ЭЛЕКТРОШОК
(Опыт сюрреалистической новеллы)
«Пока народ безграмотен, из всех искусств важнейшими для нас являются кино и цирк»
В.И.Ленин
А из всего кино и цирка важнейшим для нас является ТВ.
Автор
Я прекрасно помню: был восемьдесят первый год. Нет, вернее, восемьдесят второй. Причем осень. Скорее всего, ноябрь. Да, точно, десятое ноября. Я тогда негласно инспектировал каналы ТВ. Накануне Куликовский поставил мне в кабинет новый аппарат, стогерцовый грюндиг с сорок шестой диагональю. Мне сразу понравился его обтекаемый утолщенный пульт — черный, матовый и обрезиненный, который хорошо сидел в руке — как член негра. Он сидел упруго и очень уверенно — вполне можно было считать, что управляешь не телевизором, а телевидением.
Еще пульт напоминал рукоять теннисной ракетки, и это тоже было приятно. Отчасти поэтому я надолго завис на репортаже с турнира по большому теннису. Игрался женский четвертьфинал среди юниорок: крупная кобылка из Ростова против интеллигентной ленинградской девочки с пышной пепельной гривой. Эта, вторая, чем-то трогала — то ли своей нежной повадкой, то ли какой-то полной самоотрешенностью — не скажу, пожалуй. Что-то еще взволновало меня в ее отношениях с тренером, выразительным сухим стариком без возраста: отчего-то я представил, как он порет ее розгами в раздевалке после тренировки. А она не кричит, но лишь тихо повизгивает, закусив до крови нижнюю губу, — как раз такой звук девочка издавала в момент решающего удара, когда вкладывалась в него целиком.
Я стал помогать ей, сжимая в руке пульт: доворачивая его, чтобы точнее послать мяч, и даже иной раз добавляя громкость большим пальцем — мне хотелось слышать, как она взвизгивает. На пульте спереди оказались два коротких блестящих рога, похожих на небольшие антеннки, — вероятно, одна для приема, другая для передачи. Между ними время от времени проскакивала легкая искра. Наверно, Куликовский по совету врачей заказал немцам дополнительную опцию — встроенный в пульт ионизатор воздуха, — мелькнула мысль. — Или озонатор?.. Никакого продолжения эта мысль, однако, не получила, поскольку я неотрывно следил за девочкой.
Через полчаса я уже знал ее имя, фамилию, рост, вес, род занятий родителей, а также сильные и слабые стороны ее игры. Сильной стороной называли скорость реакции и легкость движения, а слабыми — чересчур деликатную подачу и излишнее волнение. Мне всё перечисленное казалось восхитительным.
Оператору ТВ, очевидно, нравилось то же, что всегда привлекало и меня в девочках этого возраста: удлиненные пропорции тела, которое только накапливает еще энергию рывка, превращающего юниорку в молодую девушку; настороженный взгляд серьезных глаз — чуть исподлобья и чуть вопросительно; характерная, не взрослая еще пластика, расхлябанная и нервная одновременно — немного рваная — лишенная уверенности и спокойствия.
Я забыл о запрете врачей и закурил. Через сорок пять минут я почувствовал себя практически здоровым, а через пятьдесят пять — фактически больным. При счете 5:5 я накапал на сахар импортный корвалол и, не отводя глаз от экрана, открыл фрамугу. Сделав несколько глубоких затяжек прохладным ноябрьским ветром, я принял приготовленный десерт. Это помогло пережить потрясения последнего сета — она выиграла и вышла в полуфинал. На прощанье она устало улыбнулась в камеру и помахала мне забинтованной рукой.
Снова сдавило грудь. Я понял, что спасти меня может только ее голос и ее тело, не успевшее остыть от игры, — это маленькое потное тельце во влажном еще белье, разгоряченное и утомленное. Мне необходимо было вылизать его целиком, пока девочка не успела принять душ. Своими руками снять с нее беленькие носочки, футболку, трусики и узнать вкус ее влаги, сравнивая букеты в разных частях тела. Так, как это делает дегустатор-ветеран, отошедший от дел, но влюбленный в профессию. Времени поэтому было в обрез.
Из своих коллекций я выбрал ADIDAS и HUMMER, как наиболее уместные для этого случая. Через десять минут я затормозил возле входа на стадион, и офицер милиции по-военному отдал мне честь, приняв стойку «смирно». ЗАЙМИТЕСЬ ЛУЧШЕ ДЕЛОМ, — сказал я. — ПРОВОДИТЕ МЕНЯ В РАЗДЕВАЛКУ ДЛЯ ДЕВОЧЕК. Он вторично отдал честь и прищелкнул каблуками.
Быстрым шагом мы миновали несколько длинных коридоров и пошли на разноголосый шум по узкому проходу, скудно освещенному желтоватым светом. Постепенно проход превращался в тоннель, заворачивая при этом налево и вниз. В конце нам пришлось нагибать головы, чтобы не задевать сводчатый бетонный потолок со свисающими каплями конденсата.
Внезапно мы оказались в ярко освещенной круглой рекреации с блестящим наклонным полом. Там и тут на цветных пластмассовых стульчиках сидели девочки, тоже юниорки, которые прилежно расшнуровывали свои кроссовки. Их лица покрывал яркий румянец, глаза возбужденно блестели, а по изящным шейкам стекали капельки пота. Ее среди них не было. Почти бегом мы достигли следующей рекреации, причем тоннель становился все теснее, так что нам приходилось двигаться внаклонку. Здесь я опять внимательно оглядел девочек, которые уже снимали кроссовки, но опять не увидел ту, что искал.
Мы нырнули дальше в тоннель — он сужался прямо на глазах на манер бутылочного горлышка. Пришлось ползти на коленях, но продвижение здесь облегчалось тем, что лаз плавно загибался вниз, и нужно было даже держаться руками, чтобы не провалиться. Теплые эластичные стены теперь составляли единое целое с потолком и полом — тоннель превратился в сужающуюся скользкую трубу, которая непрерывно сокращалась, втягивая нас в себя.
Находясь впереди, я отчетливо слышал за спиной тяжелое сопение милиционера, которому было еще труднее из-за огромного роста и тучной фигуры. В танкисты и подводники таких не берут, — подумалось мне. МОЖЕТЕ ОСТАТЬСЯ ВО ВТОРОЙ РАЗДЕВАЛКЕ, — бросил я ему через плечо, и сопение тут же прекратилось. Видимо, офицер выполз задом, так как развернуться уже не представлялось возможным.
Тем временем воронка втягивала меня все глубже, причем ее влажные стенки становились все горячее. Плечами я ощущал отчетливое биение пульса, но не мог определить, является ли этот пульс моим собственным или исходит от стенок тоннеля. Наконец, я попал в совсем уже узкое горло, которое неистово сокращалось, сжимая мое туловище с большой силой, чтобы смачным плевком выкинуть его в третью рекреацию. Когда это произошло, меня окутал мягкий белый свет, и буквально сразу я услышал ее голос — ясный, звонкий и взволнованный, который невозможно спутать ни с каким другим. Она что-то горячо объясняла тренеру, стоя в носочках на зеркальном полу. Рядом валялись использованные кроссовки.
Тренер мгновенно узнал меня и понял абсолютно правильно. СВЕТА, КАТЯ, МАРИНА — БЫСТРО В ДУШ! — деловито скомандовал он своим подопечным. — А ТЫ ОСТАНЕШЬСЯ ЗДЕСЬ, ЧТОБЫ ДАТЬ ИНТЕРВЬЮ, — добавил он, поворачиваясь к ней. Я одобрительно кивнул, хотя от меня не ускользнула тень грусти в его глазах. Через минуту я уже снимал с юниорки носочек. ЧТО ТЫ ХОЧЕШЬ СПЕТЬ, — спросил я негромко. А МОЖНО... ГОЛУБОЙ ВАГОН? — сказала она. — ДАВАЙ. ТОЛЬКО НЕ ОСТАНАВЛИВАЙСЯ. НИ ПРИ КАКИХ ОБСТОЯТЕЛЬСТВАХ! А ТО Я УМРУ, — предупредил я вполне серьезно.
Моя избранница была гибкой, сообразительной и очень послушной девочкой — постоянные тренировки, очевидно, не прошли даром. Это заслуга тренера, — подумал я про себя с легкой грустью, ибо мне хотелось думать, что это природные данные. Вдобавок ко всему она была хорошо разогрета и обладала удивительной выносливостью. Как я и предполагал, ее белье промокло насквозь, легко тянулось и на ощупь казалось как будто даже скользким. Когда я попробовал его на вкус, по телу девочки ящерицей пробежала судорога, и на словах ЛУЧШЕЕ КОНЕЧНО ВПЕРЕДИ у нее немного сорвался голос — она пропела: ЛУЧШЕЕХ-АНЕШНАХ-ФПЕРЕДИХ. А потом добавила речетативом: БРОВЯМИХ-ЩЕКОНТАХ.
От этих слов судорога свела теперь уже моё тело, поскольку я вдруг ясно осознал: брови — это улика! Это неопровержимая улика, — подхватила судорога, донося в каждую точку организма смертельный ужас предчувствия. Через полторы секунды она поразила электрическим разрядом моё вконец уставшее сердце.
…
ИНФАРХТ МИОКАРДАХ, — с придыханием произнес личный врач Генерального секретаря ЦК КПСС. — ЗВОНИТЕ АНДРОПОВУХ.
