В своей жизни я дважды бросала курить. В первый раз – на три дня. Во второй раз я продержалась то ли три, то ли две недели, пока мне не приснилось, что я курю. Мы с мамой гуляли по парку, и тут мне непонятно зачем понадобился телефон. Я сунула руку в карман и случайно вытащила сигарету.
– Ладно, – сказала мне мама. – Не выбрасывать же ее. Пойди и выкури, но смотри, чтобы никто не видел!
Я курила минут пятнадцать, смакуя, и поняла, что абсолютно не чувствовала запаха, только потом, когда с сожалением проснулась. Только сон, а как растравил нервы!
Я решила, что бросать курить больше не буду. Хрен с ним, со здоровьем, я его больше потеряю, если буду так мучиться.
Сигареты, конечно, приходится прятать. В моей сумке есть тайник – особый такой карман, на который невозможно случайно наткнуться. Не думаю, что мама стала бы искать его в моей сумке... Поэтому в этом же кармане я до определенного времени хранила и фарматекс. Конечно, неприятно, если мама находит сигареты, но если она находит пилюли вроде фарматекса – то это тушите свечи. Это многоуровневый скандал, а не милая семейная расплева, способная рассосаться за несколько часов.
Мокро как-то на улице... Сыро и промозгло. Ненавижу вставать рано. Ненавижу свою работу. И у меня кончился «Winston». Проблема.
Если о сигаретах узнает папа, он тоже устроит скандал и напинает мне как следует. Он курит с шестнадцати и вроде бы не имеет права меня упрекать – но я-то курю с четырнадцати. И соврать нет никакой возможности. Мне еще нет шестнадцати.
Может, стрельнуть у кого-нибудь? Не у кого. Выворачиваю карманы – денег нет.
У меня никогда нет денег. Пока лето и школы нет, я устроилась на работу. В издательство «Светоч».
В девять я уже на месте. Похоже, никого из нашего штата еще нет: Серега вряд ли притащится до двенадцати, мымра в отпуске. Красота! Впихнувшись в свой крошечный кабинетик, вижу, что и Ляська еще не пришла – свет не горит, компы выключены. Слева узкий шкаф, справа зеркало, прямо календарь с портретом Штырова, под ним – маленький офисный стол. И нигде нет сигарет. Черт!
Кипячу воду. Нет сигарет – зато нашелся кофе – не кофе, а растворимая хрень из пакетиков с орлом. Канцерогены и холестерин. В общем, отрава натуральная.
Ляська подползает только к половине десятого.
– Привет!
– Ага, – буркает она. Глаза мутные. Сама бледная. Усталая. Опять не выспалась – под глазами синяки. Либо бухала ночь напролет, либо опять словила проблемы.
– Юлясь, – мой голос звучит даже почти заискивающе, – Юлясечка! Есть курить?
В ответ она, стаскивая в углу куртку, просто посылает меня матом. И даже аргументирует:
– Не до тебя сейчас!
Я равнодушно отворачиваюсь к монитору. Неохота ругаться. Все понимаю. Наверное, у Ляськи и вправду случилось что-то эдакое – иначе бы она сдержалась.
– У меня нету, – Ляськин голос звучит чуть виновато. Да понятно, что нету! Иначе сейчас бы она была немного добрее.
«*английский стишок - на доработке*».
Боже. Ну и хрень я должна переводить.
«*прозаический перевод - на доработке*».
Мне-то что? Мое дело маленькое: сделать подстрок, то есть максимально точно перевести стихотворение, а уж потом Ляська будет разбираться, что из переводов кому отдать, чтобы эти неизвестные мне люди сделали из моего топорного подстрока произведение искусства, но уже на русском языке. Ляська по документам главнее меня – у нее куда больше стаж, да и распределением переводов тоже она занимается. А так обычно выполняет ту же работу, что и я.
Она садится напротив меня, отгородившись большим допотопным монитором – таким же, как и у меня. Они с трудом умещаются на узкой «парте», служащей нам столом, но в эту спичечную коробушку просто невозможно впихнуть еще один стол, пусть даже совсем маленький. Мы с Ляськой и так с трудом здесь поворачиваемся.
Ну дела, да ее гелиевых ногтей-то и нет. Наверное, снова не хватило денег на коррекцию.
«*опять на доработке*».
Я хорошо знаю английский, но не умею рифмовать. А есть в нашем издательстве люди, у которых это получается великолепно, но вот инглиш подгулял... Сама-то я давно уже не пишу стихи. Исписалась, наверное... Ну и хрен с ними, не такие уж и хорошие они у меня получались. Правда, некоторые Андрюхе даже нравились.
«*аналогично*».
Иногда мне кажется, что я ненавижу инглиш. Хотя нет. Его я люблю: я только ненавижу свою идиотскую работу – переводить какие-то глупые, явно никому не нужные стишки.
– Зачем тогда работаешь? – спросила как-то раз Ляська. – Сидела бы дома, кайф ловила.
– Нечего там делать, – быстро ответила я. – Да и деньги нужны.
Далеко не так, как Ляське, между нами говоря. И тем не менее этим летом я в обход конторы устроилась в «Светоч» на полный день. Хотя несовершеннолетним это запрещено.
Устроила меня мама. Она знакома с начальницей нашего отдела (мы зовем ее мымрой, потому что она мымра и есть), и та записала в ведомость мою маму, ну вроде как это она работает на должности переводчика стихотворных произведений, а на самом деле эту сволочную работу выполняю я. Правда, и зарплата, не такая уж большая, достается мне. И в получении зарплаты расписываюсь тоже я, подделывая мамину подпись. Естественно, об этом знают все, кроме налоговой, но ей-то как раз на таких, как я, плевать. Поэтому она и не возбухает.
В прошлом году, когда я здесь работала по всем правилам (по полдня, как обычный четырнадцатилетний подросток), мы с Ляськой уже были близко знакомы. По работе, а после и вне нее. Ляська говорила, что завидует мне. В мои обязанности входило мыть полы в коридорах издательства, ну и еще мне иногда приходилось носиться по мелким получениям вроде покупки булочек для мымры и сигарет для ее зама (мы привыкли звать его Серегой). Начальство даже платило мне чаевые, небольшие, правда. Зато я была свободна после двух, никто меня особо на работе не шпынял, относились все как к дитю и редко обращали на меня свое царское внимание.
В ноль шестом году еще не было указа о том, что работающие подростки должны получать не менее трех с половиной тысяч рэ, и я сидела на твердом окладе в две сто. Плюс конвертик от Сереги с жалкой подачкой в сто-двести рублей в конце месяца. Набегали вполне приличные по моему тогдашнему мнению деньги, которые я, кстати, не тратила, ибо некуда было. Мои подруги покупали на подобные «лишние» деньги косметику или компакт-диски, но захоти я, и у меня этого добра было бы навалом даже безо всякой работы. Косметикой я пользовалась нечасто (до определенного момента), с домашним компом общалась редко, из музыки ничего конкретного не слушала.
Другое дело Ляська. Прошлым летом она еще училась экстерном на третьем курсе ЯГУ на каком-то языковом факультете, в Нерюнгри приехала из Томмота и зарабатывала себе исключительно на жизнь. В Нюрке приличную квартирку можно снять за копейки, и мамка Ляськина эти копейки ей охотно высылала. Но, повторяю, на все, от макарон до коррекции обожаемых гелиевых ногтей, Юлька зарабатывала сама, и именно в этом глючном издательстве.
– Классно тебе было! – уныло сказала она как-то. – Болтайся на работе до двух, а весь оставшийся день в твоем распоряжении...
Ага, и в два за мной приходил Андрюха.
– Денег платили меньше, – резко ответила я тогда, постаравшись одной фразой закрыть тему. – А мне деньги очень нужны!
Деньги, конечно, нужны всем. И кое-кому очень остро. У меня никогда не было необходимости зарабатывать так, как это делает Ляська. На работу прошлым летом я пошла исключительно от скуки, деньги, еще раз говорю, не тратила, копила неизвестно на что. Потом они мне очень пригодились, но не ради них я сейчас батрачу наравне со всеми, кроме начальников. Родители меня не ограничивают, я – иждивенец во всех смыслах этого слова, и вовсе не горю желанием стать наконец независимой. Ведь сигареты – это единственное, что мне не покупают. И не исключено, что они – это то единственное, на что я сейчас зарабатываю.
До самого обеда мы с Ляськой не разговариваем. Я все вожусь со своими идиотскими английскими стишками, да и Ляська все топчет клаву, тихо мурлыкая что-то себе под нос.
Когда я возвращаюсь с обеда (удалось занять десятку у Серегиной секретарши), на моей половине стола лежат две сигаретины – так Ляська искупает свою утреннюю грубость. Ляська сидит за своей стороной стола, спиной к стене, где висит Штыров на календаре за 2005 год. Кто-то написал под Штыровым «отец всея Якутии» и подрисовал ему большие, выразительные, налитые кровью глаза. Это случилось еще задолго до моего прихода в «Светоч», но никто пока не собрался выкинуть испорченный, да вдобавок еще и сильно просроченный отрывной календарь, застрявший на апреле.
Ляська помахивает пачкой голубой «Явы», улыбается. Видимо, успела сбегать на улицу в ларек, пока я была на обеде. Я улыбаюсь в ответ – компромисс достигнут.
– Пошли, покурим, Лясь?
Она кивает. Ей тоже хочется немного расслабиться.
– Только не в курилку, на улицу. О-кей?
Я пожимаю плечами.
– А че?
– Там Серега. С бабами лясы точит. Ну их на хер.
Серега неплохой мужик, хоть ему уже под сорок. Это он настоял на том, чтобы у нас была своя курилка, иначе мымра никогда бы нам такого не разрешила. Зимой там не протолкнешься, но зато тепло, а за курение в кабинетах мымра пригрозила лично пороть каждого, за кем учует этот смертный грех.
Ляська спала с Серегой года два назад, и теперь его избегает – почему-то она стесняется бывших любовников. Но сейчас лето, покурить можно и на улице.
А так и не скажешь, что лето. Сыро, холодно. Дождик противно накрапывает. Вечно в Нюрке не погода, а херня. Ненавижу.
Не нарочно, а почти машинально, выйдя из здания, я делаю шаг вправо и украдкой заглядываю за угол. Это вошло в привычку, я этого стыжусь, потому что крайне глупо надеяться на несбыточное чудо – вдруг Андрюха ТАМ? Кончено, умом понимаю, что там-то он точно никак не может оказаться. Хотя когда-то именно в два он ждал меня, и именно ТАМ. Даже когда лето кончилось, и я перестала работать в издательстве.
Моего стыдного «маневра» Ляська не замечает. Она по привычке сворачивает от выхода налево, в закуток под козырьком. Прикуриваем. Молчим. С Ляськой мы не так уж и часто разговариваем.
Рукой ищу в кармане куртки «Орбит». Взяла или нет? Ага, есть! Главное – зажевать потом хорошо, чтобы изо рта куревом не пахло. А одежда и волосы – это фигня на самом деле. Мама прекрасно знает, что Ляська курит. Я ей вру, что прямо в кабинете.
– Неужели прямо на рабочем месте? – удивилась мама как-то раз.
– Ну да, у нас все прокурено. Даже от зеркала сигаретами несет, что о шкафе говорить?
– И начальство ничего не делает?
– А, мам, ты же знаешь, мымре по фигу, хоть она и не курит. А Серега сам такой же.
Мне нечего опасаться, мама ко мне на работу никогда не приходит. Как я уже говорила, все документы от ее лица я подписываю сама. Мама вообще мне все время верит, когда надо и не надо, но это меня не смущает. Я часто ей врала. Сейчас – меньше. Раньше все дело было в Андрюхе, сейчас это уже никого не волнует.
Интересно, что мама даже не знает, что мы с Андрюхой вообще встречались. Нет, она, конечно, знала, что мы общались, но, наверное, она думала, что на уровне друг–подруга, или скорее даже одноклассник–одноклассница. Хотя она знала, что Андрюхе в прошлом году было далеко не четырнадцать, и даже не пятнадцать лет. Ему было двадцать, мне – на шесть лет меньше. Кошмар!
Но меня это не пугало. Я вообще в то время ничего не боялась. Да и мама наивно полагала, что такая ГИГАНТСКАЯ разница в возрасте просто отрицает все другие отношения, кроме официальных, деловых и товарищеских.
Собственно говоря, Ляська меня тогда очень выручила – она прикрывала меня перед мамой, она же потом посоветовала фарматекс, сказав, что гормональные таблетки пить в моем возрасте рано и даже опасно. Я боялась забеременеть. Инфекций – нет, ведь я просто была уверена, что Андрюха – мой самый родной и близкий мне человек, который просто физически не сможет меня заразить. Сколько у меня было до него мелких романчиков – не один не ушел дальше флирта и поцелуев. Мне все время попадались «не те».
Я пообещала себе недавно, что никогда не буду больше вспоминать об этой истории – но помимо моей воли мой мозг ежедневно, как по заказу, прокручивает ее во всех подробностях. Назло мне. Это меня убивает, сводит с ума. Но я не могу не вспоминать.
Со стороны могло показаться, что мы с Андрюхой просто развлекались друг с другом, ну или он меня использовал. Но я-то знаю, насколько настоящим было это чувство. У меня есть причины так думать. Никому не буду об этом рассказывать. Но я точно знала, что именно Андрей – это «тот», «тот самый», «единственный», если хотите. Вряд ли на самом деле единственный, но речь о другом. Считайте это иллюзией, считайте это самовнушением, подростковым максимализмом. Осуждайте, если хотите. Все равно до меня и моей жизни никому нет дела, кроме Ляськи, но она-то как раз меня всегда понимала...
Мало кто знал, что мы так близко общаемся. Только Ляська. Она никому ничего не сказала.
Черт, пальцы зябнут. Я искоса смотрю на Ляську – она курит как-то механически, вряд ли получая от процесса удовольствие. На лице задумчиво-хмурое выражение. Скоро и я такой же стану. Меня поглотят взрослые проблемы с вечным рефреном «где взять денег?». Конечно, мама и папа никогда не бросят меня и уж точно не допустят, чтобы я нуждалась, но вечно так жить не будешь, захочется и самостоятельности тоже. Любви захочется. Отдельной квартиры. Может, даже семьи.
Все это будет.
В этом случае Андрюха был бесперспективен. Как-то раз он сказал мне, чтобы я перестала тратить деньги на, скажем прямо, недешевый фарматекс.
– Я же забеременею! – испугалась я. Нежелательная беременность порой страшнее СПИДа, особенно когда ты еще, в сущности, мала, боишься обидеть или разочаровать родителей, да и в школе сразу же начнутся проблемы.
– Нет, – он меня обнял, наверное, для того, чтобы я крепче поверила в его слова. – В детстве я болел свинкой, получил осложнение... сечешь?
Оказалось, Андрюха не мог иметь детей. Вообще. Врач так ему и сказал, добавив что-то вроде:
– Крайне маловероятно, что за всю вашу жизнь выработается хоть ничтожно малое количество жизнеспособных сперматозоидов. Шансов стать отцом у вас практически нет, и если даже такое случится, то я лично очень удивлюсь! Конечно, все в руках божьих, но на вашем месте я бы этому ничтожному шансу совсем не доверял.
Осознать, что мой любимый человек, за которого я через несколько лет планировала выйти замуж, не может иметь детей, было нелегко. Но это не так уж страшно. Тогда для меня было важнее другое.
– Вот видишь! – заволновалась я. – Шанс есть! Он крошечный, но он все же есть! Мало ли что может случиться?
Он, то есть Андрюха, пожал плечами и перестал улыбаться.
– Я бы не доверял его словам насчет шанса. Я бесплоден, понятно? И заразы у меня никакой нет. Твое дело, конечно, но, по-моему, ты просто зря тратишь деньги на этот твой хренов фарматекс.
И я сказала Андрюхе, что прекрасно ему доверяю. И поцеловала. И перестала покупать фарматекс.
Впоследствии я прочитала немало медицинских статей на тему мужского бесплодия в энциклопедиях и в Интернете, и довольно часто мне попадались статейки об осложнениях после детских болезней вроде кори или свинки. Излечить подобное бесплодие теоретически возможно, но крайне сложно и очень дорого, и все равно шансы практически равны нулю – еще глупее рассчитывать на то, что все получится «само собой». И тем лучше, решила я. Я подумала, что, когда пройдет несколько лет и я повзрослею, то выйду за Андрюху замуж. У нас будет прекрасная дружная семья и безо всяких детей, а если он так уж захочет, можно будет усыновить кого-нибудь. Опять же, есть возможность искусственного оплодотворения. Но в четырнадцать лет, как правило, не планируешь подобные действия, особенно если знаешь, что произойдут они минимум лет через десять – нескоро, короче.
Ляська снова мне завидовала – по-доброму, конечно – я могла жить нормальной половой жизнью (если это нормально – в четырнадцать-пятнадцать лет), не думая о контрацепции и не высчитывая «опасные» дни. Андрюха меня любил, я его тоже, и все было хорошо. У Ляськи никогда не было так уж просто. За свою двадцатидвухлетнюю жизнь она уже один раз сделала аборт (в шестнадцать лет) и один раз даже пережила выкидыш (подозреваю, что именно от Сереги, хотя возможны варианты). Ужасно больная эта тема для моей подруги.
В отличие от нее, я всегда чувствовала себя в полной безопасности. Изменять мне Андрюха просто физически не успевал – ночью он работал охранником в ночном клубе, часов с восьми утра до двух спал дома, а потом встречал меня возле «Светоча». До позднего вечера мы были с ним. Других партнеров, кроме него, у меня сроду не было.
Я всегда курю подолгу, может, именно поэтому в день получается не больше шести–восьми сигарет. В отличие от той же Ляськи. Она скуривает штук по пятнадцать в день и, если у нее большие проблемы, столько же в ночь. Перед авансом и перед зарплатой может не курить вообще, если нет денег, как у меня сейчас.
– Скоро ты? – спрашивает она, кашляя. Свой бычок она потушила прямо о дорогой наш «Светоч» и небрежно кинула себе под ноги. Асфальт здесь постоянно усеян оранжевыми и белыми окурками.
– Ты иди, Ляська, – хрипловато отвечаю я, придерживай густой сизой дым где-то в глотке. – Я еще постою.
– Тогда уж и я с тобой, – со сдержанной радостью отвечает Ляська. Опирается спиной о стену и так и стоит, задумчиво ковыряя носком ботинка лужицу на продавленном асфальте.
О чем, интересно, она думает? Она никогда мне не рассказывала о своих мыслях. Должно быть, не считает меня достойной знать о них, или же боится грузить своими проблемами, которых у нее, уж наверно, немало.
До февраля этого года у меня вообще не было никаких проблем. Мы с Андрюхой славно отметили мой дэрэ шестого числа, потом пришла поздравить меня Ляська, предки еще накануне закатили праздничек только для семьи. Пришли родственники, надарили мне подарков... Андрюху я не звала, только Ляську. Андрюха тогда был для меня другим, особым субъектом моей жизни, и он должен был существовать отдельно от «официальной» ее части. Правда, я надеялась когда-нибудь объединить две половинки этой самой жизни, но не успела.
Скажу сейчас банальность, но иногда обстоятельства сильнее меня. Я знаю, о подобных чудесах мечтают многие миллионы женщин, чьи мужья или просто любимые бесплодны, но лично я абсолютно не была рада, когда в срок месячные не пришли. Как это часто бывает, уже в первый вечер меня охватила нешуточная паника. Я не могла есть, пить, не смогла вечером уснуть. Ближе к середине ночи я себя успокоила, что один день ничего не значит, и все равно мне было не по себе.
Красные дни не пришли и на следующий день. И через два дня их тоже не было. И три. Я выждала ни больше, ни меньше, а ровно пять дней, и купила в аптеке тест.
Рыдая, я позвонила Ляське, и рассказала ей про две пресловутые полосочки. Я была уверена, что мой мир за мгновение переломился пополам, и еще долго место разлома будет болеть.
– Немедленно иди в клинику! – приказала Ляська, – ни мешкая ни секунды, понятно?
И я пошла. Не в муниципальную поликлинику, а не поленилась съездить на край города в частную, не пожалела триста рублей за прием. И все в моей голове крутилась если не уверенность, то по крайней мере небезосновательная надежда, что тест наврал. Вероятность правильности теста что-то около девяноста восьми процентов, и я, пока сидела в очереди, почти полностью убедила себя в том, что попала в те самые счастливые два процента. Обычно такая надежда очень глупа, но у меня был прочный, непоколебимый факт: Андрюха не может иметь детей. Я спала только с ним, а значит, совсем не рисковала.
В клинике со мной обошлись очень хорошо, и я без стеснения рассказала симпатичной докторше все без утайки. Показала тест, поведала об Андрюхином бесплодии, призналась, что несколько месяцев регулярно с ним спала. Сказала, что последние два месяца не использовала средства контрацепции. В общем, разоткровенничалась так, как будто это и не она была, а Ляська. Но при этом напомнила, что желаю обследоваться в их клинике абсолютно анонимно.
– Конечно, конечно! – пообещала докторша.
Она так мило со мной общалась, что я абсолютно забыла о своей тревоге. Даже подумала, что, пожалуй, зря потратила деньги и приехала в клинику – сейчас мне скажут, что тест неверен, ну а месячные... мало ли, почему они задерживаются? Пять дней – это же очень мало! Бывало и две недели, и месяц, и даже больше, а ведь тогда я еще даже не знала Андрюху.
Но докторша, навесив на лицо милую профессиональную улыбку, с торжественной грустью сообщила мне «весть» – я на самом деле беременна.
Что я тут пережила – ни в каком страшном кошмаре мне еще не снилось. Словно вся тоска и боль мира на меня навалились и прижали к земле. Я едва не скончалась.
– Вам только пятнадцать полных лет, – вещала дальше врачиха, подсунув мне под нос пластиковый стаканчик с какой-то дрянью вроде пустырника или валерьянки. – Как это ни прискорбно, но, думаю, вы захотите сделать аборт. К сожалению, около семи из десяти беременностей в современном мире кончаются абортами...
Она еще что-то говорила о статистике, перечисляла способы избавления от плода, советовала поторопиться, если я не хочу рожать.
– Ваш срок сейчас – четыре недели, плюс-минус два дня. Срок небольшой, нужно успевать этим пользоваться – чем он меньше, тем дешевле, безопаснее и безболезненнее будет сама процедура. Наша клиника за умеренную плату окажет вам эту услугу.
– Я... п-подумаю, – пообещала я и, не попрощавшись, убежала к Ляське. Там я вдоволь наревелась, пока все ей рассказывала – в такую жуткую ситуацию я попала впервые.
– А не надо было на авось полагаться! – рявкнула на меня обычно спокойная Ляська. – Думать надо было!
– Да кто же знал, что так получится? Андрюха сказал, что он... свинкой болел...
– Сама ты свинка, – проворчала Ляська. – Ладно... Поздно уже об этом говорить. Что ты собралась теперь делать?
Я снова зарыдала, обрывками сумев донести до Ляськи, что понятия не имею.
– Матери расскажи, – предложила Ляська.
От неожиданности я даже поперхнулась собственными рыданиями.
– Ты с ума сошла? – заорала я. – Я лучше с моста в Чульман спрыгну!
– Чушь не пори, – обозлилась Ляська. – Идиоткой тоже быть не надо. Значит, так! Рассказываешь первым делом все Андрюхе, и не тяни, иди прямо сегодня. Сейчас! Знаю я тебя, просохатишь срок. Сколько там у тебя? Месяц? Ну, достаточно уже. С Андрюхой вместе думайте, что делать. Хотя я уверена, что ты сделаешь аборт. Нет у тебя никаких комплексов на тему «я не могу убить ребенка»?
Таких комплексов у меня сроду не было. И я пошла к Андрюхе.
Было утро, часов одиннадцать, и он еще спал с ночи. Пришлось его разбудить.
Первой его реакцией на мою новость был вопль: «Не может быть!!!», потом он принялся меня расспрашивать, что мне сказали в клинике. И словно не совсем мне верил. И постоянно повторял:
– Но этого же не может быть!
Я один раз рассердилась и очень резко выдала:
– Что, думаешь, не от тебя забеременела? А от кого? От святого духа? Или полагаешь, что я тебе изменяю?
Я уже была готова, все бросив, убежать от него куда глаза глядят. Мой миф о большой любви стремительно исчезал, как надпись на зыбучем песке.
Но Андрюха поспешил меня заверить:
– Нет-нет, я верю тебе! Верю. И что ты теперь будешь делать?
– Насчет этого я и пришла посоветоваться, – устало ответила я.
Я ему лгала. Все было решено с первой же секунды, как я узнала о «казусе». Конечно, я была уверена, что сделаю аборт, и при этом постараюсь, чтобы об этом никто не знал, кроме нас троих – меня, Андрея и Ляськи.
Андрюха понемногу приходил в себя и уже не казался запуганным первоклашкой. Втайне я им даже гордилась: вот, мол, какой у меня парень! Взрослый, сильный, сейчас он скажет, что, не смотря ни на что, любит меня, как и прежде.
Это он мне и сказал. Но добавил:
– Не делай аборт.
Вот тут я выпала.
– Офигел?
Тут Андрюха принялся что-то бормотать, что этот ребенок – его единственный шанс вообще когда-то стать отцом, я же не слушала.
– Ты хочешь, чтобы я рожала? В пятнадцать лет? А как же моя семья? А школа? – недоумевающее спрашивала я.
– Ну пожалуйста, – он меня обнял. – Я знаю, как это нелегко...
Я вырвалась.
– Нелегко? – заорала я. – Говоришь, нелегко? Да это же будет конец света! Нет, ты только подумай: мне только-только исполнилось пятнадцать лет, и я уже в положении!
Он попытался меня утихомирить, но я только больше разошлась.
– Не хочешь шанс упускать? Тогда ты выбрал не тот объект! Нашел бы себе дуру, способную и в школу, и на работу с пузом таскаться, в больнице лежать. А ребенка-то еще и воспитывать надо!!! А я сама ребенок!
– Тише! – крикнул он. – Не истери! Я прошу тебя – роди этого ребенка, только об одном прошу, и если не захочешь растить – отдай мне! Ты понимаешь, что это единственный ребенок, который у меня вообще когда-нибудь будет?
– Какой чадолюбивый, смотрите-ка! – прошипела я. – Ты хочешь сохранить своего ребенка? Да он не твой вовсе, вот так! Не твой!
Что же делать? Я просто хотела сохранить нормальные отношения с Андрюхой, ничего больше. Я перепробовала разные способы. Не люби я так Андрюху, я бы не стала так долго с ним цацкаться – ушла бы, хлопнув дверью, и сделала бы аборт в тот же день. В тот же час.
Он, конечно, мне не поверил.
– Не ври! – заорал он. – Конечно, мой! Но если ты любишь меня, то роди ты этого ребенка, дурочка, я же тебе всю жизнь благодарен буду! А иначе...
Я не дала ему договорить.
– Ультиматумы мне предъявлять будешь? – поинтересовалась я. – Так вот, теперь и слышать ничего не хочу. Я понимаю, хочется тебе ребенка, но и ты пойми – мне всего пятнадцать. Этот ребенок мне всю жизнь сломает. Я люблю тебя, но и рисковать своим будущим тоже не собираюсь, хотя ты, наверное, не поймешь...
У Андрюхи-то уже было будущее. Начнем с того, что у него небедные родители, занимающие высокие посты в Нерюнгринской администрации, и только назло им он не поехал учиться (родители предлагали сыну-хорошисту поступить от департамента, то есть на абсолютную халяву, в один из престижных вузов Москвы на любой факультет), а отслужил в армии и пошел работать простым охранником в ночном клубе. Когда сын возжаждал самостоятельности, родители, не обидевшись на сыночка за непослушание, купили ему однокомнатную квартиру – маленькую, в старом доме, но зато свою собственную. Андрюхе, я считаю, очень повезло – он всю жизнь шел наперекор родительской воле, но, тем не менее, предки его все же любили и уважали его выбор. Я с ними не встречалась, но косвенно о них многое знаю – Андрей часто говорил о своих родителях.
И теперь представьте меня. Мои предки – не боги, совсем даже не боги. Если предположить, что они смирятся с тем, что дочурка скоро сама станет мамашей, то как же Андрюха? Я его любила и была уверена в нем, но не в его родителях. Конечно, их денег хватит не то что на одного ребенка, но и на целый детский сад, но захотят ли помогать? Они люди нормальные, но всему же есть свой предел. А я хочу учиться и потом иметь нормальную профессию, что же я, брошу дитя и уеду, а ребенок как? Будет расти у бабушек? Бред!
И тем не менее, несмотря на то, что мы с Андрюхой так орали друг на друга, обеспокоен, наверное, был только он один. Я была в порядке. Мне хотелось донести до Андрея одну простую мысль: ребенка не будет, я от него избавлюсь. Конечно, я знала, что уже через несколько часов Андрюха одумается и все осознает. Разумеется, он, когда успокоится, смирится с моим решением. В конце концов, ребенок нужен ему, а отдуваться-то мне! И вообще, зря я ему сказала про ребенка. Сделала бы втихую аборт – и все! А так, получается, я оказалась виновата во всем, что произошло потом. Нет, конечно, я себя не виню. Но неприятное ощущение меня все не покидает.
Он так меня и не понял. – Я не могу заставлять тебя, – говорил он, – но сделай ты это ради меня! Пожалуйста! Что, на колени встать надо?
– Пошел на хрен! – обозлилась я и убежала, хлопнув дверью.
Андрюха не стал меня догонять. Должно быть, решил, что лучше будет остаться наедине со своими мыслями и все как следует обмозговать. Я же пошла домой.
Дома никого не оказалось, и я принялась названивать в клинику, записалась на прием и, поразмыслив немного, звякнула Андрею.
Он сразу, не ломаясь, взял трубку, хотя у него есть определитель номера. Я уж думала, что он со мной и разговаривать не захочет.
– Да, милая, – почти ласково сказал он.
– Андрей, я тут подумала...
– Что же?
– Мне завтра на прием в гинекологию. Если мне скажут, что после аборта я не смогу иметь детей, то я оставлю ребенка.
И я бросила трубку. Андрей не стал перезванивать.
– Ляськ, давай еще по одной, – предлагаю я. – Холод страшный, а курить хочется...
Она соглашается, и я прикуриваю от ее сигареты.
Я всегда много курю, когда вспоминаю эту историю. Много нервов она мне попортила...
Я сказала тогда маме, что иду к Ляське на весь день, а сама пошла в клинику. Мне сказали, что аборт никак не повлияет на мое здоровье, и что после него я смогу иметь хоть десять детей, если захочу.
– Ну и чудесно, – улыбнулась я. – Давайте прямо сейчас!
– Сейчас? Не хотите подумать?
– Я уже все давно обдумала.
Собственно, иного я и не ожидала. Вот где пригодились мои летние заработки.
После этого я действительно пошла к Ляське в гости.
– Не жалеешь? – спросила она. – Нет? И правильно! Давай тяпнем?
Тяпнули. Она – водку, я – «отвертку». Потом еще и еще.
Потом я начала звонить Андрюхе. Он не брал трубку, а, может, его просто не было дома. Ну, тогда на мобильный...
– Ты где, Андрей? – спросила я. Он в ответ пробурчал, что дома.
– Э, да ты пьяный! – поняла вдруг я. – С какой стати так нажрался?
Раньше Андрюха не напивался никогда, да он и не пил почти, так, понемногу – банку пива выдует или остограммится разок в компании. Но чтобы еле мукать – такого на моей памяти еще не было. Хотя, как известно, все бывает когда-нибудь в первый раз.
– Жди! – приказала я. – Сейчас приеду!
На улице уже было темно, но времени немного – часов пять, наверное, или шесть – плохо помню. Примерно через двадцать минут я уже звонила в дверь Андрюхиной квартиры.
Он открыл не сразу. Я, посмотрев на него, покачала головой и вошла в квартиру. Рядом с диваном в комнате стояла порядочного размера водочная бутылка, и она уже была почти пуста.
– Э-э, Андрей! Что это за дела? – поинтересовалась я у хозяина квартиры, попинав бутылку ногой. – Тебе разве не надо на работу?
– Я позвонил, сказал, что болею, – пробормотал любимый, садясь на диван и не глядя мне в глаза. Мне неожиданно стало его жаль, и я погладила его по голове. Андрей в ответ полез целоваться и утянул меня на диван.
– Вот только пьяных поцелуев мне не надо! – засмеялась я. Тогда Андрюха вздохнул и прижался щекой к моей груди – совсем как маленький ребенок!
– Ты такой большой, высокий, – сказала я почти нежно, – а ведешь себя как дитё неразумное! И еще ребенка хочешь... И останусь я матерью-одиночкой с двумя детьми вместо мужа и ребенка! Интересно, государство будет мне за тебя приплачивать?
Андрей быстро поднял голову.
– Так ты оставила ребенка? – как бы между прочим спросил он.
Я помрачнела.
– Нет. Видишь ли, Андрюша... Ты мне предлагал невозможное. Прости меня! В будущем у нас с тобой еще будут дети. Обещаю! Много детей! У нас же получилось один раз – получится и в следующий. Только не сейчас. Дай мне хотя бы дожить до восемнадцати.
Он молчал. Странно, но мне было очень стыдно, потому что Андрюха выглядел так, как будто я его только что убила.
– Нет, – забормотала я. – Не можешь же ты так убиваться из-за ребенка? – В моем понимании не увязывалось, как это – двадцатилетний парень убивается из-за того, что его девушка сделала аборт? По идее, страдать должна я, а не он.
– Понимаешь, – вдруг сказал он, не поднимая головы. – Я люблю тебя. Очень. Но зачем же ты это сделала? Я не верю в совпадения. У меня никогда больше не будет своих детей.
– Солнышко, – я обняла своего незадачливого суженого, – Андрюш, у нас будут дети. Честное слово. Обещаю, слышишь, клянусь!
– Не обещай того, чего не можешь выполнить.
Тут он встал и, покачиваясь, пошел к двери.
– Куда ты? – заволновалась я.
– Погуляю немного, покатаюсь, – не оборачиваясь, ответил Андрей. – Мне нужно все обдумать.
– Да куда кататься? – крикнула я, вскакивая. – У тебя же язык заплетается! Ты еле на ногах стоишь!
Он не ответил, выскочил из квартиры и был таков. Я побежала за ним, но не успела догнать. Когда я выбежала из подъезда, Андрюхина машина, сверкнув фарами, выехала со двора.
– Черт, – пробормотала я.
Мне было страшно.
Запиликал мобильный.
– Алло! – глухо ответила я.
– Доча, – весело сказала мама, – где ты? У Юли? Давай домой, темно уже. А я пирог с капустой испекла!
– Ага, – уныло проговорила я, бренча в кармане ключами от Андрюхиной квартиры. Хорошо, что дверь там сама захлопывается, да вот Андрей свои ключи забыл. Ну ничего, если что, переночует в машине – включит печку, и все дела. А там созвонимся, и я верну ему ключи.
Я вернулась в квартиру за шапкой и сумкой, потому что впопыхах выскочила на улицу, напялив только дубленку. И не торопясь пошла домой.
Дома я еще звонила Андрею на мобильный, но он не брал трубку. Я уговаривала себя не волноваться, но все равно мне было плохо. Я оставила без внимания мамин пирог, хотя она отлично готовит, и, сославшись на головную боль, поспешила лечь спать. Мне казалось, что, чем пережидать эту ночь, лучше заснуть поскорее, тогда она быстрее пройдет.
Но у меня никак не получалось заснуть. Я все названивала Андрюхе, и, чем больше звонков оставалось без ответа, тем сильнее я дергалась.
Но часов в одиннадцать он сам мне позвонил. К тому времени я уже настолько извелась, что едва не умерла от радости, увидев на дисплее мобильника слово «Андрей».
– Андрюха, – пробормотала я и, не выдержав, разрыдалась. – Андрюша! Где ты? Почему не отвечаешь? Ты в порядке? Алло, да не молчи же!!! Алло, Андрю-юша!!
– Эй, девушка, вы сами не даете мне ни слова сказать! – возмутились там, откуда звонили.
– П-постой, – до меня все тяжело доходило. – Ты не Андрюха! Кто ты? Откуда у тебя его телефон?
И тут до меня дошло.
– Он жив?! – заорала я так, что в мою комнату зашла мама. – Говори, он жив? Что с ним? Не молчи!!!
– Жив, – успокоил меня голос. – Прекрати наконец орать и дай мне сказать!
– Слава богу, – вздохнула я, вытерла слезы и словно извиняясь посмотрела на маму. – Извините, просто он сел пьяный за руль, а потом долго не отвечал... Простите, я уже не знала, что и думать.
– Ничего, – не обиделся голос. – И то вижу, двадцать два пропущенных вызова, и все с одного номера... Кем вам приходится Слепнев Андрей Владимирович, тысяча девятьсот восемьдесят шестого года рождения?
– Другом, – оторопело пробормотала я, искоса посматривая на маму. – Лучшим! – добавила я для весу.
– Любовником, – определил мужик и, не дав мне возразить, приказал:
– Назовите ваши паспортные данные – ФИО и год рождения.
– Зачем? – удивилась я.
– Для больницы, – пояснил мужик. – Вдруг пригодитесь для опознания?
– Типун тебе на язык! – заорала я. – Объясни наконец, что случилось!
– Приезжайте, – буркнул мент и отсоединился, объяснив, куда приехать.
– Что случилось? – набросилась на меня мама. – Кто жив? Кто тебе звонил?
– Все потом, мне надо бежать, мама! – воскликнула я и побежала в большую комнату, где смотрел телевизор мой отец. – Пап! Сможешь меня отвезти?
– Куда на ночь глядя? – удивился папа.
Я объяснила, куда.
– Да зачем тебе? – недоумевали родители.
– С Андрюхой что-то случилось! На дороге! А я его просила не ехать... А менты сказали, все расскажут... Папа! Хватит болтать, отвези! Иначе я такси поймаю и все равно поеду!
На грани истерики, я поскакала обратно к себе, спешно принялась напяливать на себя первое, что попадалось под руку.
Папа, на удивление, не стал пререкаться, и в прихожей неспешно натягивал куртку.
– Расскажи хоть, что за Андрюха, – со вздохом попросил он, выруливая на проспект.
– Это мой знакомый... хороший знакомый, – уточнила я. – Мы друзья, не подумай чего плохого...
– Но почему именно тебе позвонили? – недоумевал папа, закуривая. Я еле преодолела желание отобрать у него сигарету и подымить самой.
– Просто я оказалась последней, кто ему звонил, – равнодушно ответила я, отворачиваясь к окну. – Пап, ты быстрее не можешь ехать?
– Один уже ехал быстрее! – резко бросил папа, и больше мы по пути на шестой километр не разговаривали.
Издалека еще мы увидели место, где произошла авария.
– Папа, – прошептала я, – мне так страшно!
Он принялся меня успокаивать, но я не слушала. На онемевших ногах я пошла медленно и неторопливо.
Старая серая Андрюхина «Тойота» лежала на левом боку в канаве, почему-то со стороны встречной полосы. Весь ее правый бок был смят, как бумажный, переднего колеса не было совсем, а капот все с той же «водительской» стороны был словно вмят чьим-то тяжелым кулаком.
– О господи! – прошептала я.
Возле «Тойоты» стояла ментовская «жулька», рядом маячили двое мужиков с сигаретами.
– Папа, – прошептала я, – посиди в машине, пожалуйста. Я сама все улажу.
Он настороженно посмотрел на меня, но согласился. Сел на водительское кресло, выставил ноги наружу и снова закурил.
– Простите, – пробормотала я, подойдя к ментам. – Мне тут позвонили...
Мужики повернули головы ко мне.
– Наконец-то! – проворчал один из них. – Заебались ждать!
Я узнала голос того, который звонил мне.
Второй с укоризной посмотрел на коллегу и, кашлянув, обратился ко мне:
– Девушка, кхм...
Я его перебила:
– Расскажите скорее, что с Андреем случилось, да в какую больницу его отвезли. И быстрее!
– Ну ладно, – согласился тот. – В машину нашу сядете? Холодно тут, жуть!
– Ну уж нет! – возразила я. – Некогда рассиживаться, рассказывайте, да я поеду.
– А нечего рассказывать! – встрял первый парень. – Ехал он, ехал, пьяный в стельку. Поздно заметил поворот направо, когда повернул, выехал на встречку, а тут еще кто-то едет, да прямо на него. Ну он, дурень пьяный, нет бы на свою полосу заехать, свернуть направо! Он крутанул руль налево, на излете зацепил капотом столб (видите вмятину?) и, не остановившись, с маху влетел в канаву, да и лег набок. Машина этим столбом вся промялась со стороны водителя, да и встряхнуло ее не слабо... Если бы он ехал на скорости пятьдесят–шестьдесят километров, еще бы ничего, а он пер на сотне – вообще удивительно, как жив остался. Хотя пьяным все по фигу. Другого бы убило, а этот жив! Только, думаю, если мозги у него и были, то их порядочно встряхнуло. Да и вжало его этой дверью в кресло, короче...
– Короче, – резко крикнула я, – не вам выводы делать! Куда Андрюху отвезли?
– На больничный комплекс, куда еще? – благодушно ответил мент. – Ему-то ладно, если камикадзе безмозглый, а нам париться! Да и тетку ту, что с ним едва не столкнулась, откачивать пришлось, сознание потеряла, болезная... Вот кого жалко, а уродов таких, как твой любовник, совсем не жалко.
– Сам урод! – заорала я и понеслась назад, к папиной машине.
– Может, вместо нас останешься эвакуатор ждать, если такая умная? – насмешливо донеслось мне вслед.
– Поехали на комплекс! – воскликнула я и снова зарыдала, едва оказавшись в машине.
– Ну, что там произошло?- нетерпеливо спросил у меня папа, когда мы уже мчались по покрытой свеженьким снегом трассе. – Машина, судя по всему, в гармошку... а с пацаном-то что?
– Не знаю, пап! Совсем не знаю! – заревела я. – Они не сказали, сказали только, что его встряхнуло... и дверью... вжало.
– Успокойся, успокойся, – забормотал папа. – Выживет твой Андрей, бегать будет. Не понимаю только, что ты так из-за него убиваешься?
Я не ответила.
– Что, пойдем уже? – спрашивает Ляська, отбирая у меня свою «Яву». – Не хватит тебе? Куда пятую, куда? Вот дура девка. У меня тоже работы невпроворот, но я же не схожу с ума...
– И я не схожу, – отвечаю я. Только что зажженную сигарету тушу и запихиваю в пустую пачку с надписью «Winston» (я еще не успела ее выкинуть). – Потом докурю. Ох, Лясечка...
Я не договариваю, первой вхожу в «Светоч». Быстро отворачиваюсь, чтобы Ляська не заметила выступившие слезы.
Сейчас далеко не февраль, а июль, и все равно больно и холодно. Так же холодно, как в ту морозную февральскую ночь, когда температура воздуха зашкалила за сорок пять, и так же больно, как тогда, когда мне равнодушно сообщили: «Не довезли. Умер, не приходя в себя, от внутреннего кровоизлияния».
Я поклялась себе никогда больше не вспоминать эту историю. Но мои воспоминания сильнее меня. Они приходят сами, когда их не ждешь.
Я сходила с ума все эти полгода. Но, едва кончились февральские каникулы и начался четвертый семестр, снова пошла в школу. Как ни в чем не бывало. Я сходила с ума, но этого никто не замечал, даже самые близкие люди.
Я не могла просто сидеть дома. Все валилось из рук. Я умирала.
Никогда не признавалась в этом даже Ляське, но я пошла этим летом работать на полный день только потому, что не могла физически ничего не делать. Мне нужно было чем-то занять свои мысли, иначе я бы уже давно спрыгнула с моста в Чульман. Я уже пыталась. После похорон. Пришла на мост, положила руки на обледеневшую решетку и... зарыдала. Ревела как белуга, сидя задницей на холодном снегу.
И деньги мне не нужны... Мне нужно, чтобы это чувство любви к умершему человеку покинуло меня навсегда. Думаю, это не очень честно... но оно сведет меня с ума. А я жить хочу. Как и все нормальные люди.
– Как думаешь, – вдруг спрашивает Ляська, когда мы входим в свой кабинетец. – Как думаешь, Андрюха погиб из-за того, что ты все-таки сделала аборт?
Я резко оборачиваюсь и смотрю на нее.
– К чему это такие разговоры? – тихо спрашиваю я. – Зачем?
– Просто, – Ляська идет на попятный. – Не хочешь – не говори. Так неужели он свою жизнь угробил только из-за ребенка?
– Нет, – удивленно говорю я, – нет! Нет, что ты? Он просто был очень пьян, когда сел за руль. Нет, нет. Я уверена, если бы этого не случилось, мы бы помирились уже на следующий день. Конечно, Андрей бы понял меня. Он меня любил. И понимал, что для меня хорошо, а что плохо.
– Ты не забывай его, – сказала с сожалением Ляська.
Я, не глядя на нее, сажусь за свой компьютер. Она тоже – за свой. Рабочий день идет своим чередом. Мимолетно, как сигареты, пролетают переводы. Английские стишки проскакивают мимо меня, я их не запоминаю. Руки привычно набирают с ошибками русские слова, мысли вертятся вокруг ничего. Надо будет попросить у предков карманных денег и купить себе наконец сигарет. И новая тушь не мешала бы. Андрюхе очень нравилось, когда я красила глаза. И еще – скоро будет полгода, как он разбился. Нужно будет сходить на кладбище. Интересно, его родители позовут меня? Неизвестно. Вряд ли они знают, что нас связывало.
Боль, боль. Когда она меня уже отпустит?
Кончился рабочий день. Мы с Ляськой молча идем домой. До второго перекрестка нам по пути, дальше мне прямо, а ей – наискосок. Я просто бросаю: «Пока» и иду дальше, но Ляська ловит меня за локоть.
– Прости меня!
– Да ладно. Займи лучше полтинник до завтра.
Мы расходимся в разные стороны.
Завтра встретимся.
– Две пачки «Winston», пожалуйста.
– Сорок рублей.
Сорок так сорок.
Прихожу домой – родители еще на работе. «Сплин» погромче, да пара сигарет – у нас и так все на балконе пахнет табаком. Надеюсь, предки не заметят.
И я медленно уплываю куда-то, поглощенная горьким дымом своих воспоминаний...
Так жалко, так странно. Так грустно...
Конец.
авт. Сидорова Ю.А.
31 июл. 07 г.
