Полный вариант произведения находится на сайте автора:
http://andrei-nazarov.ucoz.ru/load/3-1-0-53
*В целях конспирации имена некоторых персонажей изменены.
На сцене появился бравый двухметровый герольд и зычным голосом объявил:
– Всем встать – Президент идет!
Но и без этого призыва все уже стояли, столпившись у сцены в ожидании явления президента народу.
Многочисленные фото- и телекорреспонденты, игнорирующие министра пропаганды (у него и по жизни почти свиное рыло, а на фотографиях так вообще выходило полное свинство – ну, один к одному, не отличишь!), приняли боевую позу и нацелили объективы своих камер на сцену.
Из-за кулис, под бурные аплодисменты присутствующих и оглушительную барабанную дробь военного оркестра, легкой пружинистой походкой, изящно помахивая левой рукой, вышел невысокий моложавый мужчина. Правильные тонкие черты спокойного и в меру красивого лица, жиденькие пепельные с проседью волосы и идеально выбритый подбородок придавали ему изысканный аристократический облик. Он был одет в белый цивильный костюм, элегантно опоясанный черным шелковым кушаком. Это и был наш президент – Кирилл Ардалионович Сквозняков.
Президент, как обычно при выходе на публику, смущенно улыбался (говорят, целый год этому учился), демонстрируя всем присутствующим свою природную скромность. Подойдя к микрофону, он поднял руку, призывая к тишине.
Аплодисменты и барабанные фанфары смолкли, и присутствующие растопырили уши пошире, дабы не пропустить ни единого слова пресвятого кормчего.
Президент, откашлявшись в кулачок, начал:
– Спасибо, дорогие друзья. Я очень рад видеть новые светлые головы, пополнившие наше мужское сообщество. Как сейчас модно говорить: в нашу кипучую реку влились еще несколько десятков голубых ручейков. Думаю, не ошибусь, если скажу, что вы сделали единственно правильный выбор. Не хочу произносить громких слов, но, глядя в ваши добрые глаза и видя ваши одухотворенные лица, никак не могу не признаться вам, дорогие друзья, что я чувствую себя не просто вашим другом, а самым ближайшим родственником. Конечно же, вы все прекрасно знаете, что я умею говорить много и красиво, но сегодня я не буду делать ни того, ни другого, поскольку вам не хуже меня известно о торжественном характере этого дня. Хочу лишь только напомнить вам, что, вступив в наши ряды, вы навечно вписали свои имена в скрижали истории. Будьте уверены, дорогие братья, что я, и как президент, и как простой гражданин, приложу все усилия для того, чтобы эти имена были вписаны самыми крупными буквами!
Сквозняков закончил свое короткое выступление, и новопризнанные «президентские братья» (а я бы добавил: и отцы, и деды, и прадеды) наградили его еще одной порцией аплодисментов. Президент вновь поднял руку и, дождавшись тишины, сказал:
– А сейчас, собственно, разрешите представить членов моей сплоченной правительственной команды. Министр обороны обер-фелдфебель Вольдемар Авинов.
Президент щелкнул двумя пальцами, и на сцену, под оркестровый туш, заметно прихрамывая на левую ногу, выбежал зашуганный худющий мужчина лет пятидесяти, в таком же как у президента белом костюме, только с поясом коричневого цвета. Министр, сложив ладони перед грудью, поклонился Сквознякову, затем залу и встал по правую сторону от президента по стойке «смирно».
– Министр атаки унтер-фельдфебель Серж Зашибайло.
Также под музыкальное приветствие оркестра на сцену выскочил худосочный доходяга неопределенного возраста с испуганным взглядом и с плешью на голове; он тоже был в белом костюме, но с поясом голубого цвета. Министр атаки проделал ту же процедуру, что и министр обороны, и, с трудом сдерживая участившееся от короткой пробежки дыхание и преданно поглядывая на президента, встал рядом с коллегой по министерству.
– Министр внутренних дел…
Уважаемые читатели, я не буду злоупотреблять вашим вниманием и расписывать все появления министров – поверьте мне на слово, все они были похожи одно на другое. Десять министров в белых костюмах по команде Сквознякова по очереди выбегали на сцену, кланялись и, не спуская своих буркал с дрессировщика… извините, с президента, выстраивались в ряд. Я, видимо, не случайно оговорился, ибо это действие мне очень напомнило цирковую сценку, в которой уморительные болонки, обвязанные разноцветными бантиками, на задних лапках, виляя хвостиками, преданно направляют свои мордочки с высунутыми язычками в сторону дрессировщика и ожидают его дальнейших приказаний.
Как только министры построились, военный оркестр заиграл гимн России (да-да, все тот же самый – александровский, только текст в очередной раз сменился).
– Медленно минуты уплывают вдаль, встречи с ними ты уже не жди. И хотя нам прошлого немного жаль, лучшее, конечно, впереди. – Президент тенором пропел первый куплет, а затем все присутствующие, и в зале и на сцене, в едином порыве подхватили высокий голос и с большим воодушевлением исполнили торжественную песнь.
– …Скатертью, скатертью дальний путь стелется и упирается прямо в небосклон. Каждому, каждому в лучшее верится… Катится, катится голубой вагон. – На этом хор наконец-то закончил исполнение довольно-таки нудного гимна и прекратил свое ритуальное коллективное мычание (пением, учитывая качественный состав исполнителей, это вряд ли можно было назвать). (Вероятно, кто-то из вас может мне сказать, что это вовсе не нудная, а очень даже веселая детская песенка. Да, я соглашусь с вами, она была веселой… покуда ее не положили под тухлую и тяжеловесную музыку старого гимна, которая десятилетиями внушает тоску рядовому гражданину своей квазипатриотичностью и псевдоторжественностью, но которая пользуется неизменным успехом у всех властителей, невзирая на их цветовые пристрастия.)
У некоторых читателей, возможно, появится вопрос: все ли стояли во время исполнения наци-анального гимна? Ведь ни для кого не секрет, что в последние годы стало весьма модно демонстративно сидеть при оном торжественном акте. В сей момент таких протестантов, разумеется, не было – все без исключения, гордо подняв голову и прижав правую руку к паху, стояли; к тому же сразу после появления Сквознякова из зала быстренько вынесли все стулья, лишний раз перестраховавшись на случай возможной провокации.
Президент поднял руку, и свора министров еще раз дружно поклонилась.
– Все по местам, – скомандовал Сквозняков.
Министры строем прошли к установленному на сцене столу, покрытому розовым сукном, и организованно расселись каждый на свое место (места были помечены разноцветными табличками, которые соответствовали цветам поясов – чтоб, не дай бог, не перепутали).
Президент молча проследил за рассаживанием министров, затем повернулся к залу и, выдержав мхатовскую паузу, объявил:
– Дорогие братья, разрешите еще на несколько минут привлечь ваше драгоценное внимание и сообщить, что не только вам, молодым членам нашей партии, навсегда запомнится этот торжественный день, но он запомнится и всем мужчинам Голубого Братства. Потому что сегодня важный, я бы сказал – архиважный, день в истории «Мужского Единства России». Сегодня мы представляем на суд российской общественности, на суд всего мирового сообщества новый программный документ нашей партии – «Мужской манифест».
Президент щелкнул двумя пальцами, и на сцену выбежал министр пропаганды с подносом в руке. (Для Интернационалова не нашлось места за общим столом министров, где он, несомненно, нарушил бы воцарившуюся идиллию. Для него не нашлось даже белого министерского костюма; хотя, откровенно говоря, здесь я полностью согласен с правительственными имиджмейкерами, ибо белые тапочки на обугленном трупе чернокожего смотрелись бы естественнее, чем белый костюм на министре пропаганды.) Интернационалов поклонился президенту, передал ему кожаную папку, зубами поймал налету кусочек сахару, брошенный Сквозняковым, и галопом метнулся за кулисы.
– Вот, дорогие братья, – президент поднял папку над головой, – важнейший исторический документ, который, я уверен, будут изучать многие, а если постарается наш министр просвещения, опираясь на поддержку министра внутренних дел, – Сквозняков, повысив тон, строго посмотрел в сторону молниеносно побледневших министров, – то и все мужское население России.
Сквозняков вновь повернулся к залу и, сбросив строгую маску, обнаружил присутствующим свою знаменитую обворожительную улыбку.
Корреспонденты, сгрудившиеся перед сценой, мешая друг другу, спешили запечатлеть сие историческое мгновение: долгожданный манифест в надежных руках первого мужчины страны. (Ну прямо – Мадонна с младенцем!)
Извините, но я на несколько секунд прерываю свой рассказ и предоставляю слово рекламодателям:
«– У нашего президента чистая совесть и блестящий ум!
– Это, конечно, хорошо, но недолговечно. Вот у меня раньше был чистый и блестящий унитаз, а теперь он весь грязный и ржавый.
– Наш президент постоянно использует порошок для предания чистоты и блеска «Фрося», попробуйте и вы. И ваш унитаз засверкает так же, как наш президент!»
С минуту попозировав корреспондентам, Сквозняков опустил младенца и продефилировал к трибуне. Нежно распеленав ребеночка, президент извлек текст манифеста, надел новую маску, соответствующую важности момента, и безапелляционно-внушительным тоном начал:
– Дорогие однополчане! Братья! Сексуальная революция, о которой так долго мечтали мужчины, свершилась!
Зал буквально заревел в экстазе; присутствующие остервенело хлопали в ладоши и кричали во всю глотку: «Ура!» (Это мне напомнило один эпизод из старого фильма, где тоже выступал какой-то известный деятель, только там еще вдобавок ко всему почему-то размахивали ружьями.)
После громовых и длительных аплодисментов президент продолжил:
– Осуществились задушевные грёзы! Сбылись вековые надежды! Исполнились самые заветные желания, самые искренние чаяния русского мужчины! И не мы одни отмечаем сегодня этот праздник своего освобождения. Глядя на нас, празднует его с нами все прогрессивное мужское население земного шара. Весь мужской мир, стремящийся выбраться из бинарного болота, заведомо искусственного по своей природе, с замиранием сердца видит в нас первооткрывателей, эмансипаторов мужского духа, способных добиться освобождения лучшей части человечества. Ожидание было долгим, но мы приняли единственно верное решение и встали на путь, который ведет к безоблачной жизни, основанной на гармонии духа и тела. Любовь может цвести и благоухать только в свободе, полной свободе. Любое объединение с другой частью человечества есть уступка и компромисс, и мы положили этому конец. Охарактеризовать наш строй одним словом нельзя; нельзя сказать, что мы живем в полностью мужском государстве, но и нельзя сказать, что мы живем в объединенном государстве, а можно сказать, что наше государство находится в переходном периоде. Наши великие предки сказали бы, что мы находимся на корабле, ушедшем в свободное плавание: от двуполого берега мы отплыли, а к мужскому еще не приплыли. Но берег уже близко, и мы отчетливо видим, что там находится наше счастливое будущее, и мы уверены, что совсем скоро наши ноги окажутся в этом будущем!
После этих слов вновь раздались оглушительные аплодисменты, переходящие (как обычно пишут в протоколах партийных собраний) в овации; все находящиеся в зале, несомненно, испытывали душевный подъем. Я тоже почувствовал внутренний позыв… но только – не душевный, а физиологический; к сожалению, мочевой пузырь переполняется гораздо чаще, чем душа.
С большим трудом преодолевая сплотившиеся тела, я начал продвигаться к выходу. Одним ухом слушая выступление Сквознякова, я подумал, что «Мужской манифест» без какой-либо дополнительной смазки легко войдет в анналы истории (кстати, для тех, кто до сих пор не знает, сообщаю: слово «анналы» произошло от латинского «анус», что в переводе на русский означает «год»; так что в историю, если выражаться дословно, все входит через задний проход).
– …Мы покинули общество, – доносилась до меня страстная речь президента, – в котором уродливые формы общественной нравственности навешивают на естественные желания мужчины лживые ярлыки, придают страстям хаос и беспорядок, признают инстинктивные импульсы вредными и вносят их в список страшнейших пороков. Мы покинули общество, в котором извращенные заповеди общественной морали учат мужчину быть врагом самому себе, учат бороться со своими страстями, подавлять их, душить, как будто Бог не сумел разумно организовать наши души, наши тела, наши страсти. Мужчина обладает громадными природными задатками и возможностями, но среда и воспитание губят их. Всякое подавление и принуждение порождает лживость, поэтому наиболее лживым и прогнившим из всех обществ является цивилизованное, то есть бисексуальное. Одним из чудовищных изобретений бисексуального общества, призванным подавить мужчину, является брак с женщиной. Тайная цель женщин, толкающих невинных мужчин в узы семьи, – сковать свободолюбивый характер, ограничить желания, принизить достоинство мужчин. Брак, в корне своем, основан на лжи и ненависти, лицемерии и насилии. Семейная жизнь однообразна; внутри семьи происходит постоянная вражда, война за превосходство…
На этих словах (с которыми можно и в чем-то согласиться) я все-таки пробился сквозь толщу внемлющих слушателей и вышел из зала. (Спешу успокоить любознательных читателей, заинтересовавшихся «Мужским манифестом»: данный текст распространили среди всех присутствующих, и вы найдете его в конце книги в качестве приложения. Впрочем, я всем советую его внимательно прочитать и наконец-таки осознать при каком политическом режиме мы сейчас живем. Если вы до сих строк так и не поверили мне, то поверьте этому реальному историческому документу.)
Около входа в зал красовалась мраморная статуя Сквознякова в позе Аполлона Бельведерского, как бы встречающая входящих. У скульптуры за мольбертом стоял художник и переносил величественный образ на холст.
– Вам не кажется, что его достоинство несколько преуменьшено? – в задумчивости спросил меня художник, не отрывая взгляда от статуи.
– Чьё? – не понял я.
– Президента.
– Извините… но я еще не имел возможности видеть его достоинство, – огорошенный бестактным вопросом, немного краснея от смущения, ответил я.
– Но вы же только что вышли из зала, где он выступает.
– Вообще-то, да… Но он там… пока только говорит… и ничего такого не демонстрирует, – сказал я, внимательно разглядывая нижнюю половину мраморного Сквознякова.
– Ну как же, разве вы не заметили, что его уши несколько больше, чем на скульптуре? – продолжая глядеть на статую, а не на меня, спросил художник.
– Ах вы это имеете в виду, – дошло до меня, и я поднял взгляд на мраморную голову. – Да, я согласен с вами, уши у оригинала действительно больше. Но вы вспомните, где он раньше работал – наверно, подслушивал много. Хотя лично я не считаю это достоинством.
– Молодой человек, вы довольно юны и у вас еще не сложившиеся приоритеты, но поверьте наметанному глазу художника: нет ничего выразительнее больших ушей! Я изучил творчество знаменитых портретистов, просмотрел множество картин и к своему глубокому удовлетворению обнаружил одну общую закономерность: у всех великих людей – большие уши, – с пафосом сообщил мазила и, наконец-то оторвав взгляд от искусственных ушей, посмотрел на мои натуральные.
– Это очень важная информация. У нашего президента в таком случае – грандиозные перспективы! – высокопарно-иронически воскликнул я.
Я оставил чудаковатого мудильяни и пошел дальше. Через несколько шагов я наткнулся еще на одного улыбающегося мраморного Сквознякова. На сей раз он был не один, а стоял в обнимку с каким-то мужчиной. Оба, естественно, были в обнаженном виде, но почему-то в военных фуражках на головах. Мраморный друг левой рукой обнимал президента, а правую – приложил к голове, как бы отдавая честь. Об этом же гласила и табличка с красноречивым названием скульптурной композиции: «Честь отдана»…
* * * * *
Выйдя из туалета, я увидел весьма странного человека. Он сидел на контрабасном футляре, вытирая розовым платочком пот с пожилого лба.
– Вот видите, длужочек, годы до добла не доводят, – заметно лалыкая, обратился он ко мне. – Ведь ланьше, в плошлые годы, знаете ли, я обнимал стлойную талию волшебной виолончели, а тепель, – чудак ударил пышной ладонью по футляру, – таскаюсь с этим челтовым контлабасом!
– А кто же заставил вас изменить виолончели? – спросил я.
– Глажданский долг, знаете ли, глажданский долг, – без нужного для данных слов пафоса сообщил он, а затем, перейдя в мажор, искренне добавил: – Ах, длужочек, вы плосто пледставить себе не можете, как сильно я любил свою класавицу Виолину! Какие плекласные мгновения я пележил вместе с нею! – Музыкант замолчал и с блаженной улыбкой посмотрел поверх моей головы в свое счастливое прошлое.
– И долго вы любили друг друга?
– Солок лет, длужочек, солок лет, – вернувшись из далекого прошлого, сказал чувствительный музыкант. – Конечно, если честно, я иногда баловался и с дилежолской палочкой, – не без гордости дополнил он, – а сейчас, – музыкант перешел в минор, – лодина сказала – контлабас, значит, буду любить контлабас.
Несчастный музыкант суетливо вскочил, в последний раз вытер лоб, положил розовый платочек в нагрудный карман, взвалил себе на спину навязанного любовника и, уже удаляясь, на ходу бросил прощальную фразу:
– Плиходите вечелом на концелт, я буду иглать «Валиации на тему лококо» для конлабаса с олкестлом Петла Ильича Чайковского. Будет очень славно!
Я проводил взглядом сгорбившегося под тяжестью инструмента картавого маэстро, который ради псевдомужской национальной идеи бросил любимую женщину, и, когда тот исчез из виду, зашагал в сторону янтарного зала.
По дороге мне попалась группа прилизанных молодых людей в галстуках с явными признаками комсомольских активистов минувшего или привязчивых коммивояжеров настоящего.
– Здравствуйте, – обратился один из них ко мне, а трое других в это время перегородили дорогу. – Мы представляем молодежную подпрезидентскую организацию «Сосущие вместе». Сегодня мы предлагаем вам добровольно сдать тлетворную книгу Владимира Коровина «Розовое говно» и получить взамен патриотический супербестселлер Василия Борисова «Не стреляйте в белых голубей». Эту раритетную книгу в великолепном кожаном переплете с золотым тиснением и личными пожеланиями автора этого замечательного произведения вы получите совершенно бесплатно. Без всякого сомнения, она станет гордостью вашей библиотеки. Если из-за слабого зрения вы не сможете ее читать, то вы без труда и каких-либо очков сможете рассматривать великолепные иллюстрации, выполненные крупнейшим художником страны Гурамом Рецители. Благодаря потрясающему внешнему виду вы сможете поставить эту книгу на самое видное место в книжном шкафу, а благодаря тяжести и феноменальной прочности вы сможете использовать ее не только в качестве пресса, но и даже, что не менее важно в домашнем хозяйстве, забивать ей гвозди.
– Спасибо за предложение, но…
– Но это еще не все, – перебил меня настойчивый сосунок. – В подарок мы предлагаем вам настенный календарь с изображением нашего дорого и любимого президента и с его личным автографом. На календаре отмечены День рождения Кирилла Ардалионовича, его именины, день вступления в президентскую должность, дни рождения его родителей и близких родственников, день образования «Мужского Единства России» и многие другие праздничные даты.
– Да, но у меня…
– Но и это еще не все, – не унимался словометательный автомат, выстреливая в меня зазубренным текстом. – Только сегодня и только для вас! Суперграндиозное предложение! Вы имеете уникальный шанс получить эксклюзивную вещь из личного гардероба нашего президента. Мы предлагаем вам изысканные шелковые трусики со следами мочи и спермы нашего дорогого и любимого Кирилла Ардалионовича. Вы сможете надевать их сами, сможете подарить своему папе на День рождения или лучшему другу на Валентинов день. Также вы сможете повесить их на самое почетное место в своей квартире, ибо, помимо всего, мы подарим вам ультрасовременный киот из благородной осины, в котором трусики будут смотреться просто потрясающе. К трусикам прилагается сертификат подлинности за подписью главного ветеринара страны и разрешение таможенного департамента на вывоз трусиков из страны.
Назойливый экс-комсомолец-неокоммивояжер приостановил свой пулеметный огонь и предоставил мне возможность для ответной реплики.
– Не хочу вас огорчать, но, к вашему сожалению, я не читаю коровинское говно, и тем более не ношу его с собой, – сказал я.
Подпрезидентский старьевщик почему-то мне не поверил и призвал на помощь других сосунков, которые с пристрастием обыскали меня. Разумеется, они ничего не нашли.
– А вы по запаху ищите, так продуктивней будет, – посоветовал я откровенно разочарованным активистам и, осторожно шагая, чтобы не наступить на вываленные прямо на пол и уже раздавленные сосунками коровинские лепешки, пошел дальше по коридору.
Вскоре я увидел Сквознякова-Аполлона, приглашающего войти в зал.
Настоящий Сквозняков уже закончил чтение судьбоносного «Мужского манифеста» и сейчас отвечал на вопросы из зала.
– Кирилл Ардалионович, в желтой западной прессе временами проскальзывают статьи с критикой нынешнего госпорядка, в которых говорится о бесперспективности монополового строя, якобы, по их мнению, зашедшего в тупик. Что вы можете ответить на эти злопыхательства?
– Отвечу не я, ответит история. Наш вид возник на Земле в итоге сложного и длительного историко-эволюционного процесса. Гомосапиенс, а говоря простым языком – разумный мужчина, которого еще Карл Маркс справедливо назвал «высшей ступенью живых организмов на Земле», появился более сорока тысяч лет тому назад и вымирать, как вы можете заметить, пока не собирается. Вместе с тем хочу напомнить негодующим отщепенцам, этим джонам не помнящим родства, о печальной судьбе гетеросексуальных питекантропов, неандертальцев и австралопитеков. Где они сейчас? Нет их! А наше Голубое Братство гомосапиенсев вот оно, – президент показал рукой в сторону зала, – живет и процветает; и ни о каком тупике, скажу со знанием дела, речи идти не может.
– И вы, господин президент, не испытываете никаких сложностей в деле дальнейшего процветания гомосексуализма? – задал свой вопрос явно не местный корреспондент.
– Трудности, скажу откровенно, есть, но мы не пытаемся их отретушировать, а пытаемся их преодолеть. Я уже много раз говорил, но считаю нужным повторить еще раз, что для достижения более впечатляющих результатов, мне, как президенту, придется засучить рукава, а всей стране – развязать пояса и приспустить штаны.
– Ваше Величество, каково ваше отношение к мужчинам нетрадиционной гетеросексуальной ориентации? В чем, на ваш объективный взгляд, заключается корень их порочного поведения и сколько на данный момент их проживает в стране?
– Глубоко уверен, что истинных мужчин-гетеросексуалистов не существует. – Президент, кашлянув в кулак, уверенно посмотрел в зал. – А существуют лишь сбившиеся с правильного пути одиночки, которые наслушались в детстве лживой гомофобской пропаганды, да больные индивиды, ставшие заложниками своей нездоровой психики. Как точно заметил наш великий русский классик Евгений Харитонов, все мужчины делятся на две категории: на гомосексуалистов и на тех, кто чувствуют себя гомосексуалистами, но по разным причинам не могут в этом сознаться. Что же касается количества этих второсортных мужчин, думаю, их осталось немного, ибо наши высокопрофессиональные специалисты делают все возможное для того, чтобы они избавились от своих навязчивых комплексов и наконец-то признались в своей гомосексуальности.
– Коспотин Сквоснякофф, а тчто вы мошете коворить о полошении шеньшин в вашей стране?
– Мне не хотелось бы в этот праздничный день много говорить о недоразвитых существах, поэтому ограничусь лишь одним предложением и напомню вам древнюю народную мудрость: баба с возу – кобыле легче.
– Я представляю Блакитное Братство компьютерщиков, – заговорил достаточно молодой мужчина электронного склада с косичкой на лопатках. – Вы, Ваше Величество, ничего не сказали в своем выступлении о компьютерах, об интернете и об их будущем в нашем монополовом обществе.
– Скажу прямо и твердо, – безапелляционно заявил президент. – Наша Коллегия Голубого Братства, председателем которой, как вы знаете, до выдвижения меня на президентскую должность я состоял, считает, что нужда в компьютерах в будущем отпадет, и я, как рядовой гражданин, это мнение поддерживаю. По статистике 90 % молодежи и 80 % взрослых мужчин пользуются только гомосексуальными чатами и порносайтами, – он говорил с такой убедительностью, что не оставалось сомнений о его принадлежности к вышеназванным процентам. – Люди еще не привыкли к свободному проявлению сексуальных инстинктов и, стесняясь своих истинных желаний, прячась за экранами мониторов, получают сексуальное удовлетворение посредством интернета. Но уже в ближайшем будущем простому российскому мужчине не надо будет скрывать своих желаний – все смогут заниматься сексом в открытую, без ограничений и с любым понравившимся партнером, что, кстати, уже с удовольствием делают все сотрудники КГБ. Мне докладывали, что наиболее раздвинутая молодежь нашей страны уже отказалась от услуг интернета, и я не сомневаюсь, что вскоре их примеру последуют остальные. Поэтому уже в ближайшем будущем компьютерами никто из нормальных людей пользоваться не станет и нужда в них полностью исчезнет. Мы разорвем эту виртуальную паутину и выбросим свившего ее жирного паука на свалку истории!
Реплика президента удостоилась довольно вялых аплодисментов присутствующих, по всей вероятности истративших все свои и так немногочисленные физические силы на рукоплескания во время чтения эпохального манифеста.
– Господин президент, известно, что в вашей стране происходят массовые нарушения прав сексуальных меньшинств, как вы можете прокомментировать…
– Чьих прав? Имена, фамилии, явки! – оборвал иностранного журналиста раздосадованный некорректным вопросом Сквозняков. – В нашу судебную коллегию, за несколько лет ее существования, не поступило ни одной сколько-нибудь аргументированной жалобы, а все анонимные поклепы, которые по крупицам собирают враждебные к нам организации, не имеют под собой никаких оснований. – Сквозняков весьма убедительно посмотрел на некомпетентного журналиста, а затем продолжил: – А теперь несколько слов о важных достижениях в своей области скажет министр обороны обер-фельдфебель Авинов. – Сквозняков щелкнул пальцами, и надроченный министр мигом очутился у микрофона.
Авинов долго пережевывал ослиными губами свою фразу и в конце концов выплюнул ее на всех присутствующих в зале:
– Присоединяюсь полностью… Его Величеством к сказанному. Наше министерство… прямой кишки… добилось значительного увеличения… – Слова заплетались в испуганных брылах Авинова и, путаясь, появлялись на божий свет каждое само по себе, вне смысловой очередности. – Приложу все силы… для страны… для дальнейшего расширения и углубления прямой кишки… и дружеских связей. Русская прямая кишка будет самой прямой в мире! – закончил твердо зазубренным лозунгом свое выступление сероречивый министр обороны.
Президент кинул Авинову кусочек сахару. Министр, проглотив сахар, с благодарностью посмотрел на Сквознякова и выкрикнул (правда, это было больше похоже на собачий лай) очередной заученный лозунг:
– Слава отцу всех русских мужчин!
– Слава! Слава! Вова! – закричали в зале.
Улыбающийся президент бросил министру обороны еще один кусочек сахару и указал ему привычным жестом на его место.
– Ну и наконец для заключительного слова вызывается министр без пиджака… – Сквозняков сделал небольшую паузу, дабы находящиеся в зале оценили его шутку, – Вадим Интернационалов.
На сцену из-за кулис выполз министр пропаганды. Его рожа еще больше опухла, а остекленевшие глаза окончательно потеряли всякую осмысленность. Дотащившись до микрофона, он, бормоча себе что-то под нос, начал шарить по карманам, видимо пытаясь обнаружить в одном из них заготовленный текст. Через пару минут, найдя искомый документ в дырявом носке, Интернационалов, с облегчительным выдохом, направленным из себя, с виноватой улыбкой, направленной в сторону президента, и с тупым взором, направленным в зал, предварительно постучав по микрофону несколько раз пальцем и три раза подув в него, начал свою шатающуюся речь:
– Угажаемые господа и дж… дж… джжжентельмены, на этом наша торж… торж… торжжжественная встреча заканчивается. Хочу еще раз от лица резидента, недавно избранного на очередной четырехягодичный срок, и всего правительства поздравить вас с всуплением в МЕРию. Надеемся, вы надолго запомните этот светло-голубой день вашего календаря, ознаменованный прослушиванием истерического мужского манифеста. Разрешите пригласить вас, угажаемые гости, на вечерний фуршет в Калигула-холл, где на ваш суд будет представлен доклад «Пушкин – солнце мужской поэзии», из которого вы узнаете об истинной ипостаси нашего великого предтечи, одного из буховных отцов Голубого Братства Российской Педерации. Докладчик – министр пропаганды Вадим Интер… наци… аналов… Я, что ли? – Министр озадаченно поморщил пропитый лоб, оторвал от бумажки свои, жаждущие дальнейшей заливки, буркала и с тоской посмотрел за кулисы, где его поджидала недопитая литровая подружка. Затем он вновь облокотил глаза на текст и еще раз прочитал про себя последнее предложение. – До свидания, – подавленным тоном выдавил из себя Интернационалов, неизвестно с кем попрощавшись: то ли с залом, то ли с обреченной на многочасовое одиночество беленькой литрушкой. – … этого Пушкина, – что-то невнятное пробурчал министр пропаганды и с осунувшимся взглядом покинул сцену.
Занавес опустился, и президент со сворой дрессированных собак исчез с глаз присутствующих. Свежие (я бы сказал – свежезамороженные) мерины, вяло обсуждая «Мужской манифест», начали потихоньку расходиться. Некоторые из них косили на меня свои, прокрадывающиеся под ширинку, взгляды, но я не обращал на них внимания.
– Майлавчик! – раздалось у меня за спиной.
Я обернулся и увидел каких-то двух пухлых вареников. Судя по их комплекции, одинаковым уродливым лицам и одинаковым мешковатым костюмам, это были однояйцевые братья-близнецы; разнили их только большие цветки продетые в петлички пиджаков: у одного был бордовый цветок, а у другого – малиновый.
– О дарлинг, пойдем со мной, я угощу тебя кокой, – взяв меня под правую руку, предложил один из них.
– Спасибо, но мне и своих кокков хватает, – отстраняя его руку, ответил я.
– Майлавчик, а не послать ли нам гонца в темную пещеру? – мучнисто улыбаясь и беря меня за левую руку, спросил другой.
– Какого гонца? – не понял я.
– Резвого всадника.
– Вы знаете, я не военный и не понимаю, о чем вы говорите. Подойдите к министру обороны, уверен, он вас поймет, – вежливо послал я бесстыжих георгинов и, оставив их увядать, пошел на выход.
Около выхода я заметил председателя, который сосредоточенно просеивал всех выходящих, как я догадался, в поисках меня. Завидев меня, он улыбнулся, приветливо помахал граблями и, облизываясь, начал продвигаться мне навстречу, протискиваясь сквозь толпу.
– А вот и я! – радостно доложил о прибытии председатель, хлопнув по своему обыкновению меня по плечу.
– Вижу, – ответил я и постарался придать себе изможденный вид, желая таким способом отвязаться от настырного поклонника.
Председатель взял меня под руку и повел в сторону комнаты «Только для кавалеров значка ГТО».
– Вы, я вижу, утомились, милый друг. Пойдемте, я уложу вас в постельку, и вы немного вздремнете, – заботливо шептал он мне в самое ухо.
Бесстыжая длань председателя уже переместилась мне на спину и плавно опускалась еще ниже, проникая под брюки. Мы подошли к двери, и рука председателя, временно покинувшая теплое общество моих ягодиц, начала целиться ключом в замочную скважину.
Но, видать, это был не его день: к нам подошел двухметровый гренадер в парадной пижаме морского лейб-офицера.
– Гражданин Назаров, – обратился он ко мне, – с вами желает познакомиться господин президент. Он приглашает вас к себе на аудиенцию.
Председатель моментом скис, и от него начало неприятно попахивать перебродившей бражкой; шаловливая ручонка, лишившись объекта поглаживаний, потеряла свою надобность и теперь бесполезно болталась вдоль туловища.
– Рад за вас, дорогой друг. Это большая честь, – неудачно сконструировав улыбчивую гримасу, сказал мне председатель и пошел вон.
– Гражданин Назаров, пройдемте, – сказал (или, скорее, приказал) убедительно-предупредительный офицер и приглашающим жестом руки указал в сторону сцены. Перед входом на сцену президентский телохранитель просветил меня своим придирчивым рентгеновским взглядом и, отмашкой квадратной головы, зажег зеленый сигнал светофора, разрешавший дальнейшее продвижение. Пройдя через сцену, мы очутились в тускло освещенном коридорчике. Здесь я увидел еще одного, стоящего на тумбочке, морского лейб-офицера, с ядерным рюкзачком за плечами. Сопровождающий меня офицер кодированным сигналом (для любопытных: два коротких звонка – два длинных – два коротких) позвонил в потайную дверь, и та через мгновение открылась. Военный кивком морских глаз приказал мне проследовать вовнутрь и, как только я вошел, прикрыл дверь.
В комнате было совсем темно и едва слышно звучала модная среди нынешнего истеблишмента колыбельная Михаила Глинки. В глубине комнаты я заметил свет и пошел на него. (Признаюсь честно – да думаю, что вы об этом догадываетесь, – я испытывал неимоверный мандраж, и лишь пришедшая в эти секунды на память любимая присказка Красной Шапочки «Волков бояться – к бабке не ходить» поддерживала меня на ватных ногах и подталкивала в спину.) Приблизившись, я увидел в центре светового голубоватого круга большой кожаный диван, на котором распластался президент. Сквозняков не сводил с меня вязкого взгляда, который неотвратимо засасывал мою волю, как трясина – неопытного ягодника. Я подошел еще ближе и поклонился. Сквозняков, все так же пристально глядя на меня, молча протянул свою руку, которую я, склонившись на одно колено, поцеловал. Президент жестом руки приказал мне сесть на пол и еще в течение нескольких минут визуально исследовал мое лицо. Я, разумеется, не решался заговорить первым и молча ждал дальнейших событий. Сквозняков после выступления переоделся и сейчас лежал на диване в японском шелковом халате с птицами, цветами и несколькими восходящими солнцами.
– А вы вблизи так же прекрасны, как и издали, – наконец прервал начинавшее пугать меня молчание Сквозняков. – Я вас сразу же приметил. Вы, скажу откровенно, приятно выделяетесь на фоне этой невыразительной одноцветной шушеры.
– У вас глаз, как оптический прицел, Кирилл Ардалионович, – немного подхалимничая, сказал я.
– Да уж, – президент резко поднялся с дивана и присел рядом со мной на пол, – полезное ископаемое от говна отличить сумею, – глядя прямо мне в глаза, заявил он.
Сквозняков пригнулся к моим дрожащим коленям и принюхался. Примерно через минуту он приподнял голову и посмотрел на меня с едва заметной улыбкой. Затем зашел ко мне за спину и обнюхал мои волосы. После этого, встав на четвереньки, он несколько раз обошел вокруг меня, неторопливо обнюхивая со всех сторон.
Закончив необычную процедуру, президент остановился передо мною, поднял руку, нежно коснулся ею моей щеки и загадочно улыбнулся. Когда он улыбнулся, кончик его носа приподнялся и ноздри заметно расширились, обнажив ярко-красную слизистую оболочку. В его внешности появилось что-то жестокое, кровожадное, и у меня возникло странное ощущение, будто передо мной находится хищный зверь.
– А вы недурно пахнете, – все так же загадочно улыбаясь, вполголоса произнес он.
– Я… я стараюсь за собой ухаживать, – испытывая определенный конфуз из-за необычного поведения президента, тихо ответил я.
– Я тоже… стараюсь, – сказал он с некой, как мне показалось, двусмысленностью, продолжая поглаживать мою щеку.
От его руки исходил какой-то диковинный аромат; в нем было что-то от животного.
– В наши дни это редкость, – завораживающим, гипнотическим тоном продолжил Сквозняков, смотря мне прямо в глаза, которые я время от времени, не выдерживая его хищного взгляда, отводил в сторону. – Вас зовут Андрей, вам двадцать девять лет и вы впервые в этом доме, – утвердительным тоном то ли спросил, то ли констатировал Сквозняков.
– Да. А как вы догадались?
– Запах, все можно узнать по запаху, – таинственно улыбаясь, ответил он.
Президент приподнялся, взял меня за руку и усадил рядом с собой на диван.
– В нашей партии, несмотря на ее привилегированное положение, довольно-таки мало красивых молодых людей, – все таким же неспешным обволакивающим тоном произнес Сквозняков. – Вы не знаете почему?
– Ну, наверно… – замялся я, опешив от неожиданного, проверяющего мою идеологическую зрелость, вопроса. – Наверно… молодежи свойственно в свои годы интересоваться другими, более значимыми на их взгляд, сторонами жизни: учебой, спортом, музыкой, ну и любовью, наконец.
– Вы думаете, мы не способны дать им все вами перечисленное, в особенности последнее? – лукаво улыбнулся президент.
– Так ведь еще мало кто знает о сложившейся новой политической обстановке и об истинной сущности вашей партии.
– И вы предполагаете, что когда молодежь узнает о сексуальной ориентации нашей партии, они все ринутся пополнять наши ряды?
– Ну, наверно… не все… – я окончательно растерялся от каверзных вопросов президента, сопровождаемых горгоническим, превращающим мозг в камень, взглядом, и не знал, что делать дальше: льстиво лгать, что он сразу заметил бы, или говорить правду, что могло бы навлечь его гнев.
– Вот видите, – нравоучительным тоном сказал Сквозняков. – Лучше молчите. Не надо мне врать, но и не надо говорить правду – я и без вас ее отлично знаю, – словно читая мои мысли, продолжил президент. – Я прекрасно отдаю себе отчет в том, что если все общество, особенно молодежь, узнает, чем мы занимаемся – контрреволюции не избежать. Поэтому я наложил запрет на распространение информации на периферию. Это провинциальное быдло, которому бесполезно что-либо объяснять, наверное, никогда не поймет радости мужской любви, в отличие, скажем, от столичной интеллектуальной публики, знающей все прелести этой любви не понаслышке. Конечно, все руководящие должности в федеральных субъектах занимают наши, мною лично проверенные, люди, – президент туманно улыбнулся, – но я дал команду пока ничего не менять и не будоражить общественное мнение сообщениями о свершившейся сексуальной революции. Разумеется, на местных студиях телевидения созданы многочисленные просветительские программы, которые исподволь подготавливают население нашей страны, и через прессу уже давно начата идеологическая обработка, но, я думаю, понадобится не один десяток лет, чтобы разъяснить забитому народу преимущества нашей новой гееполитики. А сейчас наш главный оплот здесь, – президент показал руками по сторонам, – в двух столицах, которые и при старых режимах славились приверженностью к гомосексуальной любви, и где мы можем с вами спокойно говорить, что думаем, и делать, что хотим.
Я безмолвно внимал словам президента, а тот, после небольшой паузы, прищурив глаза и посмотрев на мою реакцию на услышанное, сменил менторский тон на более непринужденный и сказал:
– Экзамен закончен – расслабься. Мне не нужны слишком умные любовники – ты мне подходишь.
Сквозняков поднялся с дивана, достал из шкафа небольшой хрустальный графинчик, налил в рюмки какой-то напиток темно-коричневого цвета и протянул одну из них мне. Мы молча, не чокаясь, выпили – это была настойка из целебных трав.
– И вообще, – иронично продолжил Сквозняков, пародируя сам себя, – мы привыкли в нашей свободной стране от слов сразу переходить к делу. – Сквозняков как будто сменил маску: его неподвижные змеиные глаза сбросили сдерживавшие их оковы и начали ползать по всему моему телу, проникая в самые интимные уголки. – Вы готовы отдать всего себя во имя процветания нашей любимой родины?
– Всегда готов! – отрапортовал я, удивляясь про себя мгновенному действию лекарственного препарата, который приятно разлился по всему телу, раскрепощая его.
Сквозняков провел своей бархатной немозолистой ладонью по моим расслабившимся коленям, а другой рукой взъерошил мои волосы.
– Спи, мой ангел, почивай, ясных глаз не открывай. Баю-баюшки-баю, баю-баюшки-баю, – вполголоса пропел Сквозняков, нежно поглаживая меня за шею. – Продолжи, – прекратив пение, неожиданно предложил он.
– Я… я, к сожалению, не знаю слов этой песни, – виновато улыбаясь, как не выучивший урок школьник, сказал я.
– Сразу видно, что ты не из нашего круга, – мягко, без тени упрека заметил президент. – Спой тогда любую колыбельную.
– Ну… это… Спят веселые игрушки, книжки спят. Одеяла и подушки ждут ребят. Ля-ля-ля-ля-ля…
– Это тонко подмечено, – с улыбкой сказал Сквозняков, нежно прикрыв ладонью мой рот.
Президент сбросил подушки и одеяло с дивана, взял меня за руку и увлек за собой на пол.
– Моя боеголовка готова к старту, – после нескольких минут ласк шепотом проговорил Сквозняков и начал медленно меня раздевать.
Сняв с меня всю одежду, он игриво проговорил:
– Андрюшка, Андрюшка, встань ко мне задом, к дивану передом.
Я, само собой, развернулся и встал, как он сказал. Президент скинул свой халат, прикоснулся холодными руками к моей спине и четко, по-военному, скомандовал:
– Внимание! Приготовиться всем службам! Даю обратный отсчет. Десять, девять, нагнись, восемь, семь, упрись руками, шесть, пять, ноги на ширину плеч, четыре, три, глубокий выдох, два, один, ноль. Пуск!
…Я не стану описывать подробности своей близости с президентом – разумеется, не из-за того, что я боюсь разгласить государственную тайну, нет, поверьте, совсем не из-за этого. Просто в этой близости не было ничего такого интересного (по крайней мере, для меня), что могло бы удостоится быть изложенным на страницах серьезной книги. (Кого интересуют обстоятельные детали сексуального контакта двух мужчин, рекомендую прочитать книги Эдуарда Лимонова «Это я – Эдичка» и Уильяма Берроуза «Мягкая машина».) Пожалуй, единственное, что мне хотелось бы сообщить наиболее любопытным читателям – это то, что президент, на мое счастье, пользуется предохраняющими средствами.
А сейчас – короткая реклама от моих спонсоров.
«– В последнее время, из-за боязни заразиться СПИДом, я стал очень придирчиво относиться к своим сексуальным партнерам. И теперь мне, к великому сожалению, приходится избегать многих старых друзей. Моя жизнь стала серой и невыразительной.
– Приобретайте резиновые изделия сызасранского шинно-бетонного завода. Надев наш презерватив, вы забудете не только об опасности, но и обо всем другом на свете! Вы забудете все, но минуты, проведенные в нашем изделии, будете помнить вечно!»
Когда мы оба привели себя в порядок и оделись, Сквозняков сказал мне:
– Приходи завтра утром в президентский дворец. Скажешь охране пароль: «Сладка ягодка – в лукошко полковника, вонюча какашка – в глотку раскольника», и тебя проведут в мои апартаменты. Запомнил?
Я кивнул головой.
– Повтори.
– «Сладка ягодка – в лукошко полковника, вонюча какашка – в глотку раскольника». Какие, однако, мудреные стопы – какой-то бутерброд хорея с амфибрахием, да еще обмазанный снизу дактилем.
– Так надо – чтобы никто ключ не подобрал. Это трехфазные цербереты, мне их Чернопирский сочиняет. И смотри не перепутай ударения с окончаниями, а то мои херувимы сначала высекут, в подвал кинут и только потом разбираться будут. И запомни не только это! – Сквозняков угрожающе показал мне палец. – Если решишь смыться – не обижайся потом. Мои педиатры из ФСБ и МВД так натасканы, что мигом отыщут и приволокут! Заруби это себе на смазливом носу.
– Да что вы, Кирилл Ардалионович, у меня и в мыслях не было, – попытался оправдаться я.
– Ну смотри, Андрюша, не опогань доверие президента.
Сквозняков подошел к зеркалу и стал натягивать маску государственного мужа.
– Кирилл Ардалионович, – решился я на щекотливый вопрос.
– Ну?
– А почему вы так и не кончили?
– Я люблю кончать в сортире, – серьезно, без тени смущения на новом лице ответил он.
Сквозняков отошел от зеркала и встал передо мной. Окинув меня строгим боцманским взглядом, он заботливо поправил на мне галстук и пригладил рукою мои волосы.
– Jetzt bist du ein Mann!* – торжественно произнес он.
– Извините, я не понял.
– Ну ладно, пойдем, – улыбнувшись краешком губ, негромко сказал Сквозняков. – Познакомлю тебя с моим главным анал-итиком.
*Jetzt bist du ein Mann! – Теперь ты мужчина! (нем.)
Он мягко подтолкнул меня за плечо, и мы вышли из комнаты. Около дверей преданно дежурил морской цербер, что привел меня на стыковку, а чуть поодаль – другой, с рюкзачком. Президент, не обращая внимания на своих гридинов, быстрым шагом вышел на сцену и затем спустился в зал; я едва успевал за ним, с трудом передвигая свербящую среднюю часть тела. (Я предвижу ехидные ухмылочки некоторых несознательных читателей – смейтесь-смейтесь, но твердо знайте, что, если кто-то вовремя не разоблачит этого зарвавшегося властителя народных ягодиц, в ближайшие годы он доберется и до ваших туго соображающих ленивых задниц. Поэтому сегодня, желая хоть немного приоткрыть ваши сонные глаза и прикрыть ваши пышные булочки, я добровольно пошел на это соитие. Не испытывая ни малейшего удовольствия от анального коитуса, как кому-то могло показаться, я пожертвовал своим телом, чтобы, как я уже говорил ранее, выказать изнутри новые политические реалии. И все это ради вас, ради вашего просвещения, уважаемые читатели. Надеюсь, вы по достоинству оцените мой геройский поступок и воздадите мне бурными, а главное, чувственными аплодисментами по окончании чтения книги… Хотя, если быть до конца откровенным, у меня и выбора-то никакого не было – лицедей кликнул бы своих гоблинов, и все было бы то же самое, но гораздо больнее, и с неясными последствиями. А так и я остался… почти цел, и вы получили веское доказательство безоблыжности моих слов о гомосексуальности президента.)
Сквозняков дважды свистнул, и к нам подбежал стареющий, но старающийся выглядеть моложе мужчина. Вид у него был как у западного кутерье: крашенные клочьями волосы, бегающие галопом глазки, небрежный рваненький свитер и, естественно, потертые с дырами джинсы.
– Познакомьтесь. Это мой главный анал-итик Глеб Чернопирский, доктор искусства введения, – указал президент на подбежавшего. – А это, – Сквозняков ткнул пальцем мне в грудь и многозначительно взглянул на своего анал-итика, – мой новый фаворит – Андрей.
Чернопирский, тщательно анализируя мое внешнее и внутреннее состояние, внимательно посмотрел на меня: лицо-калькулятор добросовестно подсчитывало, сколько лишних долей процента в президентский рейтинг может привнести мой молодой облик. Получив, по всей видимости, положительный результат, он кивнул головой президенту и протянул мне свою руку. После рукопожатия он обратился к президенту:
– Кирилл Ардалионович, корреспондент телекомпании Йо-Ма-Йо хочет взять у вас интервью, которое было запланировано еще часом ранее, а уже через двадцать минут должно состояться заседание педсовета…
– Что же вы раньше не напомнили, – недовольно выговорил Сквозняков. – Нехорошо заставлять ждать наших японских друзей.
– Но вы же были заняты с … – Чернопирский глазами указал на меня.
– Ну ладно, – оборвал его президент, – запускай самураев, а педсовет подождет. А ты, Андрюша, – обратился он уже ко мне, – можешь идти, не буду тебя больше задерживать, но, пожалуйста, не забывай, что я тебе сказал. У меня руки тоже длинные, – акцентировав на слове «тоже», с сардонической улыбкой на тонких губах чекистской маски, закончил Сквозняков.
– Не хотите ли яблочек, Ваше Величество? – спросил подошедший официант с подносом в руке.
– Что это? Сырые? – Сквозняков с отвращением посмотрел на поднос.
– Свежие-с, Ваше Величество, только что с дерева, – залебезил официант.
– Отдайте свиньям, пусть они жрут сырые яблоки. Пора бы уже запомнить, что я предпочитаю – моченые.
Незадачливый официант как ошпаренный бросился искать ближайший свинарник, а президент, похлопав меня на прощание по ланитам, отошел к установленной декорации с логотипом своей партии и перечнем эксклюзивных спонсоров. К Сквознякову, моментально натянувшему новую маску – рачительного государственного мужа, подвели двух блондинистых японцев, одного с камерой, а другого с микрофоном. Они начали о чем-то мило беседовать, но этого я уже не слышал, так как вышел из зала. (Включите телевизор и сами послушайте – во всех интервью говорится об одном и том же, а вернее, ни о чем.) Но перед тем как выйти, я все же успел заметить, что отошедший в сторону Чернопирский достал из джинсов бумажный портрет президента и миниатюрную металлическую баночку, скрутил Сквознякова в трубочку, высыпал из баночки на внешнюю сторону ладони щепотку белого порошка, всосал носом через президента эту байду в себя, затем раскрутил президента, засунул его и баночку обратно в джинсы и, шмыгая своим переходником, вернулся к президенту.
Тюбик, писавший Сквознякова-Аполлона с увеличенными ушами, уже ушел. Немного поглазев на приукрашенную копию президента, или, это будет точнее, на обезображенную копию Аполлона, я понуро поплелся сам не зная куда, стараясь совладать с тяжелыми мыслями, завладевшими моей головой. Настроение у меня было, мягко говоря, невеселое (сами понимаете – переживал потерю задней целомудренности, что, согласитесь, не каждый день происходит). В эти пасмурные минуты мне на память пришла историческая параллель из далекого прошлого. Я припомнил фразу плененного античного полководца Марка Атилия Регула, пропущенного через пару-тройку эскадронов карфагенян. После каждого насильственного соития, которое кончалось требованием выдать план генерального наступления римской армии, этот стойкий воин выговаривал лишь одно: «Errare humanum est», что в переводе с латинского означает: «Один раз – не пидарас». Правда, эта гениальная формулировка меня мало согревала, так как я знал, чем это в конце концов обернулось для несговорчивого героя, несмотря даже на его последующую реабилитацию и посмертный возврат целомудренности. (Вы мне можете попенять, мол, что ж ты, приятель, приуныл, ведь еще совсем недавно ты так красиво разглагольствовал о своей добровольной жертве и обещал пожертвовать в том числе и своим телом, если это понадобиться для достижения истины. Но знаете, что я хочу вам сказать: слова – это слова, даже такие складные, как у меня, а жертва – это жертва, и между этими понятиями огромная пропасть. У нас все готовы на словах принести себя в жертву, будучи на 101% уверенными, что это не потребуется, но если вдруг, по какому-то невероятному стечению обстоятельств, приходится совершить эту жертву, то многие задумываются: а стоило ли оно того?)
Думая о ратном подвиге замученного древнего римлянина и примеряя его оптимистическую фразу на себя, я зашел в буфет, расположенный напротив янтарного зала. Время было около двух часов, поэтому в буфете почти никого не было: обед прошел, а ужином еще не пахло. Решив хоть немного подсластить горькую смурь, я взял кремовый фаллос «Достояние республики», одну булочку с вареньем «Сахарные ягодицы», черный кофе и сел за столик, расположенный близ телевизора. Из экрана торчала краснобайская морда главного анал-итика и гнусавым монотонным голоском наводила тень на плетень:
– …Прежде чем внедрить новое предложение в нашу программу, надо все тщательным образом проанализировать, рассмотреть параметры предлагаемого предложения, измерить глубину имеющейся программы, и, разумеется, не следует спешить, ибо новые предложения нужно вводить постепенно, желательно сопровождая их промышленными или природными увлажняющими разработками, предварительно изучив при этом негативную возможность проникновения нежелательных вирусов. Безусловно, никоим образом не стоит забывать об испытанных на практике превентивных мерах, которые смогли бы защитить нашу программу. Не стоит отрицать и того, что в нашей программе еще есть некоторые узкие места, но с помощью свежих идей наших энергичных молодых членов, думаю, нам удастся их расширить…
Полагаю, дальше пересказывать бесполезно: все равно никто не поймет, о чем говорил Чернопирский – то ли о государственной программе, то ли о своей задней раме, то ли еще о чем-то. Скольких анал-нытиков знаю – все говорят такими вычурными выражениями, что неподготовленный слушатель просто не понимает, что, собственно, имел в виду оный выступающий. При этом нытики выстраивают такое умное лицо и так искренне удивляются, если вдруг кто-то, не поняв их витиебоны, просит разъяснить некоторые положения, что простому человеку не остается иного, как считать себя непроходимым тупицей. А этот выступающий доктор искусства введения пользовался наибольшим авторитетом среди себе подобных: он так умел ввести и вывести, что рядовые граждане, даже абсолютно не соображая, что это было, заражались вирусом всемерного одобрения любых действий президента. Конечно же, иногда попадались и весьма чувствительные экземпляры, которые понимали, что их тело подверглось обработке, и которые протестовали против насильственной коллективизации суждений, так они громогласно объявлялись животными сепаратистами и сажались в клетки; впрочем, таких чувствительных единицы, и они уже почти все давно переловлены.
Вскоре хитрожопая рожа доктора искусства введения, исполнив свою грязную миссию, ретировалась, и на ее место заступил волосасто-брыластый тупырь с криминальными новостями.
– …Ну а теперь вести из зала суда. Сегодня должен быть оглашен приговор по делу гетеросексуальных извращений бывшего министра юстиции Кузнецова. И вот только что мне в студию пришло срочное сообщение агентства «Интерфак»: в соответствии со статьей 121 Уголовного кодекса Российской Федерации Кузнецову назначено наказание в виде двух лет возлежания под стражей с полной кастрацией. По словам адвокатов Кузнецова, их подзащитный намерен обратиться с ходатайством к президенту и попросить его о замене стражи, которая, по мнению Кузнецова, проявляет чрезмерную активность…
Медленно пережевывая, я перешел от фаллоса к ягодицам; в телевизоре же криминального тупыря сменила напудренная попка с широкораздвинутой улыбкой.
– …Я расскажу вам, дорогие мои, о культурных событиях в нашей стране. Сегодня в Большом театре состоится долгожданная премьера балета «Лебединое озеро» в оригинальной постановке Виктора Романюка. Все балетные партии исполнят артисты-мужчины. По словам знаменитого режиссера, он вернулся к первой, авторской, редакции Чайковского, полностью искаженной после смерти великого композитора. Не надо забывать, пояснил Романюк в эксклюзивном интервью нашей телекомпании, что лебедь – животное мужского рода, и балет задумывался русским классиком как чисто мужское представление. И это, дополнил знаменитый режиссер, с его профессиональной точки зрения гораздо естественней и, конечно же, эстетичней, конец цитаты. Это все, что я хотел сказать вам сегодня. До свидания, дорогие телезрители. Желаю вам большого!
Розовая задница культ-уролога исчезла с экрана телевизора, а я, расправившись с сахарными ягодицами, вышел из-за стола.
Подкрепившись, я отбросил в сторону хандру и изыскал в организме резервы бодрого расположения духа. Я обещал вам, уважаемые читатели, осветить весь спектр политических партий, и я это сделаю, несмотря ни на что.
(из повести «Колыбельная для сивого мерина»)
