Она говорит: Тяжело быть такой. Тяжело чувствовать то, чего не чувствуют другие.
Перед нами площадь, выложенная булыжником. В центре расположен фонтан. Брызги воды искрятся в жарком солнце.
Она говорит: Тяжело чувствовать мир, ощущать, как ему больно.
Она смотрит перед собой в даль. Черная челка, словно живая шевелится на небольшом ветру. Крашенные волосы блестят на солнце. Они похожи на парик.
Я плакала все утро – говорит она. – Рыдала, как заведенная, не могла остановиться. Просто не могла остановиться. Она говорит: Я проснулась и поняла, что кто-то сейчас страдает, что кому-то на этой планете плохо, невыносимо плохо. И я плакала. Плакала потому что у меня все в порядке, а кому-то больно. Понимаешь?
Она отбрасывает челку назад. Привычное, заученное движение.
Она говорит: Мы смеемся и плачем на весь мир. Говорит: Да мы эмоциональны, но разве это наша вина? Разве я виновата в том, что мне жаль кошку, размазанную по дороге машинами? Разве я виновата, что плачу три дня подряд над смертью моей любимой крысы – Марты? Она говорит: Но мы не только плачем. Мы смеемся. Много. Мы шутим. Мы смеемся и плачем на весь мир. Вот так.
На бортиках, окружающих площадь сидят такие же, как она. Они все в черно-розовом цвете. Они похожи, как отражение в зеркале. Но это только на первый взгляд. Если присмотреться, то заметишь другие цвета. Все-таки они разные. Возможно виной всему жара. Мы сидим в тени дерева. Она смотрит куда-то вперед. Мимо проходят люди. Они смотрят. Смотрят.
Она говорит: Да мы чувствительные, ну и что?! Разве не должен быть в этом мире хоть кто-то кто еще способен чувствовать? Говорит: Разве это не страшно? Мир без чувств… Он мертв.
Она делает паузу, чтобы попить воды. Снова стряхивает челку. Если просидеть рядом достаточно долго, то сам начнешь отбрасывать челку с лица, даже если ее нет.
Она говорит: Нам нужно быть вместе. Поэтому мы так похожи и так заметны. Нас все ненавидят. Ты не догадываешься почему?!
Я не догадываюсь почему. Просто не знаю. Она поправляет платье похожее на невозможно длинную футболку. Белое платье в синюю горизонтальную полоску, с приколотым бархатным сердцем розового цвета. А еще на ней черные бриджи. Не знаю, как она не умерла в них в такую жару. А еще у нее на ногах босоножки. Одежда ей идет. Ей не идет ее взгляд. Фонтан притягивает, предлагая искупаться.
Она говорит: Нас не любят, потому что мы даем свободу. Хочешь одеваться как мы – одевайся. Хочешь быть таким же - будь. Нет никаких обязательств. Мы просто живем. Она говорит: Ничего никому ты не должен. Ты необыкновенный и мы это понимаем, а остальные – нет. Говорит: Просто мы чувствуем, а другие – нет. Мы еще живы, а остальные – мертвы. Если хочешь быть – будь. Вот так.
Она закуривает. Ее взгляд все так же далеко. Вокруг россыпь чувствительных людей. Приходят новые, целуясь со знакомыми и знакомясь не знакомыми. Они все так похожи, они все друг друга знают.
Она говорит: Свобода. Хочешь попробовать что-то новое – пробуй. Нужно успеть попробовать все. Здесь и сейчас. Жизнь так коротка. Она говорит: Вчера мы отрывались у одной подруги. Я выпила больше, чем это было необходимо. Заметила взгляд напротив. Незнакомая, красивая девочка. Я видела ее впервые. Она говорит: Не помню, как мы оказались с ней наедине в соседней комнате. Говорит: Я думала, что мы одни, пока мы не повалились на кровать. Там оказалось много народу.
Она смеется. Сигаретный дым, причудливо клубясь, улетает в сторону фонтана, теряясь в блестящих брызгах.
Она говорит: Я была настолько пьяна, что еле нашла ее губы в переплетении людей. Говорит: Я даже целовала сначала какую-то другую девчонку. И только потом нашла ее. Я забыла все и утонула в ее глазах. Мы занимались любовью до утра и еще чуть-чуть. Потом я уехала домой и мы больше не виделись. Она говорит: Ты осуждаешь меня? Осуждаешь за то, что я любила ее? Скажи это так?
Она впервые смотрит на меня. Ее нижняя губа проколота в двух места. Два серебряных кольца аккуратно стягивают ее. Черная подводка глаз. Она смотрит на меня. Что я могу сказать? Мне нечего сказать. Говорит она.
Она говорит: Это не правильно. Почему я не могу дарить любовь, дарить чувства тому, кому захочу? Говорит: Этот мир бесчувственен. Почему нам запрещают любить? Почему запрещают любить?!
Мне кажется, еще чуть-чуть и она закричит. Она тушит окурок, выбрасывая его в урну. Солнце играет в черных, неестественных волосах. Все это когда-то и где-то уже было. Все это уже было. Но я не хочу ей говорить. Вдруг она расстроится.
Она говорит: Знаешь это тяжело - чувствовать. Говорит: Мне было страшно, раньше. Не знаю, как я осталась жива. Она говорит: Это случайность, чудо. Если тебе больно, потому что мир несправедлив, что ты будешь делать? Куда спрячешься? Говорит: Тебе некуда деться. Ты один и никто тебе не поможет.
Она снова закуривает. На ее руках множество разноцветных браслетов. Под ними белые полосы, которыми расчерчена кожа. Неестественные, резкие, больные полосы. И одна большая, толстая - поперек. Мне страшно и нечего сказать.
Она говорит: В этом мире слишком много пустоты. От нее не скрыться. Слишком много пустоты. Говорит: Когда эта пустота внутри тебя, то выход один. Тебе лучше не знать. Говорит: Тебе так больно, что ты мечтаешь о смерти. Эту боль не прогнать антидепрессантами, хотя можно попробовать, только потом станет еще хуже. - говорит она. Потом выход будет навязчив. Ты уже не будешь сомневаться. Просто выйдешь. И все. Только и всего. Говорит: Эта боль, эта пустота. Мы это чувствуем. За это нас и ненавидят. За то, что мы такие. Понимаешь? За это.
Мимо спешат прохожие. Они смотрят на чувствительных людей. Их взгляды разные. Одни недовольны, другие удивлены, третьих это смешит, четвертых злит. Она права в одном: это ответ безразличию. Жестокий ответ. Я смотрю на нее. Она замечает мой взгляд и отвечает своим. Она улыбается и смотрит. Все так просто.
Она говорит: Все просто. Говорит: Не нужно ничего усложнять. Если хочешь меня поцеловать – целуй. Говорит: Люби меня или убей. Только не прячься за безразличной маской морали. Только не прячься.
Она сильнее и умнее - это верно. Она действительно чувствует мир. Действительно. Я целую ее. Она отвечает, все просто. Она сильнее. А солнце плавит воздух. Некоторые обрызгивают себя из фонтана, подставляют руки под блестящие струи. Вода искрится на солнце, вода играет. Наш поцелуй закончен.
Она говорит: Видишь, ничего не произошло. Мир на месте. Говорит: Если хочешь любить – люби. Только не морочь голову дурацкими правилами и законами. Я буду любить того, кого захочу, там где мне этого захочется, когда захочется и столько, сколько мне будет угодно. Говорит: Я никому не желаю вреда. Говорит: Я хочу жить так, как мне хочется. Здесь и сейчас.
Мы сидим на бортике, в тени. Недалеко фонтан и веселый смех разливается по небольшой площади. Они смеются и плачут на весь мир.
Она говорит: Мы будем плакать, если нам будет этого хотеться. Забиваться в угол и рыдать. У всех на виду. Она говорит: Мы будем смеяться, угорать над всеми кого увидим. Мы так чувствуем, а если ты ничего не чувствуешь, то это твоя вина. Всего на всего. Бьюсь об заклад, ты думал, что все сложнее.
Она смеется. Смеется над моей прямотой. Над моей бесчувственностью. Над моим миром. Она смеется, звонко, словно звонят колокольчики, мелодично, тонко. Она смеется на весь мир. Я смотрю на нее, и мне становится страшно. Я встаю, мне лучше уйти. Сейчас же. Я ухожу. Не знаю, увижу ли ее завтра или когда-нибудь потом. Возможно, нет. Возможно, не увижу ее больше никогда. Этот мир заберет ее или она сама отправится дальше. Не знаю. Она чувствует этот мир, а не я. Толпа несет меня через дорогу под зеленым светом. Площадь остается позади. Эти чувствительные люди остались там, у фонтана. Они знакомятся, целуются, плачут, смеются. Отправляются на вечеринки, на свидания. Они там. Я иду, опустив голову. На меня падают уже знакомые взгляды. Кто-то больно толкает меня, наступив на ногу. Я иду дальше, понурив голову. Черная челка закрывает половину лица. На правом кеде отпечаток чьего-то ботинка. Я рассматриваю значок на коленке. Он то появляется, то исчезает. На нем написано – NO PAIN. Это она подарила его. Еще на нем нарисован ядерный взрыв, тот самый гриб. Я не знаю, что происходит. Не знаю, почему так сложилось. Просто они чувствуют этот мир, а он сводит их с ума, потому что ему больно. Мне кажется, они что-то знают, они что-то поняли. Возможно то, чего мне никогда не понять. Паланик говорит: Будущее превратилось из надежды в угрозу. Говорит: Когда это произошло? Он прав. Я с ним соглашаюсь. Я говорю: Это так. Говорю: Не знаю когда. Они знают. Я сворачиваю ко входу в метро. Тяжелые спины окружают меня со всех сторон. У них нет ответа на мой вопрос. У них есть только чужое мнение: Это плохо, это неправильно, этого не должно быть. Откуда им знать? Откуда? Я иду в толпе и мне душно. Может, я тоже чувствую этот мир? Она пела колыбельные. Пела своему мишке. Она пела: Спи моя радость, усни, в доме погасли они. Она качала его на руках и пела. Она говорила, что они – Вини Пухи. Что они маленькие Teddy Bears. Крохотные Crying Teddy Bears. Вот так она говорила. Я берусь за истертую миллиардами ладоней ручку двери. Розовыми буквами с белой окантовкой на моей черной футболке написано – Generation Lost. Дети чувствуют этот мир тоньше, чем взрослые. Когда ты взрослеешь, ты перестаешь чувствовать. Ты умираешь. Дверь закрывается за мной, я исчезаю в норе под названием Московский Метрополитен.
