. Мы поднялись наверх, за пианино уже никого не было. И тут мама с отчаянной решимостью, как человек, бросающийся в воду с большой высоты, вдруг села за инструмент и начала играть. Исполняла она “Как упоительны в России вечера”. В верхнем зале кафе было довольно много народу – и все перестали есть. Я снимала на камеру, как в полной тишине звучит наша песня, как люди слушают ее, и меня переполняла гордость. Закончив играть, мама развела руки в стороны, как бы констатируя некий факт, сказала “Россия” и встала. Раздались аплодисменты, я раскланялась со всеми, говоря “спасибо” и “мерси” – и мы ушли. Это был безусловный триумф, мама была счастлива – ей наконец-то удалось найти это кафе и сыграть на пианино, о чем она так мечтала дома.
Время на Монмартре пролетает незаметно, ты как будто только сюда пришел, а уже надо уходить. Каждый раз, покидая это место, я точно знала, что вернусь. Я и сейчас так думаю.
По карте не покажу, а на словах объясню, как быстрее и лучше после Монмартра попасть к Мулен Руж. Это такое здание с имитацией мельницы на фасаде. Ничего так себе. Гораздо интереснее Плас Пигаль, которая совсем и не площадь даже, а улица, где ночные бабочки подороже, пореспектабельней и покрасивей, чем на Сан Дени.
На всех улицах, расположенных рядом с Мулен Руж, находятся магазинчики, торгующие исключительно товаром сексуального направления. Даже предметы быта, кружки, чашки, ложки – всё, так или иначе, что-нибудь имитирует, на что-то похоже, а то и имеет прямое назначение, для утех, так сказать, определенной направленности. Сначала тебе неловко смотреть на выставленные в витрине предметы, предназначенные для достижения наибольшей радости, потом привыкаешь. В конце концов, имитаторы, шутливые или выполненные в натуральную величину перестают занимать тебя, становится даже несколько скучновато.
Да и не до того тебе. Наступил вечер, а значит, время ужина. Париж предлагает множество вариантов. Можешь поесть в уютном кафе, можешь забежать в Монопри (сеть супермаркетов) за нарезками, но всякий турист, побывавший в Париже, должен поужинать на Эйфелевой башне. Есть такая традиция.
К своей дорогой и любимой башне французы относятся с нежностью. Например, когда идет дождь, они беспокоятся о том, что она ноги промочила, говорят о ней, как о живом существе. Да и встречи туристов назначаются “под передней правой ногой”. Существует три уровня, два из которых открыты для посетителей. Ужин можно заказать, еще будучи в России. Это что-то типа комплексного обеда, но главное ведь не это!
Вечером, когда стемнеет, на башне включается подсветка, и она становится золотой. Все ее стальные конструкции приобретают благородный отсвет, как на дорогом браслете.
Нам повезло побывать там в Новый год, в момент перехода с двухтысячного на две тысячи первый год, то есть новое тысячелетие, мы встретили именно в Париже. По этому случаю там устраивались разные торжества, но все ждали, когда загорится Эйфелева башня.
Я снимала на камеру, и мне удалось запечатлеть ее необыкновенное свечение. Она вся мерцала и искрилась, по ней безостановочно бежали огни, казалось, башня дышит и живет. Мы тогда мечтали с мамой, что Деня тоже когда-нибудь окажется в Париже, и я кричала в камеру: “Деня, смотри, это все для тебя!”. На следующий год все сбылось, и мы с братом бродили по башне, разглядывая ее переплетения, сидели в кафе, угощаясь фирменным ужином и попивая красное вино.
На следующем уровне тоже находится ресторан, который не только расположен повыше, он еще и классом повыше. Можно на лифте, который движется вдоль “ноги” башни по непривычной траектории, подняться туда и посмотреть на Париж сверху. А третий уровень, который находится совсем высоко, предназначен для специалистов, простых людей туда не пускают, да, признаться, и не хочется – страшно. Мы и на второй-то уровень не поднимались.
Когда мы вышли из кафе и спустились вниз, мама обнаружила, что Деня оставил там сумку со всеми деньгами и документами. Вернуться просто так было невозможно, так как поток туристов движется в одном направлении. Для того чтобы оказаться опять в кафе, необходимо было отстоять длиннющую очередь страждущих поужинать наверху. Мама подошла к охраннику.
- Мой сын, - сказала она по-английски, показывая на Дениса. – должен подняться наверх.
При этом она оснастила свою речь многочисленными подробностями, поясняя молодому человеку в форме степень нашего родства, добавив при этом, что я прихожусь означенному сыну родной сестрой.
- Мама, его не интересует наша родословная. Скажи ему, что ты забыла сумку – и все, - сказала я.
Мне было смешно смотреть, как охранник с трудом пытается установить причинно-следственную связь в маминых словах.
- Мой сын забыл мою сумку наверху,- маме удалось сформулировать свою просьбу.
- Только кто-нибудь один, - ответил охранник после довольно долгого раздумья, предположив, очевидно, что мама неспроста перечислила всех родственников, и, опасаясь, что мы всей семьей попытаемся нелегально проникнуть на башню. В результате Деня принес сумку, и мы его даже не ругали.
Мы возвращались после ужина на башне, чувствуя себя настоящими парижанами. Метро казалось знакомым и очень разумным. Нужно купить блок из десяти проездных билетов, который называется “корне” - это дешевле, и можно ездить, не обременяя себя стоянием в очереди. Недавно, достав старую куртку, я нашла в кармане неиспользованный билетик. Тут же нахлынули воспоминания, теплые, приятные. Не буду его выбрасывать – он мне еще пригодится!
