Этюды

Сергей Петренко

Сны на ладонях

Для тебя – Мир Любви, Мир Загадок, Мир Грёз,
Мир прохладной воды и горячих песков,
Мир деревьев до неба, и неба в ручьях,
Шаловливого ветра в твоих волосах,
Заблудившихся искорок в тёмных глазах.
Мир небесного света и горных вершин…
Для тебя этот мир мною вечно любим.


— 1 —
Когда день кончается, мы зажигаем огни. Выходим, не торопясь, на дорогу, и смотрим, какой цвет нынче у сумерек. Они бывают оранжевыми, бывают синими или седыми. Тяжёлыми, как большой бархатный занавес в театре господина Одо, и лёгкими, как самый первый снег. Если мы молчим, нам часто бывает грустно, но чаще это лёгкая грусть. Она летит над нами, как будто каждый из нас раздвоился, и одна часть стала ветром или сном…
У дороги в сумерках никогда не бывает конца. Она начинается у порога нашего дома и уходит куда-то в сумерки и сны, но куда она ведёт точно, не может сказать никто. Каждый вечер мы проходим по ней несколько вёрст и оставляем зажжённые огни. На холмах, у перекрёстков, у топких мест, а иногда просто так, если хочется. Когда мы возвращаемся обратно, у фонариков мелькают мотыльки. Ночной воздух такой тонкий, что проходит сквозь нас, и мы чувствуем его так, как будто он течёт у нас вместо крови.
Мы садимся пить чай, и верится, что ночь будет длинная-длинная. Но это не главное. Самое хорошее, что утро сменит ночь, а за днём снова наступят сумерки, и наша дорога с огоньками на ней не кончится никогда.

— 2 —
Я который раз подхожу к этой двери, замираю, слушаю – ушами, телом, каждой нервной стрункой.
Тик. Тик-так-тик. Тик-тик. Так.
Там часы. Они идут как-то неровно, словно всё прислушиваются к себе и к темноте, сомневаясь в чём-то. Я сперва ждал, что они станут. А они идут. Обычно часы так не ходят, но это часы. Может, их стук смешивается с трепетом моего сердца, оттого и сбивается.
Я не могу сюда не приходить. Но мне страшно. Этот страх мягкий, незлой, он не выкручивает нервы. Он просто не пускает.
Я прихожу сюда почти каждую ночь.
Однажды мне приснилось, будто осколок ночи сорвался с неба и разбил моё окно. Я встал с кровати. Осколки осыпались и растаяли. Сладкий прохладный ветер поцеловал меня в лоб, влажный после сна, положил ладони мне на плечи, и звал. Но я тогда был твёрдо уверен, что ничего необычного не произошло. Я сел на подоконник, болтая ногами, смотрел, как бесшумно бегают и суетятся по земле внизу чёрные лунные тени. Что они там делали? Может, прятали пастилки лунного света в свои уютные норки в фундаменте дома? Или варили лунный шоколад, который, вообще-то горький и невкусный (некоторые его любят, но я никогда не съедал больше двух-трёх кусочков за раз).
В другой раз я очнулся, будто меня кто-то толкнул. Я ощупал одеяло, но оно лежало на мне с самым безобидным видом и даже хотело сползти на пол, но я отбросил его к стенке. Знаю я эти фокусы – залезет под кровать, наглотается пыли и будет чихать всю ночь…
Одеяло недовольно замерло в углу. Я посмотрел в окно, надеясь, что какой-нибудь метеор сегодня ночью будет падать поблизости, но звёзды держались так степенно и чопорно, точно вообразили себя английскими леди из книжек. Ни одна не хотела падать. Я зевнул и увидел, что пройти сейчас сквозь стену так же просто, как, например, поперхнуться рисовой кашей, когда у тебя заложен нос. Глупо было отказываться.
За стеной было пусто и тихо. Я долго шёл в почти полной темноте, пока не упёрся в дверь. А за нею тикали эти часы. Я-то знаю, что не бывает комнат, в которых одни только часы, да ещё заведённые. Обычно в них оставляют парочку стульев, стол, шкаф с хрустальными рюмочками и какое-нибудь завалящее привидение. Я не боюсь привидений – тех, которые висят у нас в кладовой, притворяясь пустыми мешками, или тех, которые сыплются за шиворот на сеновале – зато не выношу других – прыгающих в лицо, к примеру.
Но если говорить честно – я боялся не привидений. Я вообще не знаю, чего я боялся. Может, мне нравилось бояться – ведь в двенадцать лет ещё так сложно разобраться в душевных привязанностях (эта фраза для красоты – из книжек, на самом деле я про себя всё знаю).
Говорю вам, эта ночь была самой глухой и тёмной. Читатели обычно приготавливаются после таких слов и ждут появления главной самой жути. Правда, я не вру про ночь. Мне приспичило выбежать из дома в этот час, когда всё замирает – и ветер, и комары, и ночные птицы, и даже собаки не тявкают. Я вернулся к себе в комнату почти бегом, на цыпочках, и я сразу же увидел тот коридор за стеной в заколдованном доме – он звал меня настойчивей, чем всегда. В эту минуту я не был настолько одурманен сном, чтобы делать что-либо без раздумий. И я сел на кровать и сказал себе: подожди! Что это за место, которого нет на самом деле – оно всё внутри стены, или я переношусь с помощью волшебства куда-то к чёрту на кулички?
И конечно, как это всегда бывает, я ничего не выяснил. Что можно выяснить сидя на кровати? Из этого положения только два пути – лечь на неё совсем или встать. Если бы я лёг, я, может быть, что-то и придумал бы, но только полный идиот ложится на кровать, видя перед собой волшебный ход в стене. Поэтому я сделал то же, что и в предыдущие ночи, и скоро я стоял перед дверью и вслушивался в тиканье часов. В этот раз оно показалось мне каким-то другим – будто там, за дверью забыли закрыть окно на улицу, и ветер, пробегая по всем углам, шелестит листочками отрывного календаря, катает комочки пыли под буфетом, – чуть подрагивают, словно губы спящего человека, его дверки.
Прежде дом был в коме, теперь он будто спал. Его могло разбудить что угодно – неосторожный шаг, вздох, резкое движение.
Потом я услышал свист.
Я не понял, что это. Я не понял, исходит от него опасность или обещание чего-то хорошего. Он был негромким и каким-то… неуверенным, рвущимся, что ли. И он звал. Я судорожно вздохнул и дёрнул ручку двери.
Комната – дощатый пол, простые, некрашеные половицы, деревянные стены – всё было залито ослепительно ярким светом луны. Стены напротив не было – впереди вместо неё лежал океан… Он был самым настоящим – громадным, живым, с дыханием пространства и шёпотом волн. К горизонту убегала лунная дорога, а спиной ко мне на полу – словно на плотике – сидел Он, держа в руках что-то похожее на свирель. Он дул в неё – неумело и неуверенно.
Ничего не было сверхобычного больше. Мы шли по мокрой гальке и говорили о разном (ну, вы понимаете, про что могут болтать мальчишки на берегу океана). Иногда молчали – если нам казалось, будто блеск луны на волнах особенно красив, или если падала звезда.
–Я посылал за тобой кораблики, – говорил он. – Но они почему-то терялись в пути. А ветер – он такой растеряха и игрун – о чём ни проси, забудет через минуту.
–А кто заводит часы, там, в доме?
–Часы? А! Там живут маленькие человечки. Они знают короткие дороги всюду, где есть стены, полы и потолки. Обожают качаться на маятнике. Ты видел?
Я помотал головой. Человечков я ещё увижу – наверное, не раз. И этого мальчишку, который попросил Океан разбудить меня и привести к нему через бездну миров, чтобы скоротать у полосы прибоя долгие ночные часы.

— 3 —
Он прибежал под вечер (впрочем, солнце светило ещё ярко), я услышал, как он прыгает по ступенькам (а ничего чудесней этих двух мгновений нету, хотя я ещё не знал точно, что это он). Я успел вскочить с дивана, а он открыл дверь и уже в коридоре немного помедлил, так что когда я стал на пороге комнаты, я увидел его. И ещё было целое мгновение, когда он просто стоял и смотрел.
Через огороды и чужие дворы, и сады, и луг с зарослями камышей, ивняка и терновника он повлёк меня на холмы. Бежать за ним, чувствуя его ладонь в своей, не требовалось усилий. Он был для меня, как ветер для ласточек.
И уже там, высоко на холме, среди травы, тёплого ветра, запахов и солнечного света, уже чуть-чуть нездешнего, мы остановились. Встали рядом и смотрели вокруг. Не на что-то особенное смотрели, а на всё пространство. Пили ветер и запахи, и тёплый свет.
Потом его незагорелые локти сделались совсем оранжевыми, неуловимо изменился звон и стрекот летучего народца над травой, а тени в оврагах превратились в омуты – с прохладной и уже отделившейся от дневного мира тишиной.
Мы сели на тёплую, каменистую почву, чувствуя, какой огромной вдруг стала земля. Наверно, миллионы её каменных сводов нарочно чуть дрогнули под нами.
Несколько минут перед заходом совершенно особенные. Видимо, оттого, что свет идёт к нам уже не прямо от солнца, а скользит по-над пространствами, проходя через другие миры. Случается так, что само оно уже скрылось, а мы видим его пронзительно-алый диск и краешек тех стран, до которых никогда не успеваешь дойти.
–И даже птицы?
–По-моему, некоторые могут…
Деревня, сады и возделанные поля отодвинулись от нас – они уже давно вступили в сумерки. Здесь тоже начались сумерки, но другие. Здесь расстояния изменились, прозрачная полутьма что-то скрадывала, а что-то выделяла, почти невидимые тропинки тянулись вдоль оврагов и у самых вершин холмов, лёгкая перекличка цикад не исчезла, но отступила за прозрачный занавес. В этой тишине проявилось ожидание – вот-вот на тропинке вспыхнет огонёк или прозвучат тихие, невесомые голоса – а спустя миг призрачные путники исчезнут, то ли не заметив нас, то ли решив не замечать.
Мы почти неподвижны, а темнота вокруг почти совсем ночная. Можно ждать ещё, но темнее ужё не станет – небо светится ровным сиянием, светятся холмы, светится трава, камни и пыль.
На соседнем холме, неожиданно близко, затрепетал огонёк костра. Мы не торопимся и не медлим – идём туда. Путники с большими морщинистыми лицами и узенькими щелочками глаз уже варят чай. У костра свободно два места – на плоских, тёплых камнях. Чай крепкий и пахнет полынью и чабрецом. В тишине кружится беззвучный разговор – мы не слышали ни слова и не запомнили ни слова, но когда разговор замирает, оглушительное безмолвие словно сжимает прохладными ладонями мои уши, и усталость качает меня, я перевожу взгляд с костра на черноту и пустоту ночи. Они ушли.
Внизу, в овраге, туман засеребрился, а казалось, будто под ним прячется лента реки. И хотелось спуститься, посмотреть, но отчего-то не спустились, не оставили затухающий костёр. Легли боком, голова к голове, так, чтобы видеть один горизонт. Он был и далёким, и виделся ясно, как будто воздух сгустился у наших лиц в прозрачнейшие линзы.
Там, в самом далеке, тропинки виделись совсем ясно.
–Дальние тропинки видятся ясней,
А моя дорога спряталась во сне…
Потом горизонт придвинулся ещё ближе, сделался картинкой, и картинка эта была моим сном. Сколько он длился, не знал я, не знал мой спутник, а на холмах ничего не изменилось, только пепел костра стал летучим и еле тёплым, а скоро и вовсе растаял, не оставив даже пятна на земле.
…С холма на холм, с холма на холм, ныряла и поднималась тропа. Ничто не мешало нам слышать, как подошвы наших сандалий касаются кем-то уже примятой травы.

— 4 —
…Которого звали: Тот, Кто пускает Лодочки.
Он появляется с туманом. Никто из тех, кто смотрит глазами, слушает ушами и ходит по земле, не замечал момента, когда рождается туман. Поэтому никто не видел, как появляется Он.
Он широко ставит ноги – одна на правом берегу ручейка, другая на левом, иногда Он смеётся и прыгает в ручей, и вода, зачарованно журча, уносит его в один миг за тридевять земель.
Это, конечно, не очень далеко для тех, кто умеет пускать лодочки.
Однажды, когда над вербами отдыхала полная луна, я увидел Его – Он сидел на камне, на берегу – узкоплечий, съёжившийся и не принадлежащий ничему – ночь струилась мимо Него, и играла свирель.
На тех лодочках, что отправляются в путь ночью, Он зажигает огоньки.
Мне давно хотелось заговорить с Ним, подойти и заговорить, но я не решался, почему-то не решался – может быть, потому что знал, какие тёмные и большие у Него глаза, в глубине которых светятся две звёздочки.
А в ту ночь я проснулся в крошечном домике посреди глухого-преглухого леса. Ночь уже поседела, и маленькие, прозрачные существа, тоненькие, гибкие и лёгкие, сновали между деревьями, выпрыгивали из-под пней и исчезали в дуплах, негромко перекликаясь. Туман сияющим шёлковым кружевом повис над чёрной водой лесного ручья. Над туманом тёмной молнией пронеслась птица.
Он лежал на берегу или даже на воде. Он лежал на спине, закинув руки за голову. Тоненькими струйками туман сочился вокруг, убегая в глухую тьму под деревьями.
Вдруг Он засмеялся и заболтал в воздухе ногами. Перевернувшись, Он приник к воде губами, и пил. Какое-то существо уселось на камень неподалёку, бросая брызги Ему в лицо…
Когда Он поднялся, его чуть намокшие волосы слиплись. Его глаза – а я по-прежнему их не видел – словно поймали моё отражение в воде. И я стал отступать – дальше и дальше, в темноту – или это сам ручей отодвигался, растворяясь в текучем, как вода, сне.

— 5 —
Те из вас, кто читал Книгу Травы, поймут, о чём я… А другие… Другие – я ничего не могу здесь поделать, потому что невозможно вспомнить точно, как она начинается. Но тот, кто читал, знает. Кажется, первая фраза там зовёт в дорогу и в то же время говорит о доме. Она – как тихая нота на закате. Иногда мне думается, будто я вспоминаю… Тогда я беру ручку и пишу:
"День кончается… " Нет. Ну вот. Смысл такой, что кончается горячий летний день и начинает начинаться ночь… Ну, тут, конечно, всякие умники скажут, что не может быть в Книге такой убогой фразы. Её же не пятиклассник вместо сочинения писал. Нету такой фразы в "Книге Травы". Нет. И я это знаю. И, самое обидное, я помнил её, когда шёл с холмов, и надо мной кружила птица, а чуть ниже – пух с отцветающих трав тихо плыл мимо низкого и большого солнца. Фраза была простой, и я верил, что не забуду её. Я видел солнце и думал о чём угодно, только не о том, что оно удивительно круглое. А теперь я удивляюсь – как оно могло быть таким круглым? Нет, днём-то – пожалуйста, а вот тогда…
Если бы я вспомнил то сочетание простых и ёмких слов, я бы, пожалуй, сумел записать целых несколько строчек из Книги. А так – нет. Не стоит и пытаться.
Да, а почему она так называется? Конечно же, в ней рассказывается о Траве. О том, какая трава растёт у крыльца, у самого порога, былинки её пробиваются сквозь доски с облупившейся краской, они пыльные и почти ничем не напоминают о той, другой Траве, у Дороги…
Но это тоже настоящая Трава. Она почти не пахнет, если только не потереть её между пальцами. Кроме, разве что, ромашки. Той пушистой, душистой ромашки – в моём детстве она росла только у бабушки, а потом бабушка умерла, и ромашка перебралась к нам.
Детство очень давно кончилось. И трава стала другая. Большая её часть превратилась в надоедливые сорняки. Чтобы вспомнить, как всё обстоит на самом деле, мне нужно уходить далеко-далеко от дома. Увидеть птиц над травой и почувствовать ветер. И тогда вспоминается, что ты действительно читал Книгу Травы.
О, в ней перечислены тысячи разных трав! Величавый чертополох и татарник у дороги, и мягкий ковёр спорыша, и та трава, что мы когда-то называли "калачиками" и ели её странные, похожие на крошечные зелёные колёсики, плоды.
Потом в Книге рассказывалось о Траве, растущей возле хоженых троп поблизости. И о Траве, которая встречается дальше. Тропы там не всегда есть. И уже плывёт то дурманяще-медовый, то горячий, то свежий её запах.
Интересно, а чувствуют ли птицы запах? Если нет, это обидно. Особенно, когда я стану птицей… обязательно ласточкой. Но ласточки, конечно, чувствуют. Они же самые совершенные птицы на земле.
Но я отвлёкся. Книга Травы продолжает рассказ, и дорога уводит далеко в холмы, солнце растекается пронзительно-алым окошком в сумерках, и тогда по обе стороны тропы поднимается Ночная Трава. Она выше и гуще дневной, но идти совершенно не мешает. За нею открываются полные тумана и ночной свежести овраги, и странные ночные звуки, словно иголочки, пронизывают темноту, так что и не скажешь, далеко ли случился тот цокот, стрёкот, вскрик…
За Ночною Травой всегда прячутся Огни. Может быть, огни того самого Дома, в который ты обязательно можешь вернуться. Там тихо или шумно – какая разница? Может быть, в Доме почти никого нет, или, наоборот, как раз собрались путники и пьют чай, разговаривая обо всём на свете – но при этом знают про тебя и будут ужасно рады, если именно в эту ночь ты, раздвинув заросли травы, ступишь на крыльцо.
…Да, сегодня я уж точно не вспомню ту странную фразу, открывшую Книгу. Поэтому не удивляйтесь, если я уйду. Эти тропинки бесконечны. Но кто-то же должен однажды записать рассказ о каждой травинке у Дороги, чтобы получилась Книга Травы.