Эйтану-Шломо Штакельбергу
Стучали колеса, скрипели вагоны,
Гармошечка пела – «вперед!».
Шутили студенты, скучали погоны,
Дремал разночинный народ.
Я думал о многом, я думал о разном,
Смоля папироской во мгле…
Я ехал в вагоне по самой прекрасной,
По самой любимой земле.
Так далеко на запад я еще не забиралась.
Нехитрая моя география была ограничена: Москвой на севере и западе, Симбирском – на востоке, Ашкелоном - на юге.
А тут – бархатный серый вечер на Рижском вокзале, и дальше – Волоколамск, Ржев, Великие Луки… Господи, названия какие! Даже не привычная «тоска дорожная, железная» - а печаль, неуловимая и тянущая душу одновременно. Запах гари и креозота, стук колес, темнеющие леса, гаснет полоска на горизонте… Волоколамск, Ржев, Великие Луки.
Ритм колес не убаюкивает. Он повторяет размер байроновских «Сумерек» или песни, которую пела за прялкой Гретхен, и слишком много образов роится в полумраке твоего купе. Ночь летит вслед за поездом, вечная, строгая, все понимающая.
Холодно; хмурая пограничница в Себеже; через десять минут – Зилупе; снова пограничники»; «Лудзу - Палдиес!»; все, ты в Латвии.
Удается задремать ненадолго. Просыпаешься – за окном Латгалия: дымок из хуторской трубы, католический крест над церквушкой. Облака движутся быстрее, чем поезд, солнце и косой дождь капризно сменяют друг друга.
Нет банальней сравнения, чем сравнение проходящих лет с летящими верстами.
Да и что есть время? Почти год назад мы простились в аэропорту – и не знали когда встретимся: уж слишком причудлива канва, по которой бежит вышивка, сделанная теми нитями, что пряла Клото. Каждая разлука – навсегда, привыкла говорить я себе, приучив себя прощаться так, будто завтра казнь или последний бой, а Лахесис уже вынула жребий.
Но нет, никогда не говори никогда; человек предполагает, а Бог располагает; не было счастья, да несчастье помогло – Атропос хитрее своих сестер, и новая встреча назначается так же внезапно, как и предстояла год назад разлука.
Был год, заполненный письмами и звонками – мы все знаем друг о друге, но встреча все равно волнует, и я сама начинаю верить в то сложное кровное родство, которое много лет назад мы придумали, дабы заткнуть рты сплетникам.
Легенда возникла сразу и была принята сразу – уж больно она была похожей на правду. Был ей уже второй десяток – и нашей дружбе столько же. Еще тогда, много верст назад, будучи юной и растерянной, я увидела в тебе брата, который мог бы у меня быть, а ты во мне – ту, с которой можно быть самим собой.
И вот год прошел, а мы как не заметили; мои границы становятся западнее, твои севернее; и есть некий мистический смысл нашей встречи в городе твоего детства, о котором я знаю столько по твоим рассказам, что думаю – не заблужусь в нем без карты и провожатых.
Но рядом есть ты, сияющий и спокойный. Я с удивлением вижу в тебе то, что не видела за ту треть жизни, в которой мы встречались почти каждый день, разговаривали по многу часов без перерыва. Я вижу тебя, знакомого до последнего mot, на которые ты так щедр, - и нового, нового. И начинаю понимать, что здесь ты другой.
Этот город скроен по тебе. Это твое место.
Бременскому епископу нужно было объявить крестовый поход против язычников. В Северной войне этому городу суждено было быть отвоеванным. И в сорок четвертом – тоже. Все потому, что ты, какой ты есть, мог родиться только в этом городе.
Жизнь – дорога, железная дорога особенно. В детстве мне казалось, что, идя по рельсам, можно обогнуть всю землю и вернуться в ту же точку.
Нам с тобой только однажды довелось вместе ехать на поезде, и было это всего-ничего – из Иерусалима в Тель-Авив.
Теперь нам приходится ездить часто – я живу в Юрмале.
Я люблю электрички. Люблю стук колес, люблю смотреть в окно, где мелькает чужая жизнь – ты видишь каких-то людей всего полминуты, и больше не увидишь их никогда, но тем не менее, ваши жизни слегка соприкоснулись взглядами. О, сколь капризны Мойры.
Мы едем, мелькают станции – Лиелупе, Приедайне, Иманта, где ты родился и вырос, - через несколько минут можно выйти на вокзале в Риге, пересечь Бастионный парк и попасть в сказку средневековья, в мощеные камнем улочки, помнящие ливонских рыцарей, в грубый камень крепостных стен, в хоровод облетающих лип.
И есть на свете малый островок мира и того покоя души, который мы ищем всю жизнь; и называется он Ливской площадью. В каком сне, в какой мечте она мне привиделась – уж не вспомню, но, найдя ее впервые, я смогла только вздохнуть радостно и на мгновение закрыть глаза: вот оно, оно здесь. Не поражающая ничем особенным по сравнению с иными местами Старой Риги, она оказалась – моей, стала местом, в которое обязательно нужно будет вернуться. Здания купеческой гильдии и гильдии ремесленников, островерхие крыши, заделанный вход в бывшую подземную тюрьму – что особенного? Сколько таких площадей в северных городах Европы? И все ж – моя. Моя. Думается мне, что мои следы остались там надолго, и в другой раз она примет меня так же.
А еще есть Юрмала, которую мы проходим километрами, где ты показываешь мне каждый камень – и у каждого камня, у каждой сосны есть история, рассказанная тобой. Белый песок на взморье, красные балтийские сосны, ветер свистит в дюнах. Море свинцовое, непривычное – я не видела раньше столь северных морей. Соленый ветер треплет волосы, оставляет привкус на губах – это дыхание Балтики. В сосновом лесу в Приедайне мы, устав от ходьбы, бросаем куртки на рыже-бурую хвою, садимся и продолжаем говорить. Начали мы больше десяти лет назад.
Мы говорим о странностях судьбы. О том, что знакомые и даже приятели в ней меняются и уходят.
- Мне порой кажется, что я стою на перроне, а они мелькают в окнах несущегося мимо поезда, - говоришь ты, ломая сухую веточку.
Разговор перескакивает на что-то другое, но я продолжаю думать об этом образе – поезд, наша жизнь. Мы все меняемся, это трюизм. Но вот с тобой мы, даже поменявшись, продолжаем быть вместе – пусть на расстоянии в несколько тысяч километров и несколько границ.
А станции мелькают, мелькают. Если возвращаться из Риги – то сосны растут все гуще, все ближе подступают к железнодорожному полотну. Чужая речь кажется на слух приятной, напевной, привычно ищешь в ней праславянские корни, вспоминаешь примеры исторической грамматики и радуешься находкам.
«Иманта, следующая - Лиелупе», - поезд прогрохочет над рекой Лиелупе, на берегу которой мы тоже иногда сидим, а на мосту над ней всегда ветер. Сумерки густеют, в сосновом лесу в такое время ходить – страшновато и волнующе. А дом именно там, в сосновом лесу, идти к нему от крохотной станции боязно, хоть и смеешься над собой – чего бояться-то? «Лиелупе, следующая – Булдури»; приехали.
Выпить чаю с кисло-сладким ржаным латышским хлебом, договориться о том, куда пойдем завтра – вот и ночь на дворе. Ты уезжаешь к себе домой, а я продолжаю думать обо всем этом: о прямых и красных соснах на взморье, о запахе креозота на вокзалах, о том, что мы никогда не можем наговориться до конца.
И тут внезапно я понимаю, в чем ты ошибался, когда говорил, что стоишь на перроне.
Нет.
Это они стоят на перроне, а мы едем в поезде (и неважно, каком – пригородной ли электричке или экспрессе дальнего следования). Мы сидим с тобой в одном купе, разговариваем, как всегда, стаканы звенят в подстаканниках, на столике – печенье, яблоки, газеты. Мы смотрим в окно на мелькающий вид.
И как бы он ни менялся, в этом поезде мы остаемся вместе.
сентябрь-ноябрь 2007
