Глава вторая.
Как и было сказано, в том довольно безоблачном году Соньке исполнилось ровно пятнадцать лет. Четвертого сентября. Едва только начался девятый класс.
Димка предлагал организовать небольшой междусобойчик на пятнадцать–двадцать человек школы и двора где-нибудь на природе, но Соня такому предложению решительно воспротивилась – не в ее вкусе было сначала готовить на подобную ораву, везти их всех за город, да потом еще и наблюдать остатки ночи их пьяные рожи и слюнявые поцелуи. После того, как Соф все это Димке объяснила, лицо его сделалось таким виноватым, будто он как раз и собирался на днюхе сестры нажраться неимоверно, а потом целоваться по пьяни с ее подругами. На самом деле Дима ничего такого делать не планировал. У него вообще была затяжная депрессия.
У Сони депрессий никогда не бывало, хотя бы потому, что в мире просто не существовало проблем, достойных того, чтобы она, Соня, из-за них грузилась.
В результате спора брат и сестра не то чтобы разругались, но и компромисса не достигли. Но победил в итоге Димка, потому что приятелей звал он и он же заказывал Сонькиной матери, что и на сколько человек готовить. Сестрица на все махнула рукой.
По правде говоря, она вообще обошлась бы безо всякого праздника, но правило отметить дэрэ в кругу друзей было нерушимо, ровно как и все человечество, которое это правило придумало. Откажись Сонька праздновать – ее бы не поняло огромное количество людей, хотя на все людские мнения, вместе взятые, Соньке было глубоко плевать.
Дома у Сони праздника не состоялось, родители, как обычно, капали на мозги и допытывались о приглашенных «мальчиках». Не выдержав спора, Соня сбежала к Димке, который заново обзвонил всех своих дружков и подружек, чтобы приходили к нему, а не к сестре. У Димки были невероятно классные и молодые (душой) родители, которые охотно ему разрешали все, чего бы ни запросила родная кровиночка. К Соньке они тоже хорошо относились, а потому достали с антресолей старую «резервную» посуду, выпросили у соседей пару дополнительных табуреток и, захватив Димку, ушли к Сонькиным родителям. Те немного повозмущались, но судки с едой отдали покорно, без возражений. Дима их все перенес в свою квартиру (благо, в их городишке все везде было близко), и они с сестрицей в ожидании гостей распили по маленькой «отвертке».
– Гадость эта бурда, – сказала Сонька, – вкуса никакого, одна горечь.
– Нормально, – не обиделся Димка за свой любимый напиток. Он вообще был отходчив, а на свою любимую сестру вообще никогда не злился.
Соня поставила коробочку с апельсиновым спиртом на подлокотник дивана и вытянула ноги в черных колготках. На свой праздник она оделась простенько, впрочем, выпендреж в одежде Сонька никогда не приветствовала. В этот раз она надела синюю джинсовую юбку со вставками черной джинсы и несколькими аккуратными порезами внизу. Юбка была короткой, новой, и с ней сочеталась только одна Сонькина кофта – черный узкий топик без лямок, расшитый бусинами и стеклярусом. Главное, что Сонька стремилась соблюдать в одежде – это стиль. Ее стилем было разностилье, во всяком случае, Соня так довольно часто говорила.
– Тебе идет декольте, – видимо, Димка решил польстить сестре. – Пацаны выпадут просто.
А ведь Сонька уже почти забыла о брате.
– Ага, – негромко пробормотала она. – Конечно. Все и с разбегу.
Димка пододвинулся поближе.
– А ты не иронизируй!
– А я правду говорю, Димочка. Пусть только попробуют не оценить!
Соня была уверена, что очень красива. Рост, конечно, не очень, но зато грудь третьего размера, ноги стройные, лицо породистое, с римским носом и миндалевидными карими глазами. А на голове копна шикарных длинных волос.
Своей красотой Соня вовсю пользовалась, ходила, гордо подняв голову. Несколько коз из параллельных и даже старших классов называли ее за глаза стервозиной, но в лицо так не говорил никто. Во-первых, Димка бы не простил, а во-вторых, не простили бы все остальные пацаны, таскавшиеся за Соф с высунутыми языками.
– Так, – Димка сменил тему, – ты своих девок пригласила? Я их не звал!
– Да там Хацела только, – закрыв глаза, пробормотала Соня. Ей уже хотелось спать больше, чем праздновать и даже получать подарки. – А она сама придет.
– Ага, – сориентировался Димка и ушел в коридор звонить Хацеле.
Это была наиближайшая Сонина подруга, насколько он, парень, мог судить. На самом деле, подруг у общительной Соньки было до фига, но со всеми она общалась как-то поверхностно. С кем Соф была близка, так это с Хацелой, высокой, красивой и неглупой девчонкой, которая пришла в их задрипанную школу только в восьмом классе. Дима толком ее и не знал, потому что Хацела редко появлялась у него на глазах и вообще была не из ИХ компании.
– Я с братом приду, хорошо? – спросила Хацела, узнав, что приходить следует по другому адресу.
– Нет проблем, – Диме было все равно, с братом или не с братом. Брата он знал, но как-то вскользь: звали его Павлом, и он тоже был не из ИХ компании. Ничего плохого Дима о брате раньше не слышал, равно как и хорошего.
Когда Дима вернулся в комнату, его сестра уже лежала, занимая собой весь диван, грызла семечки и лениво щелкала пультом от телевизора. Телик, как обычно, гнал какую-то свою пургу, не особо напрягая.
– Подвинься, – сказал Димка сестре, но та даже не пошевелилась. Тогда он просто спихнул ее ноги с дивана и сел.
– Офигел, – грудным голосом проговорила Соня, закидывая ноги Димке на колени. Она скучала.
Димка молча допивал коктейль из Сониного пакета. Он тоже скучал.
Пару секунд они помолчали под бормотанье ящика.
– Ну ты бы хоть музыку включил, что ли! – попросила Сонька. – Я сдохну с тоски. И виноват в этом будешь ты, братец...
– Ага, – усмехнулся Димка и встал с дивана. – Что включить?
– Что есть?
– Все есть! От Летарга до Глюкозы.
– И ты слушаешь эту дрянь? Фу, – скривилась Сонька, не уточнив, что считает дрянью – «Lethargy Dream» или Глюкозу. – Люмен есть?
– Есть, – кивнул Димка и послушно полез искать диск. Сонька скатилась с дивана и ушла на кухню пить.
Ей захотелось, чтобы гости не приходили. Захотелось в одиночку или с Димкой сожрать все, что наготовила ее добрая мамаша, выдуть бутылку красного мускатного полусладкого и уснуть. Домой не хотелось – там родители. РОДИТЕЛИ.
– Страшные люди, – пробормотала себе под нос Соня.
Ее родители были людьми Приличными – в том смысле, как они сами это слово понимали. То есть они не курили (вульгарно!) и не пили (пошло!). Мамка отучила отца курить еще в незапамятные времена, а пить при ней он вообще никогда не осмеливался.
Соня знала, что папа «это дело» (как любила говорить мамка, сопровождая свои слова выразительным постукиванием пальцем по правой стороне шеи) любил и не считал зазорным. Но уступить жене ему всегда было проще, чем после громогласного скандала, хлопнув дверью, бежать на улицу в полдвенадцатого ночи. В половине двенадцатого на севере еще светло, но сам факт, что он сбегает из дома только потому, что жена запретила выпить водки, заставлял папеньку стыдиться. И минут через пятнадцать он с повинной возвращался домой. Он боялся, что его посчитают алкашом, бросившим семью ради водки, и потому на все условия женушки соглашался. Они вместе пили валерьянку чуть ли не на брудершафт, а затем, трогательно обнявшись, отправлялись спать.
Может, мамка имела над отцом такую власть потому, что больше зарабатывала. Возможно. Мамка работала в какой-то глючной конторе начальником отдела техники безопасности и зарабатывала прилично. Довольно прилично. Папа сидел в той же конторе (что прикольно, тоже в отделе ТБ), но работал там почти никем – разгребал бумаги, таскал их по конторе «на подпись» и подшивал их в дела, зарабатывая ровно вполовину меньше дорогой супруги. Мамка знала, что муж комплексует из-за того, что вынужден терпеть в качестве начальника собственную жену, и порой его подкалывала, так, незначительно, чтобы знал свое место. И, несмотря ни на что, в семье царило взаимопонимание, имеется в виду между ними, между родителями. Жена опекала мужа, муж помогал жене. Они, похоже, друг друга любили и, несмотря на довольно частые ссоры, охотно прощали друг другу мелкие недостатки.
Однако Соня частенько завидовала двоюродному братцу за то, что у него есть такие родители – веселые, понимающие, молодые (они были ненамного моложе Сониных, между прочим, совсем еще не старых предков, но одевались и вели себя как двадцатилетние студенты). С такими предками и жить не жалко. Хотя их заработки явно не дотягивали до заработков Сонькиных родителей.
Скорее, именно Димкин дом казался Соне Родным, а не ее настоящий родной дом. Дома у двоюродного брата царила совсем не та атмосфера, к которой Соня привыкла с детства – там имели привычку по вечерам не укладываться спать в десять часов, а до поздней ночи смотреть вместе что-нибудь несерьезное: ужастик какой-нибудь или идиотскую американскую комедию. Димкины предки любили расслабляться после работы и примерно раз в неделю (может, реже) не ночевали дома. Своего отпрыска они, в отличие от Сонькиных родителей, не считали неразумным дитятей, и охотно уезжали с ночевкой на дачу или в город справлять без сына тот же Новый год или иной большой праздник. Димка, правда, был старше Соньки (ему было семнадцать). Димины предки верили, что сын не будет делать ничего «такого» на вечеринках, поэтому позволяли приглашать к себе гостей, предварительно не выясняя у каждого из них правды о родителях, особенно о наличии в анамнезе судимостей.
Последние два года Соня у Димки буквально жила – его родители очень хорошо к ней относились и, похоже, искренне радовались ее приходу. Димкина мать, тетя Света, не считала зазорным сделать за племянницу английский, например. Своего сына она так не баловала. Тетя Света работала экскурсоводом в местном историческом музее и рассказывала америкосам и прочим англоговорящим туристам об истории родного края, начиная с демонстрации оружия железного века и заканчивая рассказами об освоении Сахалина и Курил. Не то чтобы она сама этим так уж интересовалась, но музей в этом захолустье был просто прекрасным, да и платили там немножко больше, чем в школе.
– Люблю частные показы, – сказала однажды она. – Иностранцы бабла не жалеют, чаевые дают как моя полумесячная зарплата, ничего не трогают, а главное, они не очень любят группами ходить. Придет, представьте, парочка старперов, обоим лет под двести, сто долларов дадут и прокартавят: «Диа Светлана, куд ю хелп ас»... Их по залам проведешь, все расскажешь, а они тебе сэнкью скажут и шоколадку подарят. И еще сто баксов отхреначат. Красота! Шесть тысяч рэ в день.
– Вот жучара, – засмеялся Кит, Димкин папа, едва жена замолкла. – Прикиньте, в обход конторы прет! Если ихняя директриса узнает, кто у них там коррупцию мутит, живо под зад ногой, и хрен кто нашу Светочку потом возьмет.
При Димке и Соньке Савельевы в выражениях не стеснялись. Чета же Качалиных прямо бледнела, заслышав нахальный «дворовый» сленг и просторечные деревенские выражения парочки. Поэтому отношения между сестрами были не очень.
Так что, предложи кто Соне обменять ее высокообразованных Родителей на Димкиных предков, она бы согласилась не глядя. Хотя Димкин отец, Кит (он просил, чтобы его именно так называли), закончил только десятилетку и сейчас работал таксистом на чужой машине, а тетя Света когда-то училась в каком-то задрипанном вузе и, не доучившись на третьем курсе, сбежала с женихом в этот затрапезный северный городок Васнецов к его матери, намертво разругавшись с родителями и сестрой. За это Сонька ее очень уважала.
Дальше было трудовое распределение, и, по иронии судьбы, Сонина мать тоже приехала в Васнецов. Его тогда только-только начали строить, и молодежь со всего Дальнего Востока отправляли на «перспективные» стройки, сообщая: «Вы нужны стране именно там». Городок быстро рос, обещал быть большим, продвинутым городищем с населением эдак в триста тысяч человек (для провинции это ого-го сколько!). Но фиг. С перестройкой все рухнуло. Все перспективы. Кто был умным, давно уехал куда глаза глядят, а дураки остались. Так в запале кричала Сонька предкам.
– Я в Москве хочу жить, а не в коровнике! – говорила она.
Коров в Васнецове не было, город как-никак. Но и не Москва. А разница ощущалась.
В Москве Сонька бывала, и не раз. В детстве приходилось ездить с мамкой в отпуск к дальним родственникам. Васнецов, вообще-то, был похож если не на Москву, то хотя бы на новый спальный и довольно отдаленный район Москвы – вроде Новокуркина, например. Только домов выше десяти этажей в Васнецове почему-то отродясь не строили и даже не замахивались.
И вообще, тухло как-то там было. Без особого полета. Не разбежишься особо.
К некоторому Сонькиному сожалению, гости все-таки притащились. Как и следовало ожидать, их оказалось раза в полтора больше, чем подразумевалось, большая часть изрядно поддатые. Квартира наполнилась смехом, нет, ржачем, снятыми кроссовками и разнокалиберными емкостями – банками и бутылками. Скрепя сердце, Соня вышла в прихожую. Послышались встречающие вопли – Соньку в школе знали.
Ее закидали подарками, расцеловали и едва не удавили в объятиях, а потом дружно отхлынули в большую комнату – шустрый Димка успел накрыть стол, сказав Соньке, что она – именинница и не имеет права работать. Хороший все-таки парень, этот Димка...
Когда прихожая опустела, к Соне приблизилась Хацела.
– Соф, ты красивая сегодня, – шепнула она Соне на ухо, деликатно чмокнув в щеку.
– Спасибо, Лен! – Соф улыбнулась. Хацелу на самом деле звали Леной, а звучная фамилия переросла в прозвище.
– Держи мой подарок, – продолжила Хацела и достала из сумочки сверток средней величины. Сонька снова улыбнулась и разорвала бумагу. Родители никогда не рвали упаковку, а аккуратно разворачивали. По известной причине.
Внутри оказался длинный темно-синий фирменный кулон на мохнатом шнурке, милая поздравительная открытка и шоколадная фигурка зайчика. И CD–плеер.
Сонька увидела, что ей подарили, и заорала:
– Ты че, охренела совсем? Что это?!
– Плеер, – сияя, ответила Хацела. – Нравится?
– Ну... Он же куеву хучу денег стоит, – пробормотала Соня, вытряхивая означенное из коробки. – Не, ты точно охренела!
Хацела рассмеялась.
– Ты чего, Сонь? Это же подарок от двоих. Он давно куплен, еще когда мы с Васей не расстались... Я взяла у предков денег, своих добавила да Вася еще столько же дал. Вместе покупали, дешево обошелся, не думай ни о чем, от подарков не отказываются!
Соня сдержанно поблагодарила. Она не любила дорогие подарки от близких людей. Дорогие подарки должны дарить родители и парни, кроме Димки, потому что это не предполагает столь же дорогого подарка в ответ. Соне стало немного неловко за те, как ей теперь казалось, полунищенские подарки, которые она дарила Хацеле на тот же дэрэ. Вечер на несколько градусов стал еще хуже.
Видимо, Хацела почувствовала, что что-то не так, и примирительно сказала:
– Эй, Соф, не грузись. Я хотела тебе... м-м... подешевле что-нибудь купить. То есть ограничиться кулончиком и открыткой... Извини, денег у меня много не бывает. Но Вася как начал наезжать, что, мол, лучшей подруге буду всякое говно дарить. Пошел и купил плеер. Ты уж не обижайся...
– Что, Вася такой богатый, что ли? – поинтересовалась Соня. Она Васю знала совсем мало и не очень им интересовалась, хотя бы потому, что с Хацелой у них не принято было много говорить о парнях. Это Соф так решила, а Хацела никогда с ней не спорила по пустякам.
– Есть немного, – нехотя проговорила Хацела. – Тут шумно, поговорим позже, о-кей?
– О-кей, – Соф пожала плечами. – Пошли к ним. Кстати, ты тоже прекрасно выглядишь!..
Соня не лгала. Она никогда не лгала, чем ужасно гордилась.
Вместе с Хацелой они пошли к столу. Хацелу, как опоздавшую, приткнули в самый угол, зато Соньку с большим почетом усадили во главе.
Разлили по бокалам шампанское и вино, провозгласили шумный тост в честь юбилярши, выпили, налили шампанского и вина, выпили, налили, кто-то вспомнил, что третий тост за любовь, с левой руки выпили, закусили, налили, выпили, принялись за еду. Подтягивались опоздавшие, все те, кого толпа по пути не встретила.
Естественно, стола на всех не хватило, но на полу было даже удобнее. Странно, но слишком шумные и уже давно пьяноватые гости Соньку развеселили. Или все дело в «мускате», неважно, но день рождения ей внезапно понравился. Даже стало жаль, что большинство парней пришли с девчонками, которых, естественно, никто не звал и не знал. Свободные же парни, с Сониной точки зрения, были малолетками – то есть девяти- и десятиклассниками, которые не уставали к ней клеиться. С ними Соня лениво болтала о чем-то, толком не вслушиваясь в ответы.
Оказалось, что Димка, молодец, предусмотрел все.
– Еще не все пришли, не волнуйся. Еще двое где-то затерялись. Они гарантированно одни придут. Стопудово! Хацела лично поручилась за каждого.
– Иди ты! – вспыхнула Соф, оттолкнув братца. – Ты же прекрасно знаешь, что я не желаю даже смотреть на идиотов, имею в виду всех парней вместе взятых!
Димка понимающе улыбнулся и пошел на кухню открывать еще одну бутылку мартини.
Звонок в дверь услышали только с третьего раза, кто-то открыл, и в квартиру ввалились двое, трезвые, как два стеклышка. Один из них нес большой букет лилий, и он же начал шумно приветствовать окружающих.
– Эй, кто это? – шепотом спросила у Димки Соня.
– Хацелу надо спрашивать, – таким же шепотом ответил братец. – Это ее братья. Одному шестнадцать. Второго не знаю. Иди, поздоровайся!
Братец ткнул Соньку ладонью куда-то в район лопаток, и она, смирившись, пошла к парням поближе.
– А где именинница? – воскликнул тот, что с лилиями.
– Я здесь! – громко сказала Соня, стоя за спиной пацана. Тот с готовностью обернулся. Соня лениво скользнула по его лицу взглядом.
– Паша, – оторопело пробормотал Паша, делая шаг вперед с целью обнять «юбиляршу». Его оттолкнул светловолосый парень, пришедший с ним вместе и, галантно схватив Соньку за руку, поцеловал ее (руку) прямо на глазах у всех. Как будто это обычай такой был, целовать девчонкам руки при встречах.
– Меня Александр зовут, а Вас?
Он так и сказал – «Вас», и это тоже было удивительно. Еще никому из парней их компании не приходило в голову подобным образом обращаться с пятнадцатилетними девчонками, да еще и, представляясь, называться полным именем.
– Со... Соня! – ответила растерянно Соня. Парень вытащил из Пашкиных рук лилии, сунул их Соне в руки и отошел в сторону, дав понять, что ритуал первой встречи полностью соблюден. Зато тут же снова появился Пашка.
Паша был невысокого роста, чуть выше, чем Соня, хотя и она-то великаншей никогда не была. Правда, в этот вечер она надела туфли на высоких каблуках. Но даже не в росте дело. Паша был, так сказать, безличен. Обычная рожа, прыщи (немного), темные волосы, сине-зеленые глаза. На голове черт знает что: не прическа, а обычная растрепанная стрижка (Соф уважала налаченные прически). И во взгляде что-то совсем уж непонятное.
Но о Пашке Соф забыла сразу же.
– Кто это? – она так поняла, что никто здесь Александра не знал.
Пашка улыбнулся с непонятной робостью:
– Мой брат. Его не звали, но...
– Сколько ему лет? – перебила Сонька, нервно оборачиваясь. – Восемнадцать?
Паша кашлянул.
– Двадцать четыре. А что? Не надо было звать?
– Молодец, что позвал, – покровительственно изрекла Соф. – Хвалю! А теперь иди, иди... к столу иди, поешь, попей.
Она была невысокого мнения о маленьких мальчишках. Пусть даже у них такие братья.
Паша и Соф вернулись к столу. Ей хотелось выпить, вдобавок, Соф надеялась найти Пашиного брата за столом и поболтать с ним хоть о чем-нибудь. Ну а Паше... Ему – неизвестно. Он вел себя так, как будто ему было жутко неудобно – то краснел, то бледнел... как говаривал Остап Бендер, все пошлые признаки влюбленности налицо.
«Неужели и этот идиот в меня влюбился?» – равнодушная мысль промелькнула незаметно, Соф ее не запомнила. Когда ты столь красива, что вслед тебе даже на улице оборачиваются все брюконосящие, отвыкаешь обращать внимание на отдельных экземпляров. Тем более когда они ниже тебя и настолько безлики.
