Скажу сразу – я панически боюсь собак. Не просто как-то так боюсь, слегка, а основательно, до дрожи в ногах. Если на моем пути возникает собака, вызывающая сомнения (а это почти все поголовье), то я готова обойти квартал, чтобы с ней не встретиться. Размер и порода зверя значения не имеют. Это у меня очень давно - как себя помню. Я пыталась анализировать, откуда такая боязнь и нашла одно лишь объяснение – в детстве мама грозилась отдать меня в случае неповиновения не бабе Яге, не Бармалею, а именно бешеным собакам.
Исключительно по этой причине, когда ее муж, ставший мне приемным отцом, снял дачу в Лосево на лето, и там оказалась некая собака, меня повезли с ней знакомиться. Я тогда училась в четвертом классе, у меня имелся двухлетний брат Денис, а у него - своя персональная бабушка – баба Катя. Она была матерью его отца, неприветливая строгая женщина, которая терпела меня по необходимости. Вот именно таким составом, втроем, нам и предстояло провести лето на какой-то неведомой даче, про которую я знала главное – там была собака.
Мы долго шли с отцом по проселочной дороге, мимо нас проплывали дачи, погруженные в пышную растительность, и, наконец, показался дом, опоясанный веселеньким зеленым забором, который выглядел, однако, странновато. Видно было, что все дощечки в нем кто-то долго и упорно грыз. Пока я раздумывала, отчего бы это, на двор выбежало чудовище и со страшным ревом стало бросаться на забор. Оно грызло его, пытаясь добраться до нас, и я в страхе отшатнулась, подумав, кто же здесь может жить, и как этот кто-то вообще уцелел.
- Нам сюда, - сказа отец, подтвердив тем самым самые страшные мои предположения.
На крыльцо вышла очень толстая женщина и позвала собаку. Пес, став спокойным и добродушным, радостно побежал к ней. Только теперь я смогла как следует рассмотреть этого зверя. Довольно крупный боксер белого цвета с рыжим круглым пятном на спине и рыжей же головой показался мне великаном. Особенно впечатляла его морда, огромная, с непременной слюной на губах. Мне тогда было одиннадцать лет, и я была уверена, что это от бешенства.
Мы зашли в дом и стали пить чай. Шел какой-то разговор об условиях проживания, оплате и прочем, но я ничего этого не слышала, мысли мои были заняты другим – где-то под столом лежало и шумно дышало чудовище. Я слышала и даже ощущала только его. Вскоре наступила развязка. Зверюга почему-то прониклась ко мне теплотой и любовью, встала и доверчиво положила свою страшную слюнявую морду мне на колени. Это решило все. Со страшным криком я вылетела из комнаты и уже никто не смог меня уговорить переступить ее порог. Так разговор закончился сам собой, но, не смотря на мое несогласие, они ударили по рукам, и отец за дачу заплатил.
С бабой Катей мне уже доводилось жить летом, правда, тогда без Деньки. Это было на даче в Шелково, даже не знаю, где это, Дениска тогда только родился, с ним остались родители, а нас отправили туда. Здесь я, доселе не видевшая никаких зверей кроме кошек и собак, впервые близко столкнулась с коровами, овцами, поросятами и прочей деревенской живностью.
Поросенка я боялась – за оградой ворочалось что-то огромное, грязное, дурно пахнущее, издающее какие-то неприличные звуки. Я все думала, что оно вырвется на волю и съест меня. Я боялась бы и всех остальных, но была поставлена в безвыходное положение – туалет находился в местности, где по ночам были коровы и овцы. Я шла в темноте по мосткам, коровы поднимали головы и смотрели на меня, медленно жуя, а овцы, сбившись в кучу, глядели в мою сторону, и глаза у них отливали сине-зеленым светом. Я шла мимо них, уговаривая себя, что это домашние животные, безобидные и ничего плохого они мне не сделают. Позже я привыкла и даже выгоняла коров на дорогу, где их забирал пастух, чтобы идти на пастбище.
Баба Катя тогда меня не напрягала, я была предоставлена самой себе, проводила почти все время на улице, где гуляла с Ленкой – хозяйской дочкой. Жизнь в то время казалась мне интересной, было много нового. Однажды я видела, как курице отрубили голову, и она бегала по двору. Ужас, который я испытала, передать невозможно, но сейчас я понимаю – это был полезный опыт. Еще я была поражена тем, что из банки, в которой кто-то плавает, все пьют какую-то желтую жидкость и называют это грибом. Мне говорили, что этот кто-то живой, и я сильно подозревала, что желтенькая водичка – продукт его жизнедеятельности. Все лето я боялась это попробовать, потом решилась – и поняла, что ничего не потеряла, пусть себе пьют, что хотят.
Однажды я сильно отравилась. Мы с Ленкой пошли на колхозное поле, где рос горох и наелись до отвала. Домой я еле вернулась – так сильно болел живот. Меня тошнило, казалось, что сейчас потеряю сознание. Что меня удивило – баба Катя не ругалась, а только уложила меня в постель и стала отпаивать горячим чаем. Это питье вызывало новые приступы тошноты, но она упорно продолжала поить меня, добиваясь того, чтобы организм полностью очистился. До сих пор считаю, что она спасла мне жизнь, хотя вкус грузинского чая первого сорта определю с завязанными глазами, руками и не знаю чем еще. Он до того врезался мне в память, что я и сейчас не люблю чай, даже хороший.
Теперь мы жили в Лосево, на даче с собакой, а баба Катя изменилась до неузнаваемости, смыслом ее жизни стал маленький Денька, и все подчинялось только его интересам. Еще мне пришлось привыкать к ее образу жизни и питания.
Утром мне полагались три блина и чашка какао. Никаких отступлений не допускалась – ни блинка тебе дополнительного, ни полчашечки напитка. А я-то расту, мне же есть хочется! Но это никого не волновало, и тогда я бежала в сад и жадно ела соседскую смородину с веток, которые перегнулись на наш участок и являлись в моем представлении уже нашими. Хозяйские фрукты-овощи запрещалось трогать категорически.
То ли дело у бабушки Тони! Она испечет пирог с капустой, накроет его чистой тканью, даст полежать, но недолго, он еще не успевал остыть. Мы доставали трехлитровую банку молока и съедали за один присест по меньшей мере полпирога, а если я хотела добавки – пожалуйста, пирог-то на столе. У бабы Кати все не так. Как только трапеза закончена, тут же все убирается со стола и, хоть умри, до следующей еды ни одного кусочка. А потом дадут обед, строго регламентированный, с отмеренными порциями. Тоска зеленая!
Зато у меня была своя тайна.
Каждый день я отправлялась по шоссе за молоком. Путь был не ближний – два километра, но мне нравилось эта трудовая повинность, потому что возникало ощущение некоторой свободы, передо мной открывался весь большой мир.
Я приходила на поле, где паслись коровы, и добродушная молодая доярка наливала мне еще парного молока в двухлитровый пластмассовый бидончик, который я приносила с собой. Она всегда наливала до самого края, и казалось, что еще чуть-чуть - и прольется. Я расплачивалась и отправлялась в обратный путь, зная, что он будет теперь гораздо приятней. Потихоньку, маленькими глотками, я отпивала молоко, строго следя за его уровнем. Когда он достигал плечиков бидона – это был сигнал, что на сегодня все, молоко больше пить нельзя. Я приносила его бабе Кате, она ставила его в холодильник, чтобы завтра сварить кашу Деньке, а нам с ней - какао.
Мы жили на втором этаже, и вечером к нам по почти вертикальной лестнице поднималась хозяйка Клавдия Кондратьевна. У нее было что-то с ногами, передвигалась она тяжело, и было видно, что этот подъем дается ей с неимоверным трудом. Мы с ней и с бабой Катей садились за стол и начинали пить чай. Велись какие-то разговоры в основном ни о чем, так, повседневные, но все ждали главного. А главное в этом визите были карты. Со стола все убиралось, потому что для “Улитки” требовалось много пространства, начиналась игра, и я забывала все на свете. У нашей хозяйки был потрясающий юмор, мне нравилось слушать ее, я все пыталась понять, как она так строит фразу, что получается смешно, приходила от нее в полное восхищение и эти вечера просто обожала.
Баба Катя чувства юмора была лишена начисто, но в нужном месте реагировала правильно. Она вообще была неинтересной – скупая на эмоции, очень строгая ко мне (ну, это естественно), она безответно любила Деньку и позволяла ему буквально все. У меня были некоторые ограничения, но в основном разрешалось делать то, что я хочу. А хотела я гулять в саду.
Диковинное место необъятных размеров скоро сделалось моим владением, моим царством. Надо было очень быстро и очень тихо спуститься по лестнице, неслышно пройти мимо комнаты, где спало чудовище, быстро пройти через двор и, открыв калитку, оказаться в другом мире, куда вход собаке Баскервилей был запрещен.
Клавдия Кондратьевна в прошлом работала в цирке, получила там какую-то травму, обрекшую ее на затрудненное хождение, и как цирковой работник – дачу с огромным садом. Сад этот был необычен еще тем, что в нем в разных местах находились клетки. Хозяйка рассказывала, что раньше там жили обезьяны и медведи, но после того, как один из них снял скальп с женщины, ей держать животных запретили, а скандал едва удалось замять. Женщина решила покормить медведя, и подошла прямо к колышку, к которому тот был привязан. Вроде бы неповоротливый и косолапый, он оказался очень проворным и подошел к ней сзади. Помочь не успели.
Клетки заржавели, они странно смотрелись в местности, буйно заросшей травой и кустами, я подходила к ним, смотрела внутрь и представляла, как по настилу бродит зверь. Воображение работало, и сердце замирало от близости опасности.
Сад был громадный и очень запущенный. Это придавало ему необыкновенное очарование, природа казалась первозданной и прекрасной. Ровно посередине пролегала тропинка, которая уводила меня далеко вглубь, где и находились мои владения. В конце пути оказывалась маленькая полянка, где на двух деревьях был привязан гамак. Я могла часами лежать в этом гамаке, мечтала, о чем-то грезила, качалась, и небо качалось вместе со мной. Это было время безотчетного и бесконечного счастья, я жила одна в сказочном лесу, и никто не мог нарушить моего уединения.
По выходным приезжали родители, они привозили всякой еды, и в строгом рационе бабы Кати делались некоторые допущения. Тогда она пекла не просто блины, а уже с творогом, есть их можно было - сколько сможешь, праздник души, да и только! Но все хорошее когда-нибудь кончается, родители уезжали, а мне опять доставалась лишь порция, отмеренная бабой Катей, а не моим желанием.
Лосево расположено на Вуоксе, там находятся знаменитые пороги, где проводятся соревнования. Мы ходили смотреть на это захватывающее зрелище, нам нравились эти энергичные люди, преодолевающие стихию. Однажды мы стояли и смотрели, как в тихом месте один байдарочник выбирается из лодки. Все было ничего, пока он не показался полностью весь. У него не было одной ноги! Вот это да! Тут с двумя-то большинство переворачивается – пороги на Вуоксе очень коварные – а тут без ноги, как же это? Вот какие бывают люди!
Вуокса, как я это понимаю, не совсем река, а система озер, и там я научилась и полюбила ловить рыбу. Помимо своей бабушки у Деньки был еще и дед. Он работал, поэтому приезжал к нам на дачу только по выходным. У него была лодка-плоскодонка, и мы с ним провели много чудесных часов на озерах, качаясь на волнах. Дед слыл большим специалистом по ловле рыбы, и у него имелась масса всяческих приспособлений для этого дела. Баба Катя с вечера готовила ему кашу для прикармливания, а в мою задачу входило накопать червяков. Чуть свет мы отправлялись на озеро, и начиналась иная, прекрасная жизнь. Как здорово, насадив червяка на крючок, забросить удочку и ждать, когда осторожная рыба тронет приманку! Достанешь ее и рассматриваешь.
- Дедушка, это лещ?
- Подлещик.
Больше всего я ловила окуней, они хищники, заглатывают наживку моментально и сильно, просто дергай – и все, без всяких премудростей вываживания.
Мне нравилось на озере даже тогда, когда вообще никакого клева не было. Я могла часами сидеть и просто смотреть на воду, мне даже поплавок становился не так уж важен. Мы с дедом разговаривали очень мало, и я была благодарна ему за это, потому что слова могли отнять очарование у этих минут, когда ты был один на один с природой. Потом мы шли домой, а дальнейшая судьба улова – о ней я не помню.
Иногда к Клавдии Кондратьевне приезжала ее дочь с внучкой Светкой. Светка была маленькая, шести лет, мне с ней было неинтересно, а вот мама вызывала мой полный восторг. Вечерами я приходила к ним в комнату, мы сидели в полной темноте и сочиняли стихи. Она давала первую строчку, я должна была продолжить, потом опять она и так далее. Это были чудесные вечера. Она подарила мне книжку Джефри Триза о Древней Греции, которую я люблю до сих пор.
На следующий год мы опять поехали туда. Денька уже подрос, мог свободно ходить по двору, и что меня восхищало до крайности – он совершенно не боялся собаки. Когда пес стоял, его ужасная морда была на уровне Денькиного лица, но Деня только морщился от близости собаки, он был к ней равнодушен.
Когда мы приехали, я сразу же побежала в сад, гамак оказался на месте, все вернулось на круги своя. Я гуляла по такому знакомому саду, проводила рукой по решеткам клеток и сидела в железной беседке, где раньше жили обезьяны.
Потекли прекрасные летние дни, я часто лежала в гамаке, только мысли были немного другие. Я ведь тоже стала старше, и теперь властелином моих дум стал Юрка из нашего класса. Я качалась в гамаке и думала о том, как он красив, и как жаль, что такой тупой… И, похоже, я тоже ему нравлюсь… Мысли уплывали, унося меня за собой, подкрадывался сладкий сон, даря ощущение безмятежного детского счастья.
