Еврейская свадьба

 


Стояло пыльное лето, четырнадцатое лето моей жизни, - новые ботинки сверкали на моих ногах, нежный пух пробивался на подбородке, - я шел с отцом, - у поворота к нам присоединились старый Патлах, кривой Зеев и Йошка, Йоселе-дурачок, - крошечная головка и отвисшая нижняя губа, сзади на штанах – налипшие травинки, - всем известно, Йоселе спит в сарае, в обнимку с черным теленком, - мачеха не впускает его в дом, но Йошка не в обиде, - в теплой и влажной темноте наощупь находит он своего любимца, черного бычка, - целует в мокрую морду и засыпает под мерное дыхание Розеле,  большой пятнистой коровы с глазом удлиненным и и виноватым, совсем как у красавицы жены старого ребе, говорят,  великой грешницы..

Я иду в синагогу за моим отцом, идущим быстро, - каштановые пейсы смешно подпрыгивают на ходу, под заношенной тканью рубашки проступают острые лопатки, - сейчас он поравняется со служкой Меиром и тихо скажет, - это мой сын, и хотя все давно уже знают, что я  сын своего отца без малого четырнадцать лет, - всякий раз, когда я слышу тихий глуховатый голос, вспыхиваю как девчонка и делаю важное лицо, потому что я уже взрослый юноша,  почти жених, и у меня новые ботинки,  а на подбородке  нежный пух, который когда-нибудь превратится в бороду, пусть негустую, но настоящую, такую, как у отца.

Как я уже сказал,  это было четырнадцатое лето моей жизни,  я шел за своим отцом, - стояло пыльное лето,  под треск лопающихся черных вишень,  стакан – полкопейки,  с синими от бесконечного поедания шелковицы губами, - от Йоселе-дурачка пахло теленком, - вчера, голые по пояс, мы скакали у берега грязного пруда, и Йошка смешно подбрасывал тощие ноги и мычал, точно как его черноголовый дружок, - за деревьями промелькнул пестрый платок,  послышался смех,  и я присел на корточки,  а Йоська продолжал скакать на одной ноге и трясти головой.

  Было раннее утро, - я шел за своим отцом, так близко, что слышал его запах, который не спутаешь ни с чем на свете, - запах его кожи,  и табака,  и книжных листов, пожелтевших от времени так же, как его тонкие пальцы,  покрытые черными волосами...

  Поравнявшись с колодцем,  я опустил голову, - рубашка моя враз прилипла к спине, - у колодца стояла Двося-Малка,  самое вредное существо на свете, - с веснушчатым носом,  двумя рыжими косичками, переброшенными на грудь,  еще вчера совершенно плоскую, - на плечах ярким цветом вспыхнул тот самый платок,  смешок - тот самый, - короткий, отрывистый, - я вспыхнул, - совсем невеста, - сказал старый Патлах,  обращаясь к отцу, - я все же успел заметить, что ступни невесты босы и черны,  а руки  в цыпках,  с трудом удерживают на весу ведро с водой.

  Было раннее утро,  еще дул ветерок, - передышка перед дневным пеклом, - я шел за своим отцом,  взрослый мальчик,  почти жених,  и думал о чем угодно,  только не о учебе,  и не о молитве, - я думал о черном бычке, о пестром платке на груди Двоси-Малки,  о ее босых ногах, - ни о чем другом я думать уже не мог, - как вдруг – далеко  за синагогой выросла черная туча,  в воздухе запахло жженным, - черный пепел стал опускаться на наши головы, - мимо пронеслось несколько простоволосых женщин, - их крики были неприличными, пронзительными, - вслед за ними и Йоська закричал страшным, дурным голосом и волчком закрутился на месте, - крики нарастали, становились все ближе и громче,  и вскоре все местечко было объято непрекращающимся воем, - я слышал свой крик, - он доносился откуда-то сверху, - я видел дрожащую бороду моего отца,  он протягивал ко мне руки,  а голоса его слышно не было, - топот лошадиных копыт, горячее дыхание жеребца над головой, - свист шашки, - удар в спину, - старый Патлах,  страшно раззевая беззубый рот,  толкает меня в лопухи, - я бегу,  бегу что есть сил, - много перышек в воздухе – легчайший пух из вспоротых подушек,  девичьи крики совсем близко, - втянув голову в плечи,  несусь, перепрыгиваю через ограду, - в пыльных зарослях лопуха, неловко отвернув залитое кровью лицо,  раскинув босые ноги,  лежит Двося-Малка, в распоротом сверху донизу платье, - я смотрю на нее,  и мне не стыдно, - я вижу ее обнаженные бедра и впалый синеватый живот, - и крошечные груди, ослепительно белые, - я поднимаю пестрый платок и прикрываю как могу ее тело, - нельзя,  нельзя лежать так взрослой девушке, почти невесте, - я прикрываю ее платком,  и руки мои становятся красными, - я пытаюсь соединить края разорванного платья, - топот проносится мимо, - облако перьев кружится и оседает, - ветер уносит крики все дальше...


Это было четырнадцатое лето моей жизни,  пыльное и тревожное, - я шел за отцом,  я шел за отцом в последний раз, - несколько звезд скатилось в овраг, в пыльные заросли лопухов,  тоненькими голосами плакали скрипки,  как на настоящей еврейской свадьбе, - на востоке занималась заря, - в огненных сполохах и молочных разводах, – было раннее утро. Последнее утро моего детства.