Монотонно тарахтит загнанный мотор. Пыль вырывается из-под колес и клубится в зеркале заднего вида. Нервируя, стучит погнутая дверь, та, что справа сзади. Полосу дороги отделяют от безбрежных полей две канавы, сопровождающие беглецов. Машину водит из стороны в сторону. Дымит радиатор.
- Это лучшая машина когда-либо созданная в США. Лучшая, детка, поверь мне. – говорю я.
Солнце играет на черной глади моих очков в серебристой оправе.
- Жаль, что ее так изуродовали. – говорю я. – Эти чокнутые скоты! Такую тачку испоганили! Да они вместе взятые не стоят и миллионной части этой крошки! Ублюдки! – я бью по рулю.
- Успокойся. – она на соседнем сидении. В ее руке дымится сигарета, зажатая между пальцами. – Прекрати, слышишь?! Нам нужно выбираться отсюда, а не истерики устраивать! – она затягивается. – Если все обойдется, я куплю тебе такую же только новую.
- Обещаешь?! – я смотрю на нее.
На ее лице появляется кривая улыбка. Она говорит: Я куплю тебе сто таких! И еще сто, каких ты только захочешь! У тебя будет свой автопарк. Личный автопарк.
Я ловлю очередной занос резким движением руля, не снижая скорости. Это максимум, быстрее нельзя. Из этого драндулета в таком плачевном состоянии больше не выжмешь.
- Мне нужна только одна. – говорю я. – Только одна машина и только одна женщина.
Она смеется и придвигается ко мне. Мы целуемся. На такой скорости, в такой машине, это сущее безумие, но, по правде говоря, вся наша жизнь с того самого момента, как мы встретились – сущее безумие. Убийственная гонка. С самого начала.
- Твою мать! – я успеваю поймать машину, почти улетевшую в канаву.
Нас бросает в салоне из стороны в сторону. Пыль отвратительным облаком наполняет все окружающее пространство.
- Мы чуть не разбились, черт меня дери! – кричу я.
- Ты чертов псих! – она давится смехом и кашлем. – Я думала это конец! Здесь невозможно дышать!
- Единственное, что здесь еще возможно, так это дышать. – говорю я, выравнивая полумертвый автомобиль.
Дорожная пыль оседает на обшивке сидений, на нас, на нашей одежде, на моих очках, на всем. А за пределами побитой развалюхи бесконечные желтые поля. И слева и справа. Один сплошной желтый цвет. А на горизонте зеленая полоска леса. Нам как раз туда.
- Еще долго? – она закидывает ноги на приборную доску над бардачком, глядя в окно.
Беспрестанно стучит правая задняя дверь, та на которой вмятина, оставленная полицейской машиной.
- Немного, детка. Скоро доберемся. – я поглядываю на нее. Она задумчива, словно предчувствует беду. – Что случилось? Что с тобой?
Она пожимает плечами. Я кручу руль из стороны в сторону. Чертов радиатор трубит о помощи белым дымом.
- Я же вижу, что что-то не так. В чем дело, скажи. – черные стекла моих очков покрылись слоем пыли. – Ты обещала ничего не скрывать от меня… В болезни и здравии… Помнишь?!
- Никогда не забуду! – говорит она, повернувшись ко мне. – Твоих глаз, когда смотрел на меня. Никогда.
- Люблю тебя, детка! – я не в силах удержать улыбку. – Так что происходит?
- Как думаешь, мы доберемся? – она закуривает.
- Конечно, а как же иначе?! Доберемся, sweet heart. – я протягиваю руку и обнимаю ее.
Она прислоняется к моему плечу головой, и я целую ее. Ее волосы пахнут розами, они всегда пахнут розами.
- А нас пустят? – она снова у окна. Сигаретный дым улетает вместе с пылью куда-то назад, в вечность.
- Пустят. – больше слов у меня нет.
Машина несется вперед, все так же водя своим металлическим задом по дороге. Горизонт по-прежнему далеко, но полоска леса все ближе. Белые пятна на дороге все ближе. Еще секунду назад они казались песчинками на загаженном лобовом стекле, а сейчас разрослись до очертаний автомобилей. Она смотрит на меня, затем приподнимает стекло до половины. Я сбрасываю скорость, но торможу все равно резко, так что машина проходит юзом полметра, вздымая клубы пыли. Наш почти сдохший драндулет замирает на дороге. К клубам пыли примешивается дым радиатора. Мы похожи на пассажиров машины вернувшейся с того света, прямо из ада. Перед нами две полицейские машины, стоящие нос к носу поперек дороги. Двое полицейских с ружьями стоят за машинами, двое перед, держа руки на кобуре. Как по команде они двигаются к нам, те, что с пистолетами. Мы и не думаем дергаться. На них серая форма и черные широкополые шляпы. Один подходит ко мне. У него на носу очки точь-в-точь как у меня. Он наклоняется, заглядывая в салон.
- Предъявите документы. – ни одной эмоции на “железном” лице.
- Конечно. – я жду пока она достанет прозрачный пакет из бардачка. Ее ноги по-прежнему закинуты на приборную панель. Вокруг нас тишина. – Держите, офицер. Что-то случилось?
Он ничего не отвечает, возясь с туго завязанным пакетом.
- Можете не отвечать. – говорю я, сжимая рукоятку пистолета. – Ваше право не говорить о происходящем. Вы представитель закона.
Я вижу, как начинает подрагивать рука на кобуре у того, что стоит рядом с ее окном.
- Откройте окно. – говорит тот с дрожащей рукой.
- А в чем дело? Тебе так плохо меня видно? – говорит она, забрасывая в рот пару подушечек жевательной резинки.
- Откройте окно. – рука дрожит заметно сильнее.
Она смотрит на него, не говоря ни слова.
- В чем дело, Мерфи? – он никак не может справиться с пакетом.
- Откройте окно, иначе я буду вынужден просить вас выйти из машины. – говорит дрожащая рука.
Она разводит руками, улыбаясь ему из-за грязного, пыльного стекла: Ничем не могу помочь. – говорит она.
- Мерфи, черт возьми, в чем дело?! – пакет пока оставлен в покое. – Что происходит?!
- Просто окно сломано. – говорю я тому, что держит пакет. Я смотрю на двух полицейских с ружьями, они стоят прямо за машинами.
- Что?
- Окно. – говорю я. – Оно сломано.
- Мое окно не закрывается. – говорит она дрожащей руке. – Я не могу с ним ничего поделать. – она пожимает плечами и широко улыбается.
Клянусь, он пялился на ее грудь. В тот самый момент, когда она улыбалась. Клянусь, он посмотрел. Я говорю: Окно, офицер, не закрывается, а ваш напарник просит его открыть. Но это не возможно, понимаете?
Те двое, что за машинами переглядываются.
- Просто не могу открыть это гребаное окно. – говорит она и смеется.
Дрожащая рука улыбается в ответ.
- Это чертово окно не открыть! – она нагибается вперед и заливается смехом.
А этот сукин сын разглядывает ее сиськи, разглядывает и улыбается. Маленький извращенец. Он только-только из академии, совсем зеленый. Единственное, чем его можно успокоить – показать ему boobs show, big boobs show. А еще лучше дать ему пососать сиську, и спеть колыбельную. Сраный урод, сидеть бы тебе дома и дрючить календари с насиликоненными телками! Кто тебе доверил оружие, малыш?
Я говорю: Всего лишь поломанное окно. – говорю. – Вы ведь нас не застрелите из-за чертового окна?! Ведь нет?
Тот, что в очках продолжает развязывать пакет. Дрожащая рука, он же видимо Мерфи, стоит спокойно и пялится на мою женщину. Она улыбается и стреляет косыми взглядами из-за грязного стекла.
- Никак не справитесь, офицер? – я держу ногу на педали газа. – Помочь?
Он молча теребит пакет. Наконец ему удается справится с узлом. У него в руках небольшая красная книжка, которую только идиот примет за паспорт.
- Что-то не так? – я кашляю нарочито громко.
- Что это? – он показывает мне книжку.
- А что это по-вашему, офицер? – говорю я.
- Отвечайте на вопрос.
- Да мне, в общем-то, насрать. Как скажите, так и будет.
Она смеется. Дрожащая рука, снова приходит в режим вибрации. Он говорит: В чем дело, Донована? Сэр, в чем дело? – его рука суетится на кобуре. Он никак ее не расстегнет.
Болван.
- Выйдите из машины. – говорит тот, у кого моя книжка.
Это такая специальная книжонка, что-то вроде абонемента в Диснейленде. По ней можно проходить на все аттракционы. Что-то на подобие ключа от всех дверей. Правительство в свое время провело такую акцию, раздав подобные книжки детям из малообеспеченных, неполных семей. Ее нельзя обменять, нельзя продать, так как она именная. По ней можно только ходить в Диснейленд, кататься на всех видах каруселей и горок, жрать сраную сладкую вату и мороженое пока тебя не начнет тошнить от одного вида сладостей. Вам нечего есть, а тебе дают пожизненный билет в Диснейленд. Херовы ублюдки. Я до сих пор не могу смотреть на мороженое, а от одного звука передвижного ларька мороженщика меня тошнит. Я отдал ему самое дорогое, что у меня было, а этот урод в очках жалуется!
- Сэр, выйдите из машины. – щелкает замок на кобуре. Он успевает обхватить рукоятку пистолета.
Я давлю на газ и спускаю курок почти одновременно. Черное стекло очков разлетается на мелкие кусочки. Я попал ему прямо в глаз. Он падает на землю, обливаясь черной кровью и сжимая пистолет.
Мистер дрожащая рука отделывается тремя пулями в лицо. Теперь у него там каша из крови костей и кучи говна, что у него было вместо мозгов. Зря он разглядывал ее грудь. Хотя с другой стороны это было последнее, что он увидел, перед тем как его мозги оказались на дороге, в пыли и грязи. Так что ему еще повезло.
Я падаю на кресло боком, так чтобы меня не зацепили те ребята с ружьями. Она лежит рядом. Я чувствую запах ее волос. Пахнет розами. Машина вельнув задом с ходу ударяет в полицейский заслон из двух тачек. Три выстрела успевают прозвучать. Один из них успел перезарядить. Лобовое стекло рассыпается мелкой крошкой. Я весь в осколках, с ног да головы. Машина замирает на месте, поцеловавшись с полицейскими собратьями в засос. Я вдыхаю и задерживаю дыхание. Все происходит чертовски медленно и так каждый раз. Я поднимаюсь над приборной панелью. Один из полицейских успел подняться, а возможно отскочил. Главное – он на ногах. Я попадаю только третьим выстрелом. Кровавый фонтан вырывается из его головы. Первая пуля прошла в молоко, вторая зацепила плечо, и только третья – в цель.
Она выбирается из машины и бежит проверить второго, у которого еще одно ружье. Она никогда меня не ждет, никогда. У меня сердце останавливается каждый раз, во время таких вот выкрутасов. Дверь заклинило, и я не могу ее открыть. Выбираюсь через окно. Звучит выстрел, тяжелый, из ружья. Я не вижу ее, слышу только слова.
- Нет, не делайте этого! Пожалуйста! Не стреляйте! Нет! – верещит мужской голос.
Если мне придется так умирать, я не пророню ни звука. Это уже не мужик - это свинья. Почему она медлит? Почему не стреляет? Я, спотыкаясь, поднимаюсь бегу к ней. Я вижу толстого полицейского, он сидит на земле, а во рту у него ствол винтовки. Он обливается потом и соплями, и хнычет: Нет. Не надо, мисс! Пожалуйста. Не надо…
Я не вижу ее. Подбегаю ближе.
- Детка. – кричу я.
Машина закрывает ее. Звучит выстрел. Часть черепной коробки и мозгов отлетает в сторону темным пятном. Жирная туша валится на землю. Больше он не пищит.
- Детка, с тобой все в порядке? – я запрыгиваю на капот полицейской машины. – Sweety?! – слова застревают в глотке.
Она лежит на земле в пыли, прикрывая живот рукой.
- Боже, детка! Черт! – я поднимаю ее голову.
Она выглядит потерянной: Я не стала ждать. – говорит она неровным голосом. – Прости.
- Боже, не говори, милая. Ничего не говори. – у меня истерика. – Все будет хорошо. Дай я посмотрю.
Я с трудом отрываю руку от ее живота.
- Господи Иисусе. – я не могу смотреть. Похоже на таз с кетчупом, в котором куча мокрых тряпок. У нее весь живот разворочен.
- Я не доберусь, милый. – говорит она обреченно.
- Не смей, слышишь?! Не смей так говорить. Там два места для нас. Понятно, два?! Мы доберемся. – я сдираю с себя футболку, ту, что с коротким рукавом и подкладываю ей под руку. – Держи, прижимай насколько хватит сил.
Я поднимаю ее на руки. Она такая тяжелая сейчас. Раньше была просто пушинкой. Я слышал, говорят, что трупы тяжелее живых.
- Все будет в порядке. – говорю я. – Нам нужно добраться до леса, он уже рядом, а там мы перехватим машину, и останется чуть-чуть.
У нее изо рта течет кровь, тоненькая струйка.
- Все будет хорошо.
Я выпускаю оставшиеся три пули в жирную тушу сукиного сына, что подстрелил мою девочку. Кусок сала дергается от каждого попадания. Спускаюсь в канаву и перебираюсь на другой берег по колено в грязи. Ее голова запрокинута назад, глаза беспомощны.
- Только, не молчи, sweety, только не молчи. Поговори со мной. – я стараюсь нести как можно спокойнее, не доставляя ей боли.
- Что сказать? – говорит она с явным трудом.
- Что хочешь, опиши, как по-твоему он выглядит.
Она тяжело сглатывает. Над нами огромное синее небо с редкими белыми пушистыми облаками. Я иду по пояс в пшенице. Бесконечное поле упирается в лес.
- Он похож на это небо… - тяжело говорит она. – И на твои глаза. Там очень уютно и спокойно. Там ненужно убегать и бояться. Там нет смерти и убийств. Там только небо и твои глаза. Он бесконечен. Только для нас. Piece of our soul. Всего маленький кусочек нужно сохранить. Нам его хватит. Больше и ненужно…
Я чувствую, как она теряется. Как она тяжелеет. Мы уже далеко в поле. Она еще что-то говорит уже бессвязно. Не помню, как я пробирался сквозь лес, держа ее на руках, не помню когда свернул к дороге. Помню, что опустил ее на траву, поцеловал в синеющие губы и выскочил на дорогу. Машина попалась сразу же. Я даже не шелохнулся, чтобы отойти в сторону. Бампер уперся мне в ноги, а я с шумом ударил ладонями по капоту. Из-за лобового стекла на меня смотрели две пары испуганных глаз. Он и она. Они должны помочь. Они поймут. Я подхожу к водительскому окну, наклоняюсь. Его глаза испуганы, он видит кровь на моей футболке, длинный протяжный бурый след во весь рукав до запястья.
- Вы ранены? – трусливо говорит он.
Я отрицательно качаю головой: Вы должны мне помочь. – говорю я.
- Джим, они ищут девушку и парня. – шепчет подруга ему на ухо.
- Они ищут нас. – говорю я.
Они смотрят на меня, как кролики на удава.
Я говорю: Мне нужна машина. Выйдите и помогите перенести мою девушку, и я вас отпущу.
Они молчат, она вцепилась ему в руку. Она его не отпустит.
- Выйдите из чертовой машины! – кричу я. – Ну же!
- Нет, Джим, он убьет тебя. Отпустите нас.
- Я же сказал, что отпущу!
- Дайте нам уехать. – она плачет.
Ну что за дура. Что за траханная идиотка!
- Знаешь анекдот про черепаший суп?! – я наклоняюсь еще ближе к нему.
Конечно, он ничего не ответил.
- Так вот. Заказал один господин своему повару невиданное блюдо. Захотелось ему сожрать, что-нибудь диковинное. Повар не знал, что придумать. У него не было ничего необыкновенного, разве что только две черепахи его дочурки. Жили они у него. – я медленно вытряхиваю гильзы. – И он вспомнил сказку, что ему рассказывал его отец тоже повар, разумеется. Будто бы один из их трахнутых собратьев обдурил богача, сварив ему невиданный суп. Суп тот был из черепах, а вернее из простой воды с приправами плюс немного куриного мяса и два черепашьих панциря, больше он ничего добыть не смог. В медицине это называют – placebo. – я заряжаю патроны один за другим. – И наш повар решил поступить так же. Все было готово, не хватало только панцирей. И что он только не делал, чтобы достать гребаных черепах, ничего у него не выходило. Он даже просил их выйти, но вонючие слизняки ни в какую. Как ему было ни жалко, он сварил их. Подал суп богачу. А тот отравился этим дерьмом. Не знаю уж почему, черепахи ли прогнили, или что там еще случилось. Повара в результате повесили. Такой вот анекдот. – я смотрю на них, пистолет заряжен. – Вся эта история бред полный, но мораль у нее правильная: Расставайся без сожаления со всем, без чего можешь прожить, иначе останешься со всем своим добром, но потеряешь самую малость…
Гулко звучат выстрелы. Два одиноких залпа.
- Свою жизнь… - я выбрасываю их тела из машины.
Затем спускаюсь с дороги и переношу ее в машину на заднее сидение. Она такая холодная, что мне не по себе.
Передние сидения залиты кровью. Я чувствую ее сквозь одежду.
- Ничего, детка, мы прорвемся. – говорю я. – Только держись.
- Еще далеко?.. – ее голос слаб и беспомощен. Кажется, что его сдует легкий ветерок.
- Мы почти добрались. Мы рядом. Держись, sweety, держись, любимая. Мы сможем. Я обещаю.
Я вдавливаю педаль в пол. Из-под колес вырывается плотное облако пыли. Машина набирает ход. Мы мчимся на полной скорости, больше из этого тарантаса не выжить. Над нами висит все то же небо, а по бокам плывет бесконечное желтое поле.
Пыль оседает, растворяясь в окружающем мире. На покосившемся знаке, на белом фоне синим цветом выведено: Рай - 300 миль.
