Мне восемнадцать лет. Я лежу на спине в своей постели, укрытая одеялом, и наблюдаю в окне картину, которую я вижу каждое утро. В принципе, ничего особенного. Четырехэтажный дом бледно-бледно-розового цвета, крыша из оцинкованного железа, которая принимает в зависимости от освещения любые оттенки, и кусок неба. Я вижу только последние три этажа дома, который частично закрывает большая липа темно-зеленого цвета. Из-за дома выглядывает макушка старой березы, и ветер расскачивает во все стороны ее ветви, тогда как липа по эту сторону дома остается совершенно неподвижной. Это мерное качание березы и нежное, почти неземное сочетание цветов зовут меня вылететь наружу, что я и проделываю почти каждое утро.
Сейчас солнце за тучей, но крыша отражает синий небосвод, и я сливаюсь с этой синевой и сочиняю стихи:
Серое небо, синяя крыша,
Ветер качает все тише и тише
Старой березы тонкие ветки,
Вылети, вылети птица из клетки!
Но вот выглянуло солнце, и теперь туча за домом становится синего цвета, крыша серой. О, как люблю я эту картину! И я продолжаю:
Синее небо, серая крыша,
Ветер становится тише и тише.
Старая липа, розовый дом.
О, как хочу оказаться я в нем.
И вот я уже лечу и приземляюсь прямо на крышу. Но сидеть на крыше, господа, не самое интересное занятие. Теперь надо проникнуть в дом…
И вдруг я слышу душераздирающий крик. Кто-то зовет меня по имени. Если тебя кто-то зовет, то ты уже не можешь воспротивиться. Ты стремительно летишь прямо на зов.
Я возвращаюсь к своему окну и вижу такую картину. Мое тело, совершенно голое, распластано на кровати. Над ним хлопочут три тетки, одна из которых моя мать, и кричат:
- Она не дышит! Она не дышит! Она умерла!
Я зависла у окна и не могу проникнуть дальше. Их беспокойство и страх создают на пути к телу сплошную непроницаемую стену. Им не позволено видеть, как я снова вхожу в тело и оживляю его. Это закон. Если бы я нарушила закон, то все три сразу бы скончались от страха. Поэтому я вынуждена ждать, когда они уйдут.
Я все жду и наблюдаю их бестолковость. От моего тела ко мне струится светлый поток. Это мои воспоминания. Они свистят через меня и выстраиваются сзади в виде панорамы моей жизни. Если я оглянусь, то эта панорама затянет меня, и тогда я уже никогда не смогу вернуться в свое тело. Поэтому я продолжаю следить за действиями теток.
- Кто-нибудь! Сделайте ей искусственное дыхание! Вызовите скорую! – истошно кричит моя мать. Но никто не знает, как это делается. Почему они не догадываются укрыть меня? Ведь, голое тело охлаждается! Сейчас кончится поток воспоминаний и я умру. Одна из теток исчезает, но две еще остаются у постели. Надо как-то прогнать их.
- Нашатырный спирт! – что есть силы кричу я. Конечно, они меня не слышат, но одна из теток подхватывает:
- Нашатырный спирт!
Я прекрасно знаю, что в нашей квартире нет нашатырного спирта. Но тетки страшно перепуганы и, как безумные, убегают искать то, чего нет. Я ловлю момент и юркаю в свое тело. Дикая боль, которой никогда не бывает при нормальном возвращении. Одеваю ночную рубашку и выхожу из комнаты.
Там я сразу же сталкиваюсь с матерью.
- Что с тобой? – кричит она. – Что ты делала?
- Трахалась сама с собой! – грубо отвечаю я. – Я же предупреждала, чтобы в мою комнату никто не входил.
- Но тебя позвонили по телефону. Я тебя звала, но ты не слышала. Я вошла и увидела, что ты лежишь как мертвая…
Я прошла на кухню и увидела лежащую на столе снятую телефонную трубку. Тело только начинало отходить и меня дико трясло. Я схватила трубку:
- Слушаю.
- Куда вы пропали! – раздался голос из трубки (это была скорая). – Диктуйте скорее адрес! Что там с вашей покойницей!
- Покойница у телефона.
Короткие гудки.
- Тфу! – ругаюсь я. – Своим страхом они чуть меня не убили.
