Темно. Маленькую келью укутывает в свое черное одеяло мрак. Тусклый лунный свет, словно ушлый воришка, притаился где-то в углу, все ждет рассветного покаяния, когда мертвенная холодная голубизна его кожи сменится нездоровой желтизной северного солнца. Он ждет поддержки, и она приходит. Как гром раздается безобидное скрежетание спички о старую серую стенку. Маленький несмелый огонь освещает морщинистую руку, желтую от табачного дыма, испещренную мозолями и мелкими досадными порезами. Мрак не хочет уступать, он, словно застойная болотная вода, хранит тайну окружающего пространства и не позволяет свету проникнуть дальше кисти и запястья. Рука, похожая сейчас на мрачную лодку Харона с фонарем на носу, плывет по поверхности темноты куда-то вниз и влево. Пламя беспокойно вздрагивает, смущенно затухает, чтобы через секунду вновь радостно разгореться. Вот уже видна грубая поверхность стола, истерзанная миллионами трещин, заусенцев и кочек. Словно жестокая угрюмая равнина, встречает она корабль руки и спички и провожает его долгим неприятным взглядом из, кажется, бесконечной толщи своего тела. Лунный шалун замер в своем углу, с нетерпением ждет сближения со своим теплым, совершенно чужим, но все-таки братом. А кружок света, как тень в негативе, продолжает мерное и спокойное движение в выбранном направлении. Вот уже заметен тусклый металлический отблеск, а за ним и поверхность маленького железного подсвечника, залитая речками и ручьями парафина. Чуть выше начинает вырастать сгорбленное тело самой свечи. Возможно, когда-то она была белоснежной, словно платье невесты, или благородного цвета слоновой кости. Но многочисленные объятия прокуренной руки придали свече оттенок болезненной желтизны, как будто ее захватила неведомая лихорадка. И пациентка медленно сгорала под гнетом своего же тела.
Мерцающий огонек спички достиг, наконец, изломанного фитиля, который робко высовывался из мягкой плоти своей хозяйки. Но вот, отбросив свою вечную застенчивость, он зарделся добрым и немного наивным пламенем. Подобное пламя возжигают в сердцах рабов, выпуская их отдохнуть на огороженной территории. И пусть невольникам дан всего один час на сон, они все равно не спят и любуются чистым свободным небом. Так и фитиль, вознесшийся до небес своей огненной сущностью, прекрасно знает, что вскоре будет заботливо потушен мокрыми пальцами. Но это произойдет чуть позже, а пока неяркий оранжевый свет достиг, наконец, своего лунного собрата. И призрачный воришка, словно впитав в себя часть пламени свечи, окрасился в легкий оттенок зеленого. Будь хозяин кельи хоть чуть-чуть добрее, он бы непременно усмехнулся, заметив такую трогательную встречу двух братьев. Но вместо этого человек за столом лишь вздыхает и совершает неясные в темноте движения. Его рука, не так давно служившая палубой смелой спичке, теперь крепко упирается в поверхность стола, будто придавливает своей уверенной тяжестью легкомысленную поверхность. Слышно невнятное бормотание человека, затем пальцы возносятся куда-то вверх, чтобы вернуться с добычей в виде угла потрепанной книги. Свет выхватывает лишь край пожелтевших страниц, которые сами по себе впечатляют своей серьезностью и, несомненно, мудростью хранимого текста. Это не просто книга, нет! Это тот самый священный объект, который горделиво и благоговейно называют «фолиант». Все настоящие своды исторических событий, переводы Библии и темное наследие алхимиков непременно записывались в подобные сундуки слов. Можно живо представить себе черную кожу переплета, змеящиеся на обложке буквы, тисненные золотом, и, конечно, маленький серебряный замок, запирающий книгу от непосвященных. Впрочем, ничего этого выдумывать не надо, так как морщинистая рука вновь ненадолго исчезает во тьме, чтобы вернуться с огарком еще одной свечи. Два фитиля на миг соединяются, и вот уже младшая сестра медленно катит капли парафина по своему телу прямо над книгой. Света становится больше, и уже можно разглядеть обе руки, задернутые шторами серого хитона из грубой ткани. Указательный палец правой терпеливо гладит пространство между строчками, и, если прислушаться, можно услышать легкое бормотание читающего. Вполне возможно, что это даже не шепот, а шелестение мыслей в его голове. Так тянется время, правая рука плавно перемещается со страницы на страницу. Особенно осторожен человек при переворачивании листов. Он придерживает каждый, словно тонкий волос, и медленно переводит страницу из одной плоскости в другую. Такое ощущение, что читающий боится потревожить дух глубокой мудрости фолианта и, тем самым, разгневать его. Поэтому листы неслышно перемещаются справа налево, и все так же еле слышится невнятное бормотание. Сколько времени прошло в этих бесконечных процессах поглаживания и переворачивания? Вряд ли кто-нибудь сможет ответить на этот вопрос. Можно судить только по смене оттенка кожи маленького лунного шалуна в углу. Он несколько раз становился из зеленоватого зелено-серым, но были ли это рассветы или просто на луну наползала туча, никто не ответит. Единственным событием, вполне заслуживающим внимание за весь этот промежуток времени, была безвестная кончина малой свечи. Ее тело полностью превратилось в ручейки и речки, и черный фитиль, мигнув пару раз на прощание, сдался на милость окружающему мраку. Но, казалось, человек за столом не заметил этого досадного недоразумения и все так же продолжал свой скучный, но, видимо, необходимый путь сквозь мудрость пожелтевших страниц. Может быть, его глаза уже настолько привыкли к темноте, что он не нуждался больше, чем в одном источнике света. Но, скорее всего, причина была в другом. Если бы мы могли рассмотреть лицо читающего ровно в тот момент, когда погасла малая свеча, то непременно заметили бы в его глазах странный блеск, выражающий смесь удивления, удовлетворения и страха. Кажется, пришло время поподробнее рассказать об этом далеко незаурядном человеке.
