Есть ли смысл обманывать смерть, если чуть позже, ты всё равно будешь ждать её? Есть ли смысл бороться за жизнь, которая тебе никогда не принадлежала?
.........................................................
-"Миша, твою мать! Патроны где? Тащи патроны! Миша - мы в жопе, что ж ты так нажрался-то, урод!?» - я почти сорвал голос, когда понял, что Миша не только пьян, но и весьма мёртв. Из-под его каски сочилась венозная кровь, заливая шею и воротник. Меня выворачивало от запаха серы, прямо на трупы, лежащие под моими ногами. Я карабкался по мёртвым телам наверх, силясь побороть рвоту и головокружение.
Я не помню, как здесь оказался, в этом тёмном и сыром лесу, возле правой стены противотанкового бункера. Не помню, как меня зовут, не боюсь смерти, потому что не могу вспомнить, что мне терять, но точно знаю, что очень боюсь боли. Я ничего не помню. Только имя последнего скота, которого разбудили ещё пьяным, с криками "Нас атакуют" и который схватил смертельное осколочное ранение в голову. Я прячусь за стеной бункера, стреляя во вспышки вражеских оружий, из чёртовой однозарядной винтовки "Спрингфилд" сорокового калибра, модифицированной в начале двадцатого века американцами. А они приближаются. Только полные идиоты не смогли бы понять своё численное превосходство, когда в ответ на пулемётные очереди, какая-то хрень в единичном экземпляре, стреляет на несколько метров выше их атакующих позиций. Хотя бы одного, а потом бежать без оглядки. Надеюсь, что хоть какая-нибудь тварь перед смертью объяснит мне, какого хрена я здесь делаю вообще...
Из-за угла бункера, вылетел полутёмный силуэт, всё лицо его было в саже, а в руках поблескивал от света прожекторов - полуавтомат МП-5, Лишь доля секунды была у меня, чтобы уловить в его молодых глазах дикий страх от неожиданности столкнуться со мной. Лишь доля секунды перед тем, как я в упор выстрелил ему в лицо и увидел в рапиде как задняя стенка черепной коробки, вместе с мозгами разлетелась в разные стороны на несколько метров. Потом пустота. Всё как будто замерло. Я медленно опускаю голову вниз и вижу, что этот подонок успел прострелить мне правый бок. Я где-то слышал, что это называется "болевой шок" - судя по его свойствам, я мечтаю, чтобы он длился как можно дольше. Три короткие и гениальные своей рациональностью мысли: печень, полчаса максимум, бежать. Я рванулся в правую сторону, спотыкаясь о трупы, лежащие друг на друге фаршированным ковром, я наступал на раненых, которые, корчась от боли, сжимались судорогами, чувствовал сапогами, кровоточащие головы, наступая на которые соскальзываешь. Стоны, запах серы и вспышки оружий неизвестного мне врага. Врага, потому что меня хотят убить.
Я бежал по ночному, промозглому лесу. Согнувшись и без единой мысли в голове, словно подраненный зверь, спасающийся, но заранее смирившийся с возможной смертью. Я не боюсь тебя, но дай мне хотя бы шанс. Может быть через сто метров, а может быть через несколько километров, ко мне вернулось сознание, до этого заглушенное инстинктом самосохранения: я увидел слабоосвещённый тоннель, ведущий в здание. Центральная нервная система, в считанные мгновения подала импульс в раздел головного мозга, отвечающего за память и двадцать пятым кадром, почти фотографией с миллисекундным действием, я вспомнил этот тоннель, это огромное, уродливое здание и вывеску "Психиатрическая лечебница Наустэрлих." Здесь, на оккупированной территории, когда-то проводились исследования над психически-больными заключёнными. Корпус для осуждённых, особо опасных рецидивистов, там есть дверь, выдолбленная прямо в стене - она ведёт за пределы территории больницы. Я был в этом уверен, словно видел её, будто знал это наверняка.
Я обернулся, подсознательно желая придать стимул своему страху, но меня никто не преследовал. Вдали мерцали огни прожекторов, и, мне казалось, что я даже слышал еле различимые, приглушённые лесом голоса, кричащие на незнакомом мне языке, однако погони не было. Я присел прямо в холодную воду, протекающую по дну, этого тускло освещённого бетонного тоннеля. И тут же резким притоком крови, сотни мыслей, коротких и назойливых ударили в мою голову, и я почувствовал, что начинаю терять сознание... Правый бок выл от боли, словно в него воткнули нож, и раз за разом беспощадно проворачивали. Почему здесь нет ламп? Откуда свет? Почему меня никто не преследует? Я заставил себя набрать воды в ладони и слабым движением поднёс руки к голове. Растерев лицо грязной и вонючей водой, я, цепляясь за неровные, холодные и мокрые стены тоннеля, потихоньку вставал. Ни о чем не думая, отгоняя все мысли - я пытался идти вперёд. Затем медленно побежал, шлёпая уже насквозь мокрыми ботинками по воде, неспешно текущей по бетонному дну.
"Идиот, почему я не взял винтовку? Чёрт его знает, что там после тоннеля, в этом грёбаном здании психбольницы...Ладно, смерть дала мне шанс выжить, не послав за мной погоню, поэтому надо просто бежать...Может быть хотя бы скальпель..." - мои мысли оборвались лишь когда я незаметно очутился в здании. Преодолев полутёмный тоннель, я попал в ад, укутанный самым уязвимым для человеческого зрения. Здесь почти всё было наполнено тьмой. Ничего удивительного, что люди так панически боятся темноты, особенно в незнакомых местах - ибо природа сделала так, что наши глаза не приспособлены адекватно видеть во тьме. Следующая мысль ударила меня со всей силы ниже пояса, отчего я почувствовал, что обронил несколько горячих капель в трусы: «я не знаю, куда идти...» Не хватало ещё сдохнуть здесь в болезненных муках, в пытливых руках какого-нибудь маньяка... а может здесь никого нет?" - на секунду я остановился и стал вслушиваться, чувствуя как холодный озноб пробегает по моей вспотевшей спине. Стоило всего лишь остановиться, как страх медленно начинает заползать в мою душу, словно вода наполняет ванну, в которой ты лежишь зацементированный. Я заставляю свои, вмиг потяжелевшие ноги, медленно и беззвучно идти, вслушиваясь в темноту, не отрывая глаз от виднеющегося в тридцати метрах от меня, прерывистого источника света. Было слышно, как где-то совсем близко покапывает вода, навязчивый и противный скрип полугнилых досок под ногами, громкий, словно в спальне у молодожёнов. Затхлый воздух, с оттенками лекарственных препаратов, был переполнен пылью. Жуткое заброшенное здание, почти полностью погружённое во тьму. Со всех сторон периферическим зрением я видел параллельно идущие коридоры и лестницы, но мой страх не позволял даже повернуть головы. Я не знаю, кем я был до этого, но почему-то думается, что подобного по силе ощущения я вряд ли испытывал. Стоп! Алгоритмический звук, напоминающий тяжёлые удары по бас-бочке на барабанной установке...слева от меня...шаги! Меня кто-то услышал...
Вам приходилось когда-нибудь стоять на коленях, с наполненными страхом глазами, сосуды которых вот-вот потрескаются от сильного напряжения - перед роковой диллемой, между маловероятной возможностью остаться в живых и, с учётом сложившихся обстоятельств, вполне обоснованной вероятностью умереть? Вы понимаете, что, если имеется шанс, и даже если он вполне существенный, о чём вы можете лишь догадываться, то всё равно за вами лежит последнее решение, от которого всё и зависит. А если ещё вам осталось в лучшем случае минут двадцать, в связи с ранением и вы точно не можете сказать, отчего так болит рана - оттого, что там сидит пуля тридцатого калибра или оттого, что вы её так сильно сжимаете, чтобы хоть немного приостановить кровь? А если ещё и время, торопит с принятием решения, поджимая чугунными тисками, сдавливая ваше едва бьющееся сердце?
Резко сорвавшись с места, я побежал, настолько быстро, насколько мне могло позволить моё состояние, но, если я и участвовал когда-нибудь в школьных олимпиадах по бегу, то подозреваю с вполне оправданной уверенностью, что сейчас я бежал с гораздо большим фанатизмом. Отчётливо различая похожий по темпу бег за спиной, я старался руками цеплять предметы, стоящие в коридоре, чтобы создать препятствие догоняющему меня. Я валил фанерные, пустые медицинские шкафы, поддевал руками передвижные столики, на которых стояли какие-то лекарства, сдвигая их к центру коридора, в надежде создать неудобства обладателю гулких и быстрых шагов за моей спиной. Преследующее меня существо, мне казалось тогда каким-то необычайно ужасающим, я слышал его стоны за спиной, срывающиеся на режущий слух крик. Его топот был настолько громким, что мне казалось, он необыкновенного размера, отчего мои ноги становились ещё легче, зрачки шире, а пульс чаще... Вот и поиграем в догонялки - последний кон, где наградой будет моя жизнь. Я миновал источник света, который видел в самом начале, но неожиданно, буквально в десяти метрах от меня, навстречу вылез огромный силуэт, держащий в руках что-то похожее на топор. На долю секунды, субъективный кадр моих глаз задержался в сознании и я успел разглядеть это уродливое и нелепое лицо, с глубоко посаженными звериными глазами и большим несуразным ртом. Я резко свернул влево, ударившись раненым боком о дверной косяк, и очутился в одном из параллельных коридоров, от резкой боли я непроизвольно сбавил скорость, выдавив болезненный стон из обезвоженного рта, отчего у меня запершило в горле. Первый преследователь, дыхание которого я уже чувствовал у себя на затылке, попытался дотянуться до меня рукой и ухватился за мой воротник. Я рванулся вперёд, собрав последние силы, и почувствовал, как он начинает падать, не отпуская меня... Подобие военной гимнастёрки, надетое на меня, я расстегнул нараспашку ещё в тоннеле, пытаясь рассмотреть свою рану. В следующий момент я инстинктивно вытянул руки назад и изо всех сил рванулся ногами вперёд, понимая, что это последнее, что я могу сделать для своего спасения. Гимнастёрка осталась у него в руках, а я, уже задыхаясь, бежал дальше, с широко раскрытым ртом и выпученными от страха глазами. Позади меня раздались хищные, рвущие голосовые связки крики. Больше никаких лабиринтов, никаких тёмных коридоров, никаких маньяков... я подбежал к первому попавшемуся окну, наспех заколоченному снаружи и, что было сил, оттолкнувшись ногами от пола, выпрыгнул в него, поломав выставленным вперёд плечом, остатки стёкол и полусгнившие доски.
Больничные здания в среднем имеют достаточно высокие потолки, а в старых зданиях, давно заброшенных и построенных, казалось бы, руками самого Дьявола - они ещё выше. Так мне показалось, когда, приземлившись на больной бок, метров с четырёх, я - хаотично засыпанный разломанными кусками досок и осколками стекла, прополз пару метров, сдавленно крича от боли, и потерял сознание. Но не успел я увидеть сон, где всё закончилось и смерть забрала меня или видение, где перед глазами пролетает вся моя жизнь, как очнулся... Это был обыкновенный нокаут, в который, наверняка в очередной раз, меня отправила моя жизнь, покрытая, на данный момент, плотной вуалью неизвестности. Нокаут, рассчитанный на среднестатистических боксёров, способных подняться в течение десяти секунд, пока рефери даёт отсчёт. Но сил подниматься у меня не было, и я пополз, вполголоса визжа от тупой боли. Чувствуя, что сознание опять начинает покидать меня, я пытался спастись, уползая за пределы ринга, мечтая закончить эту сраную спортивную карьеру, надеясь просто остаться в живых. И пошли вы к такой-то матери со своими утешительными призами.
Больше всего нас страшит именно то, что мы не видим. В этом случае у меня за спиной было здание психиатрической больницы, по которой бегают изуродованные маньяки с топорами, вполне способные, прямо сейчас, выйти из этого здания, тем более ночью, и затащить меня обратно. Я осознавал свою возможную ценность, как военного трофея, и, в то же время, беспомощность как солдата, а посему полз быстро и даже не оглядывался. Забор, обрамлённый колючей проволокой, наверняка, некогда являвшийся неприступным, теперь представлял собой покосившееся, а местами и вовсе отсутствующее ограждение, хибары, давно спившегося колхозника.
Придя в себя, я встал на ноги, испуганно и нервно вертя головой по сторонам, и, пригнувшись, медленно направился в тёмную чащу леса. Почему-то темноты я больше не боялся. По-крайней мере сейчас. Единственное верное решение - залезть на дерево и дождаться рассвета. Я думаю, что этот выбор одобрили бы многие разумные люди, для которых жизнь всё ещё представляет какую-то абстрактную ценность, пусть даже чисто ради научного интереса. Дважды упав на землю, от тщетных попыток вскарабкаться на сосну, я решил ограничиться берёзой. Слава Богу, выбор деревьев западной полосы достаточно широк. Преодолевая боль, с трудом взобравшись повыше, я, полулёжа, неудобно устроившись на значительной ветви, раскачивался в унисон с деревом, под дуновением ветра, и считал оставшиеся минуты до конца своей жизни. Я больше не хотел бороться за неё. Моя рана кровоточила всё сильнее, а мне было неинтересно, кем я был до этого, неинтересно как моё имя и чем я занимаюсь в жизни. По хрену.
Такое ощущение, что мои крылья ещё не выросли, а я уже смертельно не могу существовать без неба. Трудно жить, осознавая, что на данный момент ты ничего не решаешь, и от тебя ничего не зависит. Всё, что тебе остаётся делать - это ждать. Пока время соизволит добежать до очередного пункта твоей жизни, как глаза читателя до очередной заглавной буквы. Единственное, чего я не мог понять, так это, какого тогда Дьявола, я отстреливался от батальона вооружённых до зубов теней, спотыкаясь, бежал по трупам, окровавленный скакал по тёмным коридорам психбольницы, спасаясь от маньяков....а теперь просто залез на берёзу и жду смерти. Предположим, что я просто хотел умереть в тишине и одиночестве. Поэтому и боролся за жизнь.
-"Эй, ты!" - внезапно раздался громкий шёпот, прямо подо мной. Я посмотрел вниз. Тёмный силуэт направлял на меня какой-то предмет, очевидно являющийся оружием. - "Да, да, ты! На берёзе! А ну слезай!"
-"Отвали от меня, дай умереть спокойно!" - сказал я, сперва удивившись тому, что незнакомец говорил со мной на одном и том же языке, а потом, придя к мысли, что кажется, всё начинается сначала.
-"Слезай, а то стрелять буду!" - и его громкий шёпот плавно перешёл на крик
-"А ты кто такой?" - и моя безразличность перешла в наглость.
-"Я Миша" - И его настойчивость перешла в растерянность.
-"Так вот, что я тебе скажу Миша: тебя убили, понимаешь? Ты умер, Мишель!"
-"Сплюнь, долбоёб! Что с тебя капает? Обоссался или ранен?"
-"Попробуй на вкус - узнаешь. Оставь меня в покое призрак. Мне недолго осталось уже..." - слабым голосом, наполненным нотками безразличия, я пытался закончить этот диалог.
-"Долго и не надо. Не дури парень! Наши в трёхстах метрах отсюда. А я часовой вроде как. Спускайся!" - он изо всех сил ударил ногой по стволу дерева. Я почувствовал, что теряю равновесие. Недолго помахав руками, я представил выражение своего лица в этот момент, потом улыбнулся, а затем, цепляясь за ветки и матерясь, полетел вниз и крепко приложился всем телом о болотистую землю. Ночное эхо с сарказмом повторило, словно для меня, звук упавшего в застоявшийся навоз, свежего лошадиного дерьма.
Пока я стонал от дикой пульсирующей боли, перечисляя весь матерный запас слов в алфавитном порядке и наоборот, незнакомец Миша, волочил моё почти бездыханное тело. Я пытался цепляться чреслами за проплывающие мимо меня кусты и стволы деревьев, но моих сил не хватало и я смирился с неизбежностью, прося смерть прийти ко мне раньше, чем этот выслуженный психопат притащит меня в, обозначенное как лагерь своих, место. Я потерял сознание, шаг за шагом приближаясь к клинической смерти, выходя на финишную прямую, вплотную подойдя к развязке, логично следующей после кульминации. Но, неожиданно, вновь пришёл в себя от резкой боли, почувствовав, как Миша, изо всех сил укусил то место на ботинке, внутри которого хранился мой большой палец. "Полевая медицина." - подумал я. -"Держись, парень! Я спасу твою жизнь!" - почти кричал он.
-"Ну и мудак, раз спасёшь" - обречённо прошептал я. А он всё что-то увлечённо рассказывал...
-"Представляешь, наш майор, так страдает клаустрофобией, что даже боится заниматься сексом! Нет, ты понял, а? Ты понял?" - он заливался противным смехом, словно маленький шаловливый мальчонка, брызнувший женским одеколоном на пиджак школьного учителя, в злорадной надежде, что жена устроит ему дома скандал.
Через минут пятнадцать, показавшиеся мне уходом в море адмирала для его оставшейся дома жены, Миша втащил меня на территорию лагеря. Разбитый посреди леса штаб, состоящий из пяти-семи здоровенных палаток, так гармонично вписывался в общую картину леса, что можно было предположить, будто бы эти солдаты уже являются неотъемлемой частью местной фауны. Наверняка животные водят в эти места на экскурсии своё молодое потомство. Небритые и пьяные рядовые и старшины, каждый раз, шатаясь на подтанцовке, мимо нас, издавали спиртовые выхлопы из своих верхних клапанов в духе: "Миш, а это что за...?" Неряшливо разбросанная амуниция, неровно приклеенный красный медицинский крест и первый вопрос еле вменяемого санитара: "Тебе налить?" Почему-то я почувствовал себя дома.
Дальше был морфий. Пулю извлекли быстро. Оказалось, что она застряла в тканях, почти у самой поверхности, не повредив костей. Санитар, экспертно и авторитетно предположил, что ходовая пружина оружия, из которого в меня стреляли, была настолько ослаблена, что выстрел не мог получиться сильным. Ещё он предположил, что солдат, стрелявший в меня был очень неопытным в обращении с оружием, либо страдал разгильдяйством, раз не следил за основной частью механизма в собственном оружии. "Печень - самый важный и самый необычный орган в организме. Он самый большой! И уникальность его в том, что даже если удалить две трети печени - она вырастит снова! О! Регенерация, твою мать!" - театрально, забрызгивая меня слюнями и обдавая стойким запахом спирта, он читал лекцию случайно выжившему солдату, который ничего не помнит и ничего не знает. То есть мне. Дальше опять был морфий. Он впитал в себя остатки боли, с мучительным усилием пытаясь объяснить мне, что я в безопасности. Моё тело до сих пор вздрагивало от каждого шороха. Даже придаваясь забвению, я чувствовал, как мышцы непроизвольно сокращались, сопротивляясь нежной сладости наркотика. Секунды спустя, я всё реже находил в себе силы противиться, уже абстрактные мысли и образы казались мне затянутыми и я не мог контролировать их, я чувствовал, как из моего рта медленно стекает горячая, вязкая слюна, а покрывало тьмы медленно и равномерно окутывало моё сознание. Во сне я видел изуродованные трупы, под моими ногами, которые дёргались в спазмах, захлёбываясь в собственной крови. Стены психбольницы, хирургически изуродованное лицо существа, с ужасающими криками преследовавшего меня. Я слышал жуткие крики, обрывистый, истеричный шёпот. Эти кошмары будут со мной всю оставшуюся жизнь. И я буду с визжащими стонами выскальзывать из темноты, резко просыпаясь и чувствовать запах своего пота. Мокрая от мочи простыня, барабанная дробь сердечной мышцы и желчная рвота. Каждый раз меня будет колотить, словно при эпилептическом припадке, пока однажды, я так и не смогу вернуться из этого кошмара.
Ближе к полудню, спустя несколько часов, я пришёл в себя. Санитар, меняя физиологический раствор в моей капельнице, рассказал мне, про то, что Миша, спасший меня, получил трое суток карцера, за то, что покинул свой пост. Спустя мгновение в палату, где лежало моё обмякшее тело, вошёл высокий человек с высохшим и суровым лицом. У него была отлично выглаженная форма, а из под педантично одетой фуражки - виднелась седина, вперемешку с чёрными как смоль волосами. Поверх военного мундира на нём был надет белый медицинский халат. Он представился майором Желебонкиным и сообщил мне, что я на днях буду демобилизован, отправлен в госпиталь на реабилитацию, а впоследствии представлен к награде. И, не задав ни вопроса, удалился.
И вот сижу я, спустя тридцать лет, возле вечного огня, у могилы неизвестного солдата. Посматриваю на свою медаль "За мужество", позвякиваю второй "За доблесть" на третьей медали гравировкой написано: "Герой Советского Союза." Смотрю на тюльпаны, распустившиеся в Александровском саду, а так и не могу вспомнить: кто же я всё таки такой?
...............................
Многое кажется нереальным, если вам удалось выжить после войны, которая унесла очень и очень многих. Во времена, когда смерть одним взмахом своей ржавой косы, могла уничтожить и изуродовать тысячи людей, совершенно не разделяя их по каким-то критериям. Цинично, безжалостно и с особой жестокостью. Получается, что я родился в окружении смерти. В аду. И этот кусочек леденящего ужаса, заменяет мне все мои воспоминания о детстве и молодости. Кроме него я ничего не помню. Моя жизнь начинается именно с этого случая в лесу. Ни имён, ни улыбок, ни фотографий, ни событий - до произошедшего - я так и не смог вспомнить. Вся моя жизнь - это одна страшная ночь, которую мне удалось пережить, для того, чтобы потом всю оставшуюся жизнь пытаться вспомнить, кем я был до этого.
Мой герой. Июнь 2007. Пухов.
