Следующую историю мне рассказал один из приятелей за бутылкой. Звали его Валера, ему сейчас тридцать пять, прилично зарабатывает, семейный человек. А тогда ему было едва ли двадцать с хвостиком. После n-ой стопки зашел разговор о полетах. И вот что он мне поведал.
Мне тогда четырнадцать только исполнилось, совсем еще сопляк, но опыта заграничных поездок было уже не занимать. Родители, дай Бог им здоровья, старались постоянно вывозить меня из страны, поэтому я не только на каникулах, но и на любых праздниках, когда было больше трех выходных дней, улетал из России в неведомое. Сначала меня это, конечно, интересовало, но после того, как мы объездили почти всю центральную Европу, Скандинавию и побывали в Америке, стало скучновато. И тогда-то родители, вовремя заметив перемену моего настроения, придумали новый ход. Они стали отправлять меня в кампусы. Естественно, я хватался за возможность уехать обеими руками, так как в подобном лагере я был свободен от родительского надзора. Но это так, предисловие. И вот, мне четырнадцать, большой аэробус, со мной только мама, обещавшая, что улетит первым же рейсом обратно, и рюкзак с пожитками. Мы садимся на свои места. Летели в Англию. Мама рядом с проходом, я посередине, а у окна сидит девочка, лет шестнадцати, как сейчас помню, все лицо в веснушках, смешные круглые очки и английский журнал в руках. Мне она тогда показалась жутко взрослой. И тем больше было мое удивление, когда девочка представилась Лизой, спросила мое имя и поинтересовалась целью моего визита в Лондон. Я объясняю, что лечу вовсе не в столицу, а в кампус в пригороде. И так, потихоньку, мы начинаем вполне непринужденно болтать. Все идет гладко, пока не объявляют время обеда. Тут я замечаю, что спинка впередистоящего кресла уж слишком сильно откинута, и мне сложно даже открыть откидной столик, не говоря уже о том, чтобы есть с него. Впереди сидят какие-то англичане. Я обращаюсь за советом к маме, которая, не колеблясь, предлагает мне попросить мужчину убрать спинку. И тут-то меня охватывает чувство своей полной языковой бездарности, и я так и продолжаю сидеть на месте. Вдруг Лиза резко вдвигается между креслами и, глядя прямо в глаза безмятежно отдыхающему англичанину, безапелляционным тоном требует, чтобы он поднял спинку кресла. Мужчина тут же соглашается. Я, естественно, рассыпаюсь в благодарностях, сгорая в то же время от стыда. В том возрасте я казался себе уже очень взрослым, а тут пришлось почувствовать себя сущим ребенком. Кем, впрочем, я и являлся. Но после обеда, когда Лиза уснула и опустила свою голову мне на плечо, я почувствовал себя настоящим мужчиной. В этом, наверное, и смысл жизни. Женщины все делают за нас, но при этом позволяют нам чувствовать себя мужчинами.
