Армия жизни,
дети могил...
Некоторые мои новые знакомые часто спрашивают меня как я отмазался от армии, забавно что все сразу понимают что я в ней не служил. Особенно умилительно выглядят юные девушки, мальчики которых стройными колоннами отправляются в плен к лампасам беспомощно разводя руками либо вытряхивая из родителей заоблачные для меня тогдашнего бабки.
А и вправду рассказать есть что/нехуй.
* * *
Поскольку торчал я сызмальства, все мои знакомые, к заветным восемнадцати годам, уже по нескольку раз отлежали в дурке и наркологии, многие сидели, слыхал я и про таких кто поступал в ВУЗы, но я как всегда - ни то не сё. Забрать меня могли в любой момент, но я с детства страдаю несколькими жуткими болезнями, такими как нейродермит и аллергия, в связи с чем никогда не ем некоторые важные продукты, например рыбу. Собственно если я съедаю кусочек, то начинаю распухать, как ебанат Пьер Ришар после укуса пчелы в каком-то фильме, и срывать с себя лоскуты кожи. Довольно быстро я задыхаюсь от отёка дыхательных путей, если не вогнать мне в глотку специальную трубку, не дать пригоршню таблов и не наколоть какими-то лекарствами и сыворотками. В связи с этими печальными обстоятельствами на повестки из военкомата я реагировал спокойно проводя всегда с ними один и тот же ритуал, а именно вытирая ими задницу.
Первые проблемы начались с семнадцати лет, это был девяносто второй год. Моя бабка настаивала чтобы я встал на учёт на бирже труда, но там потребовали приписной листок, это такая хуетовина которая выдаётся призывнику за год-два до отъятия от мамкиных титек и припадания нежными юношескими устами к кирзовому сапогу. Я по причине не целевого использования повестки и призрения смешанного со страхом не явился на какую-то там комиссию и сего жизненно важного листка не имел. Собственно особых проблем с этим и не испытывал, кроме того что бабке не давали какой-то мешок с немецкой тушенкой и галетами из гуманитарной помощи и она по этому поводу непрерывно на меня пиздела к чему я давно привык.
* * *
История продолжалась до лет двадцати. Военкомат исправно снабжал меня туалетной бумагой, и я уже порядком привык к её жестковатой фактуре, научился мастерски разминать желтоватые листочки для мягкости. Но однажды в почтовом ящике обнаружилось аж целое письмо в конверте, подписанное не кем иным как ... ебёныть, полковником Исаевым, который оказался не телевизионным персонажем актёра Тихонова, а руководителем моего районного военкомата. Признаться честно, письмо, в котором мне разъяснялась моя уголовная ответственность за неявку в военкомат, произвело на меня впечатление и я решил таки сходить в военкомат объясниться и возможно отлежать в больнице на обследовании чтобы армия отъебалась от меня навсегда, а бабка получила таки свою ебучую тушенку и сменила пластинку.
Военкомат наш находился на Петроградской стороне на улице Шамшева в доме 8. С трудом разлепив, после ночного косячка перед сном, глаза, я изнурённый нищетой и наркоманией притащился туда. В лабиринте дворов колодцев, в одном из переделанных под парадную черных ходов, под лестницей обнаружилась невысокая дверь, это был наш районный военкомат, ебать его. В свои двадцать лет и сорок пять килограммов веса, я вёл уединённый образ жизни почти не выходя из дома, уже несколько лет практиковал бытовую наркоманию в стиле дней, месяцев и лет сурка. Отворив дверь полуподвала я оказался в поистине удивительном месте, сразу же за ней начинался длиннющий коридор по правую руку которого в мелкую нарезку располагались крашеные белой краской по стеклу двери в кабинеты идентичные Кабаковскому «Туалету», но самое удивительное что всё это пространство битком было нашпиговано полностью обнажёнными семнадцатилетними мальчишками пришедшими получать приписной, их было сотни три и среди них, жмущихся по стенам, одетых было только двое, я и медсестра в белом халате. Я в поисках комнаты номер 23 вынужден был пройти весь коридор пикантно обтираясь и обжимаясь с ребятами которые стояли в кабинеты врачей, но коридор закончился аккурат на комнате номер 22. Майор, которой сидел в двадцать второй, сообщил мне что заветная двадцать третья, в которой меня ожидает штандартенфюрер Исаев, находится в другом месте, в комендатуре по адресу улица Шамшего дом 9. Я напрягся, шутки в сторону.
* * *
Дом девять стоит прямо напротив бывшего магазина «Океан» и в нём находился городской офис Сбербанка. Но если зайти через двор и подняться на четвёртый этаж, на двери из карельской берёзы элитной дореволюционной квартиры с пятиметровыми потолками можно было легко обнаружить заветную табличку "Комендатура". Я припух, и сильно сократился. Меня еле хватило чтобы надавить на огромную бронзовую ручку и из последних сил я сдвинул на несколько сантиметров гигантскую дверь. Образовавшейся щели как раз хватило чтобы я пропихнул внутрь своё субтильное тельце, после чего я тихонечко прикрыл дверь и обернулся...
* * *
Я попал в циклопических размеров прихожую с потолками в два раза выше потолков моей хрущёвки, у меня за спиной была дверь высотой метра три, справа, слева и прямо напротив меня было ещё три таких же двери, все они были открыты и вели в одинаковые комнаты в которых стояли одинаковые, огромные столы покрытые зелёным сукном, за каждым столом сидели одинаковые полковники которые мгновенно устремили на меня взоры своих одинаково ледяных глаз. Я вспомнил сказку про солдата и огниво. Их почти идеально прямоугольные тела с бульдожьими головами и идентичной обстановкой кабинетов создали у меня эффект троения в глазах. Мне показалось что если я сделаю ещё шаг то потеряюсь в зеркальном лабиринте этих харь. Заглянув в глаза каждому из них по очереди, в полном молчании, я осознал что говорить мне с этими людьми решительно не о чем и собрав все свои силы выдавил в двери новую щель и молча засеменил вниз по лестнице. Преследования не последовало.
* * *
После описанных событий, повестки почему-то перестали приходить. Видимо моё дело потерялось в магическом, безмолвном сюрреализме комендатуры. В двадцать шесть лет я поступил учиться на медиа-художника в институт ПРО АРТЕ что в Петропавловской крепости, контора не государственная военной кафедры небыло, и активно начал показывать первые успехи на поприще современного искусства. В частности, когда мне исполнилось двадцать семь лет и один из фондов, который возглавляет Шведская Королева, выдал мне грант на поездку в Швецию как молодому и перспективному художнику. Остро возникла проблема заграничного паспорта, который выдают в России только по предъявлении военного билета. Я пришел к Солдатским Матерям, и они подтвердили мои лучшие надежды - мне было двадцать семь, и срок военной обязанности я прогулял. Надо было срочно идти в военкомат и просто получить военник, иначе моя первая поездка за границу накроется медным тазом.
* * *
Военкомат к тому времени из полуподвала на Шамшева перевели на Чёрную Речку и после потока оскорблений в справочном - "Явился! Дезертир! Уклоненец! Предатель Родины!". Меня таки заставили пройти медицинскую комиссию. Снова голые мальчишки и новое, более утончённо художественное их восприятие. Терапевт записал что я аллергик, окулист обнаружил что зрение хорошее единица и ноль семдесят пять сотых, невропатолог постучал по коленочке, а вот с психиатром, тёткой лет восьмидесяти, состоялся долгий разговор с чаепитием. После того как она спросила - где я всё это время был, я достал справку из наркологического диспансера в котором я принудительно состоял на учёте после ментовки, она обнаружила во мне хорошего собеседника и начала разводить меня на разговоры, типа что как воздействует, долго ли торчал, а после рассказа про современное искусство и Шведскую Королеву растаяла и пожелала мне успехов. Через пару недель я получил военник в котором написано что я годен к нестроевой, короче в войну буду копать или пушечным мясом - пяхота, ну и пох.
* * *
Несколько штук евро из Швеции пришли быстро, и туристическое агентство мигом мне склепало загранник, железный занавес рухнул на Торфяновке. А когда мы с моей тогдашней допинг-гёрл Ирочкой сидели в Стокгольме в открытом кафе и попивали кофе из огромных чашек, мне казалось что я смотрю на всю эту историю с документами в перевёрнутый бинокль, да перевёрнутый бинокль, из грязи в князи...
* * *
После двух месяцев в Гётеборге и Копенгагене, я возвращался домой один. Ехал на автобусе, и в Стокгольме оказался в шесть утра. Стоял октябрь и туман был такой плотный, что если вытянуть руку, она была не видна. Оставив багаж в камере хранения, по памяти, сверяясь с картой, решил побродить в этом молоке по старому городу, у меня было время до часа дня когда отходил мой паром в Хельсинки, начинало светать... Я бродил по узким улочкам в кепке восьмиклинке и клёшах, пообщался с русскими туристами, бегающими сворой как собаки привязанные к автобусу. В этот день в Ратуше было вручение Нобелевской премии, но никто не думал перегораживать там движение, не смотря на то что месяц назад сумасшедший серб эмигрант убил в магазине премьер-министра Анну Линн. Встало солнце, и отланчевав в очаровательном еврейском ресторанчике я отправился на автовокзал. Переходя один из мостов, я увидел, как навстречу мне едет Роллс-ройс с двумя мотоциклистами по бокам. Стёкла в нём были прозрачные, и я увидел в нём Её. Она ехала на вручение премии. В какой-то момент мы находились всего в метре друг от друга, очаровательная брюнетка с карими глазами, представительница испанских голубых кровей, оглядела меня с ног до головы взглядом опытной и мудрой женщины, увиденным видимо осталась довольна, её губы и глаза расцвели в улыбке...
* * *
Водитель автобуса, холёный гомик лет пятидесяти, с брюликом в правом ухе и небесно голубыми глазами помог мне погрузить рулон с работами когда я ехал на Сити Терминал, Швеция улыбалась мне на прощание огромным колличесвом здоровых зубов...
