Штопор

Глава 1.

Блестящая стальная ручка угрюмо смотрит моими опухшими глазами. Кряхтение сопровождает процесс ее открытия, ноги мажут путь до стойки, задница привычно находит потертое сиденье, а рука складывается в знак победы.
-Два «Стандарта».
Бармен кивает и ставит только что протертый стакан на стойку. Эти жесты он точно позаимствовал у какого-нибудь кино-героя. Может быть, и я украл свои движения у Клинта Иствуда или Шона Коннери. Все так делают, стыдиться нечего. Хотя в моем случае, ситуация больше напоминает театр, нежели фильм. Из-за своей тишины и медлительности. Скрытые дешевыми париками, лысины актеров неизбежно поблескивают в лучах софитов. Однако, это может быть вовсе и не театр, а какой-нибудь арт-хаус. Или что-то из современных короткометражек про алкоголь и неизбежность. С кучей штампов и серых сюрпризов сюжета. С глупой смертью в конце.
Фирменная полупустая бутылка с железной насадкой-уточкой услужливо отбулькала мне сто грамм. Вздохнув, я выпил первую. Водка была хорошая, поэтому морщины на лице получились какие-то мелкие, будто специально поморщился, по привычке. Впрочем, так и было.
-Место свободно?
Сережка в левом ухе, обтягивающая майка, белозубая улыбка.
-Занято.
Сережка дернулась, майка покрылась ребрами складок, а улыбка замерзла.
-Кем же?
-Моим другом.
Сережка немного расслабилась, майка вычертила контуры накачанной груди, а улыбка растаяла.
-А может в его отсутствие я составлю вам компанию?
-Вряд ли. Он очень ревнивый.
Сережка блестит на прощание, майка разворачивается лопатками, а улыбка мне уже не видна. Ситуация медленно сбрасывает пелену своей абсурдности. Мои ночные путешествия наконец-то подбросили риф. Гей-бар. Неплохая завязка.
За второй стопкой я тянусь уже машинально. Буднично глотаю комок расплавленного железа. Выдыхаю. Я ем лимон.
-Что-нибудь еще?
Подозрительно кошусь на бармена. Но он твердолоб, суров и доброжелателен. Идеальный работник.
-Да. «Отвертку» и «Ред Вудс».
-«Ред Вудс» сами сделаете?
-Да. Только полотенце дайте.
Снова пухлый кивок.
Откручиваю первый мозговой шуруп водкой с апельсиновым соком. Сознание потихоньку начинает воспринимать окружающую действительность. Сначала появляются цвета, потом стыдливо заходит слух, ну а обоняние как всегда опаздывает и, запыхавшись, запрыгивает в последний вагон. Но я не злюсь, нет! Мне приятно чувствовать процесс воскрешения моих ощущений. Терпеливо дожидаюсь осязания, ну а когда даже вкус залезает через балкон цитрусовой жидкостью, я понимаю, что все в порядке. Вечер начался удачно.
«Красный лес» мне все же приготовил бармен. Вдохнув и выпив бордово-зеленой жидкости, я откинулся на барную стойку и начал наблюдать. Из доалкогольного сумрака помещения теперь вычертили себя небольшие деревянные столики с такими же стульями. Уютно и со вкусом. Почти не похоже на стандартные декорации из дорогих сериалов. Мысли закусывали узду в направлении гомосексуальности и всего, что с ней связано, но для них сейчас было не время и уж точно не место. Мутно прошелестев глазами по поверхностям лиц, я определил своим непрофессиональным взглядом процент геев в клубе. Он оказался не так уж и велик, примерно шестьдесят. Но, скорее всего, это норма, а то и много. Хотя, кто может судить… Сейчас в московских клубах невозможно определить who is who исключительно по причине ненужности этого действия. Демократичная атмосфера царит в любом мало-мальски приличном заведении. Пускают кого угодно куда угодно. Кроме алкашей, конечно. К которым я и отношусь.
-Портвейн есть?
Показалось, что меня сейчас пнут по заднице, крикнут что-нибудь матерное вслед и с позором выкинут в лужу улиц и бордюров. Нет, просто резкий бросок жирного подбородка в сторону двери и цифры на чеке. Тяну из кармана голубую бумажку, кладу на стойку. По крайней мере купюра подходит месту. Аккуратно выливаю благодарную улыбку в суровое и доброжелательное лицо, обмениваю задницу на ноги, маятником колеблюсь до выхода, мутно гляжу в свои еще более опухшие глаза и выпадаю на улицу. Морозный воздух наводит резкости и чинит светофор на мысленной магистрали. Но сейчас мне нужнее час-пик. Поэтому рука змеей кусает внутренний карман пиджака, а пальцы осторожно приземляются на стальную поверхность фляжки. Цепляют ее фаланговыми захватами, тащат под блики неоновой вывески, жестко и грубо свинчивают крышку. Губы обнимают прохладное горлышко, и обжигающая жидкость втекает в рот. Сглатываю. Смаргиваю. Сморкаюсь. Стараюсь стать стройно. Но пространство продолжает вяло крутиться по спирали куда-то вверх. Наверно запой – это почти бесконечный процесс, при котором ты пьешь «еще», не протрезвев от «уже». И его конечность определяется тем, что эти циклы вычерчиваются как круги не в одной плоскости, а в разных, обладая лишь одной точкой соприкосновения. Геометрически, это напоминает штопор.

Глава 2.

Прогулки по улице – самое «частотное» в смысле ощущений действие. Нагромождение внешних и внутренних факторов цепляет за уши дужки своих разноцветных очков. Ночь или день, пьян ты или нет, удачлив или угрюм, выспался или трахался всю ночь и т.д. Лица встречных людей, постеры, вывески, магазины – в каждой прогулке есть что-то новое, непохожее. Чем-то улица похожа на градусник, только полоска не разделена надвое, а тянется бесконечной сплошной линией как снизу вверх, так и сверху вниз. И уже неважно, каким концом ты засунешь эту конструкцию подмышку.
Шаги давались с трудом, ну а удержание равновесия – вообще русская национальная забава. Асфальт настойчиво лез обниматься. Фары машин, блеск вычурных витрин, наушники, кеды, музыка из окна – симбиоз этих кусочков реальности так и норовил меня запутать. И в какой-то момент я понял, что хожу кругами по часовой стрелке, при том что каждый следующий круг немного шире предыдущего. А чтобы дойти до острия, надо круги сужать. Поэтому я повернул направо, где находилась какая-то стеклянная дверь ресторана, стыдливо звякнул колокольчиком и вошел.
Дорогое и модное кафе? Нет, всего лишь стильный ресторан. Барная стойка из темного клена, стойки винных бутылок и дорогих марок виски за ней – дальше мой глаз поворачиваться отказался. Бармен оказался вытертым взглядами холодным и сухим мужчиной лет пятидесяти. Его скуластое лицо и надменно подброшенные брови, казалось, не оставили мне ни единого шанса.
-Что вам угодно?
Я надеялся, что он добавит киношное «сэр», но этого не произошло. Тогда я заказал два виски. Привычка брать сразу две стопки поселилась в моем мозгу лишь пару месяцев назад. Потому что лень открывать рот и просить еще. Наверно, удвоение желаемого – главный принцип счастья. Заветные двести процентов, двадцать долларов, две тысячи персонал, «ахренеть, дайте две!» Это даже не удвоение, это дублирование какое-то. Не зарплату удваиваешь, а дублируешь то состояние эйфории, которое посетило тебя при получении честных и четких ста процентов.
Руки бармена ловко ухватили цилиндр бурой жидкости, опрокинули в рюмку несколько бурлящих всплесков и резко, не разлив ни капли, подвинули стакан ко мне. «Ровно пятьдесят» - определил я. Впрочем, как и он. Пришлось уронить виски в глотку без взбалтывания. Ирландский самогон проскрежетал по гландам подобно ржавым граблям. Такие были у фермеров в начале столетия. Хотя, грабли были и раньше. Да и вообще железо в человеческой жизни всегда играло огромную роль. Из него ковались мечи и плуги, лились рессоры и дверцы машин. Но холодная сталь ассоциативно спрягается как «оружие». Всего лишь режущая кромка – а сколько фильмов, сколько книг, сколько фантазий на ее тему! Триллер, детектив, комедия – все выковано из таланта и мастерства актера или писателя. Железо, ferrum, крепостью своих сплавов, легкостью, прочностью и богатым опытом когда-нибудь разрубит блестящую славу надменного золота. Как отрубали гривны топором.
Синхронный стук пальцев о стойку и мыслей о черепную коробку прервал серый вопрос бармена.
-Что-нибудь еще?
-Да, ром.
Внезапную резкость мыслей нужно было срочно смазать. И вслед за бурым глотком жара протекает ручей пиратских сундуков, мертвецов и картонных сабель. Такие лежат в пыли на складе «Мосфильма» или в музеях при театрах. Кстати, подобные ассоциации отнюдь не случайны. Ведь все строится на архетипах. В наше время работа самых оплачиваемых профессий - рекламщика и пиарщика - сводится к прочтению работ Юнга и Фрейда. Отклонения от стандарта колеблятся в границах разумного. Человеческое восприятие можно сравнить с концентрическими фигурами в пределах одного социального слоя. То есть расхождение мнений идет от наиболее предсказуемого центра к наименее прогнозируемому краю. Острому краю, о который можно больно порезать горло. Но суть современного общества в том, что чем выше слой, тем уже спираль расхождения мнений. И на самой вершине остается только одна точка, которая представляет собой максимально суженный круг, превращаясь в острие. И хотя влиять на нее максимально просто, ошибка будет уже не просто порезом, а смертельным уколом.
Надо еще выпить. Пространство похоже на экран цифровой камеры. На такие еще снимают низко-бюджетное кино. Изображение немного запаздывает за действительностью, да и аккумулятор скоро окончательно сядет. Смотрю на бармена. Он все понимает. Профессионал в своем деле, жженый спиртом и горький от смеси сока, он молча двигает ко мне рюмку. Абсент. Опрокидываю стопку. Ну что ж, зеленый – цвет жизни.
Я двигаюсь по точкам, по условным светофорам, постоянно поворачивая направо. Точек всего четыре – демократия, ненависть, усталость, разочарование. Получается квадрат. Хотя обычно он смазан спиртом до состояния круга. И такой круг я прохожу ежедневно, заправляя бак алкоголем и надувая колеса бравадой и ложью. Однако, каждое утро я начинаю с осмысления опыта предыдущего дня. Рассветный анализ – единственная точка соприкосновения этих кругов. Сил не хватает, здоровье ржавеет, поэтому дни становятся короче, а круги уже. И смерть моя – острие штопора моей жизни.
Пора уходить. Свежий воздух вернет мне волю и разум, тем более что бармен уже минут пять смотрит мне прямо в глаза. Такой намек не поймет либо идиот, либо пьяный в стельку идиот. Первым я уже не был, зато вторым как раз стал. Бросаю на стол что-то мято-фиолетовое, с достоинством подбитого голубя дохожу до двери и звякаю колокольчиком на прощание.


Глава 3.

Усталость стиснула мою волю ржавыми тисками, залепила рот и связала руки морским узлом. Ноги отрицательно потрясли коленями, да и спина болела нещадно. Открыть бумажник, пролистать купюры, встать поровнее. Вкручиваю руку в воздух над ребром тротуара. Тонированный десятый ВАЗ как на заказ с кавказцем. Кока-кола стекла акулой ныряет в резинку, острый ежик подбородка и орлиный нос замыкают губы в клешни. Желтой ряженкой плещется улыбка, поблескивая островком золотой коронки.
-Куда ехать?
-ВДНХ
Название этого огромного комплекса всегда ассоциировалось у меня с молотом. Буквы настолько безапелляционно вбиваются в память, что идти в травмпункт как-то совестно. Эти четыре удара так же прямы и устрашающи, как и СССР. Однако эпоха ушла, но инстинкты, оказывается, передаются по поколениям. До сих пор, в каждом «любимом фильме о главном» советский монумент «Рабочий и колхозница» языческим идолом возвышается над головами простых смертных. И молот в руке «гражданина» прямо отражает название комплекса. У меня есть предположение, что серп символизирует аббревиатура «ВВЦ», но я слишком устал, чтобы думать.
Потная синтетика заднего сидения обняла меня вонью и теплом. Бурчание мотора переросло в рев, и колеса, свистнув ультразвуком на прощание, бросили нас в неон и глянец московских улиц. Я подумал, что будь на рессорах вместо кругов спирали, то можно было бы ввинчиваться в стены при парковке. Или варить самогон в четыре раза быстрее. Или снизить количество машин на дорогах. Или создать антигравитатор, используя суперпозицию гипперполяции в системах Гамильтона. Осталось построить толстые гаражи из прочного картона. И снять про это рекламный ролик.
Рука водителя, покрытая черным кустарником волос, потискала радио, и из динамиков хлынули потоки американо-русской попсы. Странно, он не включил что-то этническое. Когда я в последний раз слушал музыку Кавказа, что-то успокаивающее, напряженное, измученное лилось мне в душу холодным горным ручьем. Тогда я непроизвольно стал подпевать. Помню, была давно команда в КВНе. Армяне, по-моему. Шутили они так себе, но каждый конкурс начинали какой-нибудь красивой песней. И на этом выезжали в четверть финала каждый год. Возможно, именно из-за своей прекрасной музыки кавказские народы до сих пор не развязали кровопролитной войны с Россией. И, очевидно, по причине забвения мелодики и страстной ритмики, отношения между нашими странами выкручиваются сталью к неизбежному острию.
Лицо поймало мой взгляд через зеркало, чмокнуло улыбкой и подмигнуло.
-Чачу будешь?
Мозг напомнил о тихом колыхании фляжки.
-Да.
Рука мясисто опрокинулась в раздолбанный бардачок и достала бутыль прозрачной жидкости. Я принял ее в пальцы и в себя. Ожог был, но предыдущая анестезия вовремя подставила мягкое плечо. Спина легко откинулась на подушку податливого кресла, бизнес-класс, прекрасная стюардесса в мини-юбке, яблочный сок, прошу, сэр, ну наконец-то! Пуля самолета уверенно сворачивает воздух в спираль, вот только пилот в острие меня смущает… Какой-то он… Из Ирака, что ли? Захватил самолет? Усмешкой я стер все свои опасения. Мне-то что? В иллюминаторе идеально прозрачное море, стюардесса поет мне восточную песню, салон мигает неоном, кино на огромном экране светит голыми задницами, а у горизонта уже виднеется вожделенный золотой остров. Мы летим туда, за границу забот и страхов. И тут меня осенило – это же Эльдорадо! Моему изумлению не было предела, радость вырвалась потоком радужного адреналина изо рта, захотелось танцевать, каждая клеточка тела – румба, ламбада, что-то японское, казачок, балет… Смесь рева, крика, бешенства и шаманской пляски лилась на мое тело струей, но попадала по преимуществу на лицо. И мой нос стал расти, волшебным стеблем вылезая из боба мозга, начал закручиваться в спираль, выпускать железные отростки, раздирать материю неба, двигаться все дальше и дальше, наливаясь моими детскими воспоминаниями о канале «Hallmark». И когда я уже стал деревянным, а стебель достиг наконец золотого острова и коснулся его своим маленьким железным острием, стало ясно, что с обратной стороны металла на меня смотрит точно такой же штопор…

Эпилог.

Очнулся я на земле, в луже собственной рвоты, засохшей у меня на щеке. Я весь продрог, лицо и тело были мокрые, нос разбит, наличие бумажника и телефона я проверять не стал. Мышцы ужасно болели. Умывшись в ближайшей луже, я отряхнул одежду, осмотрел себя на предмет синяков, определил примерное направление в этом затхлом районе и пошел. Спасибо тебе, таксист, спасибо тебе от всей души. Допил оставленную чачу.