Тихий шорох ветра где-то совсем рядом, совсем близко, почти неощутимо, мягко, нежно треплет волосы, не вздыбливая их, не превращая в обрамление урагана, а легко, неуловимо, даже как-то лениво, перетаскивая, ото лба к затылку и обратно. Холодно. Очень холодно и... мокро. Все как в тумане. Руки висят пудовыми гирями, хотя нет, не висят, а лежат. Да, да! Именно лежат неестественно вывернутыми вдоль тела. Во рту странный привкус. Что-то знакомое, что-то родное что ли. Странно. Ничего не понимаю. Где я? Кто я? Что со мной? Что со мной происходит? Что со мной будет? Нет! Не так. Слишком много вопросов. Нужен один. Нужно выбрать один, но верный. Боль. Что-то болит в районе живота. Даже не болит,… а жжет. И ноги. Я их не чувствую. Такое ощущение, что их нет. Просто нет моих ног! Что за привкус во рту? Что с моими ногами? Нет, не то, все не то. Мне плохо и…и…очень пустынно, тяжко, одиноко, страшно, просто нестерпимо страшно. Что я натворил? Что со мной сделали? Кто это со мной сотворил? Шум!
Я слышу шум, но он какой-то странный,…
приглушенный, идущий оттуда, куда направлены мои обездвиженные ноги. Машина! Да! Это дорога. Я шел оттуда. Шел или бежал. Что-то давит на правую щеку. Это бугорок, бугорок ровного российского асфальта. Я на асфальте в переулке. Я вспоминаю. Кажется, возвращается память. Я лежу на асфальте, в переулке, в луже грязной воды. Точно! Вот откуда холод. Вот почему я весь промок.
Вот откуда этот привкус. Это вода. Просто грязная вода, в обычном, пустом московском переулке.
Хотя нет, это не переулок, иначе меня хоть кто-нибудь заметил. В этих переулках хоть и пустынно, но в тоже время людно. Всегда людно. В любое время дня и ночи в него, в этот небольшой проход меж домами, устремлены взоры сотен пар глаз. Они ждут. Они смотрят. Смотрят в эту серую мерзлоту бесстрастного асфальта. В окна напротив, где уже горят неестественным светом уныния, безразличия и жажды мести, за свою никчемную и никому, даже им самим, ненужную жизнь, пары глаз. Эти точки, точки, словно кружки лазерных прицелов, красные и безразличные ко всему, но с одной надеждой, надеждой на то, что еще есть хоть кто-то, хотя бы один, хотя бы одна пара безумных и пустых красных точек, несчастнее, одиночественнее, чем они. Их руки лежат на телефонных трубках. Они молят, молят своего хозяина: - Ну, пожалуйста, пусть что-нибудь случится. Пусть кто-нибудь умрет. Пусть кого-нибудь застрелят или изнасилуют. И тогда они получат приказ набрать тот самый номер, и они не подкачают, они будут готовы, они успеют, они опередят соседей из окна напротив. И примчатся машины, сверкая огнями и гремя непременной, заунывной, но такой притягательной сиреной. Кто сказал, что это сирена? Это не сирена – это музыка! Музыка приключений. Музыка действий, слов, рассказов. Музыка жизни, возвещающая о смерти. И прозвучит вопрос. Самый главный и самый нужный. Неважно как оформленный: - Кто вызывал милицию? – или, - кто очевидец? Главное этот вопрос будет задан, и они снова тут как тут, они помогут ему, их хозяину. Он будет размахивать ими над головой как флагом, как знаменем, они взовьются вверх салютом, показывая, вот ОН! ОН здесь! Это ОН! ОН вызывал! Это ОН – ОН герой! Спросите у него, он все расскажет, все объяснит. И он, подолгу подбирая слова, говоря медленно, растягивая каждое слово, каждую секунду, расскажет все как есть. Это он, ОН, в центре внимания. Если повезет, он окажется в магическом ящике, всего на несколько секунд, но этого вполне достаточно. В нем нуждались, и он помог, пришел на помощь, а значит, в нем есть смысл, в его жизни. И этой ночью он заснет спокойным, счастливым детским сном. А завтра опять встанет на свое дежурство. Ибо кто, если не ОН? ОН – герой нашего времени.
Что? Что происходит? Где я? Ах, да…в переулке. На асфальте. В луже грязной воды. Похоже, я отключился. Что же со мной такое? Где я? В переулке…нет, не в переулке, в тупике. Я убегал и, похоже, упал, споткнулся и упал, возможно, здорово расшиб голову. Все как во сне. Не могу встать, руки не слушаются, ноги тоже, я их не чувствую, их для меня нет, просто нет. Что делать? Вот он, тот самый, единственный, правильный вопрос! Что делать? Кричать? Да! Надо позвать на помощь! Не могу!!! Я не могу произнести ни слова. Да что же это такое?! Что со мной?! От кого я убегал? Стоп! Не убегал! НЕ УБЕГАЛ!!! Догонял! Догонял, гнался, но за кем? Не помню…
Все плывет, все в тумане, в дымке, как перед рассветом, воздух чист, свеж, роса чистая, кристально чистая роса…и дымка, будто белые, почти прозрачные, облака спустились на землю и укутали ее, нежно и бережно. И небо,…фантастическое небо. Это не небо, это - море, огромное, бесконечное море над головой. Красота! Неописуемая красота. Великолепие. Воплощенная мечта. Фантазия, пригрезившаяся гениальному творцу. Рай. Эдем. Торжество красоты, от которого можно сойти с ума, но в которое невозможно не влюбиться. Как хорошо, что я встал сегодня так рано!
- Эгегей!
Из кроны деревьев вырывается стайка птиц, испуганных моим криком. Рыбалка, вот, что мне сейчас нужно. Рыбалка будет, что надо! И этот неуловимый сом сегодня никуда от меня не денется! Сегодня он мой! Я поймаю его, долго выжидая, испытывая свою волю, не дам ему ускользнуть! А как бабушка обрадуется! Назовет меня ее героем, и побежит готовить уху из неуловимой рыбины. А дед соберет своих друзей, рыболовов со стажем. Потом накроют стол,…что это будет за стол! Огурчики, помидорчики, капусточка, морковка, лучок, картошечка с пылу с жару, сальце, которое дед готовил сам, к специальному случаю! Дед, не смотря на недовольство бабушки, достанет огромную бутыль самогонки, и все весело примутся обсуждать мой подвиг. И тут бабуля внесет огромный котел с ухой. Запах! Как пахнет свежая, только - только приготовленная уха! Гости примутся уплетать за обе щеки, нахваливая нас с бабулей, меня за улов, а ее за приготовленное блюдо. Потом я взберусь на табуретку, и важным голосом буду рассказывать всем о том, как же это я умудрился сотворить это чудо, а рыболовы, горе-рыболовы, будут смотреть на меня раскрыв рты, внимая каждому слову. А я буду говорить, жестикулировать, я буду королем этого дня, да что там дня, года!!!
Вспышка. Словно удар молнии. Пробуждение. Даже скорее не пробуждение, выход из состояния абсолютного забытья. Ты очнулся. Именно очнулся, а не проснулся. И тут же, в ту же секунду возвращения к жизни, тебя пронзает боль, тупая боль, разрывающая голову и все тело. Голова сейчас это не то место где расположен мозг, это центр сосредоточения боли, эпицентр взрыва. Создается ощущение, что это просто стеклянный сосуд, одно неосторожное движение, и он лопнет, его разорвет. А вокруг лишь океан бушующей боли, захватывающий тебя полностью, тебя всего. Все твои мысли, мечты, действия. Все твое прошлое, настоящее и будущее. Не оставляя тебе ничего от тебя самого. Похмелье…это раскаяние за вчерашнее веселье. Плата за грехи. Казнь за преступление. Пьянство самый честный человеческий поступок. Пьянство это маленькая жизнь. Жизнь, в которой есть все. Ты будто рождаешься, весь мир открывается по-новому и с каждым стаканом, рюмкой, фужером, стопкой становишься сильнее, умнее, правдивее, честнее. Тебе все по плечу. Стыд, совесть, закрепощенность - все эти никчемные чувства, которые мешают тебе жить, вдруг, как по мановению волшебной палочки, уходят, растворяются, их просто нет. И ты начинаешь жить новой, полной жизнью. Все, что ты себе не позволил бы раньше, теперь разрешено, все запреты сняты, цепи разорваны. Ты больше не дурак, не урод, не чмо. Ты хорош собой, остроумен, распущен, вальяжен, ты - бог и сегодня ты правишь этим миром. Это состояние полета, состояние свободы, настоящее состояние. Именно сейчас ты можешь сказать всем, все как есть. Расставить все точки над i. Расставить все по своим местам. Разложить все по полочкам. Серега, Саня, Леха, Антоха, Димка, Мишка, Толька, Славка, - можно подставить любое имя. – Наливай! За дам! – все встают. Пускай, пускай, мы похожи на пьяное быдло, на шпану, зато мы честнее, правдивее, мы настоящие. Говорят, что в состоянии алкогольного опьянения человек невольно показывает свою сущность, то, что он тщательно скрывает. Так ли это? Спорный вопрос, но в нем есть доля правды. Но правда эта заключается в том, что нам с утра почти всегда стыдно за то, что мы творили или говорили накануне. Стыдно за то, что мы были самими собой? Стыдно быть самим собой? А если так, то кому это выгодно? Вот еще пара вопросов, на которые нет ответов… А потом все заканчивается. Ты умираешь. Пропадаешь в забытьи. Растворяешься в темноте, во мраке своего рассудка, своего мира, ты вырубаешься, и тебя нет, ты умер. Ты умираешь, чтобы родиться заново, чтобы воскреснуть. В своем теле, в своем мире, но в то же время в аду. В океане адской боли, поглотившей, сожравшей тебя всего. Ты готов раскаяться во всех грехах, сознаться во всех преступлениях, только бы эта боль ушла, только бы стало полегче, но легче не станет, боль уйдет только тогда, когда придет ее время. И ты снова ничего не решаешь, мир прежний, ты прежний, ты уже не бог, ты снова никто, добро пожаловать в реальный мир, добро пожаловать в АД! Говорят, что состояние похмелья по своим признакам максимально приближено к смерти, так сказать, взгляд в упор на самое страшное, что есть в нашей жизни, на смерть. И как вы думаете, какой инстинкт, какое желание преобладает в этот момент? Продолжение рода! И мы считаем себя высокоразвитой цивилизацией, а при этом в момент смоделированной смерти, думаем только о том, как бы обрюхатить, ну или как бы обрюхатиться! Это не просто смешно. Это вызывает хохот. До слез, до колик. Это полуживое существо хочет только одного… А может это тот самый момент, когда человек является именно тем, кто он и есть на самом деле? Животным, подыхающим животным с одной мыслью в голове. Разве это существо способно верить, надеяться, любить, сочувствовать, сопереживать, сострадать, творить? НЕТ!!! Оно неспособно даже умереть, потому что оно не умирает, оно подыхает. Вот эта маленькая жизнь. Рождение, всемогущество, всепонимание, смерть, возрождение, раскаяние, жажда продолжения рода и как следствие новое рождение. Бессмысленный, никчемный круг. Выйти из которого не дано никому. Мы все такие. Все. Кто-то это скрывает, а кто-то выпячивает. Но смысл именно таков… В этом круге все наши “ ценности”, вся наша “жизнь”. Все умещается в три слова: родился, жил, умер. И никому не дано четвертого. Никому. Чтобы он ни сделал, к чему бы ни стремился, чтобы ни сотворил. Всем только три слова. Три слова на всех. Для “разумной” саранчи этого вполне достаточно. Похмелье вот, что это такое. Мы всемогущи, но мы не можем победить ни только смерть, болезни, но и, всего лишь навсего, похмелье, жалкое и бестолковое похмелье.
- Как же болит голова. Господи, зачем же я так нажрался?!
Как же плохо. Хорошо хоть дома, а не черт знает где. На своей кровати. Один? Один. И за это спасибо.
- Как же болит голова!
Господи, как было хорошо в детстве. Я был юн. Мне все мои теперешние взрослые проблемы были пофигу. Я веселился без бутылки. Развлекался без ужасающего похмелья. Мне нравилась Светка Сорокина. И не было ничего больше. Светка, веселье, футбол, рыбалка, друзья, приключения. Как же мне хочется туда! В детство, в беззаботность, в счастье. Как же хочется вырваться отсюда из этого уродливого, бессмысленного, беспощадного, бестолкового, пустого мира, кольца, из этого замкнутого пространства. Из этого похмельного бреда, который называют действительностью. У того, кто придумал этот мир, не было ни чувства юмора, ни чувства прекрасного. Мы все тонем в болоте действительности, все движемся по кругу, все думаем, что мы живем, а на самом деле,… как там про кроликов? Кролики думали, что любят, а их просто разводили.
- Тьфу ты! Что за бред в голову лезет! Зачем я так нажрался!
Что за звук? Стук. Стучат? В дверь? Кого там еще принесло с утра пораньше?! Кстати, а стучать-то зачем? Звонок же есть. Сломался что ли? Времени сколько хоть? Половина третьего! Ни фига себе утро! Стук.
- Да кто там?! Че надо?!
Меня нет, я умер! Вот! Отстаньте, у меня похмелье. Стук.
- Вот упертые!
Ладно, надо открыть. А для этого надо встать. Нет, сначала надо сесть.
- О-о-о! Как же боли… - Стук. – Да иду!!! – ору я.
- Тапки-то где?! Ах, вот они на ногах! Уснул в тапках! – надо завязывать пить. – Че темно-то так?
Вроде, день. Нифига не пойму. Стук. Я шаркаю по коридору в направлении входной двери.
- Понастроили косяков!
Я ударяюсь и задеваю почти за все, что попадается мне на пути. Во рту привкус настолько омерзительный и гадский, что меня чуть не выворачивает. Стук. Знакомый привкус,… привкус грязной воды. Как я мог забыть? А где это я валялся? В луже какой-то. У ресторана что ли? Не помню. Надо бросать пить. Надо! Стук.
- Да, иду я! Иду!
Я подхожу к двери. В коридоре темно. Пытаюсь рассмотреть себя в зеркале.
- Ну и рожа!
Даже в темноте выглядит отвратительно. Ладно, надо открыть, вдруг важное что-то.
Что-то, что изменит мою судьбу. А почему бы и нет? Стук. Я открываю дверь. На пороге стоит паренек лет десяти с веселой, бесшабашной улыбкой и с такой же развеселой, как и он сам, прической. Одет очень просто: по-детски небрежно, но в то же время выпендрежно. Джинсы специально разрезаны на коленях, футболка с Coca-Colaвским лейблом, кроссовки. Ничего необычного, обыкновенный паренек.
- Тебе чего на… - не успеваю договорить я. Паренек меня опережает, веселым и тонким голоском заявив: – Здрасте, дядь Андрей!
Я стою, тупо уставившись на незнакомца. Какой дядя Андрей? Нет, я Андрей это верно. Но откуда он меня знает? Я точно вижу его в первый раз. Хотя что-то в его облике неуловимо знакомо мне. Что-то просто до ужаса похожее, знакомое, родное. Но я его точно не знаю. Что за черт?!
- Привет, тебя как зовут? – сам не знаю зачем, спрашиваю я.
- Дрюха, – почти выкрикивает паренек и добавляет с несколько обескураженным видом, почти шепотом, – а вы что, не помните что ли?
- Нет, – честно отвечаю я. – Голова болит, знаешь ли. Дрюха? Что за имя-то такое?
Я пытаюсь усилием воли усмирить головную боль и разобраться в том, что происходит вокруг. Мой незваный гость пребывает в состоянии крайнего смущения, но, все же не унывая, продолжает разговор, поясняя: – Дрюха это Андрюха, разве вас в детстве так не называли?
- Называли, – машинально отвечаю я.
Дрюха, а еще Дрюня и Андрон, но так меня только Костик называл, видимо, не сумев выдумать ничего более изощренного.
- Подожди-ка, Дрюха, тезка, так ты зачем пожаловал и, вообще, откуда ты меня знаешь?
- Дядь Андрон, – сказав это, мальчик выдавил кривую усмешку и вроде бы хотел рассмеяться, но продолжил, – вы же сами попросили меня прийти, вернее…
- Как ты меня назвал? – я не дал Дрюхе продолжить его рассказ.
- Когда?
- Только что! Как ты меня назвал?
- Дядей, – ответил тезка, рассматривая свои ладони.
- Дядей это понятно, – хотя это было непонятно не меньше чем все остальное, – а дальше?
Паренек посмотрел на меня виноватыми, щенячьими глазами, видимо решив, что я не совсем сумасшедший.
– Андрон. Я не хотел вас обидеть, Дядь Андрей, просто мне это смешным показалось.
- Это меня не обидело. Откуда ты это знаешь?
Мальчишка выглядел настолько ошеломленным, казалось он уже и сам ничего не может понять, будто это я к нему заявился и требую каких-то разъяснений.
- Вы же сами сказали, – помедлив, он добавил, – вас только Костик так называл.
Тезка внимательно и строго посмотрел на меня, словно врач на еще не до конца долечившегося, но уже рьяно рвущегося домой больного, будто желая убедить того только одним взглядом, что еще рано, нужно еще подождать. Что же это? Я это вслух сказал? Ерунда какая-то. Жутко болела голова, отказываясь что-либо понимать. Стоп!
- Я тебя просил зайти?
Я вообще ничего не понимал. Когда это я мог попросить прийти ко мне незнакомого паренька?
- А вы не помните? – лицо гостя вновь приобрело оттенок немалого удивления. – Вчера.
- Вчера?
Это был даже не вопрос. Все встало на свои места. Вчера я мог позвать к себе кого угодно, судя по сегодняшнему утру, абсолютно неудивительно, что ко мне заявился какой-то пацан и что я ничего не помню.
- Ну, заходи, коль пришел.
Головная боль вновь отозвалась эхом во всем теле. Мне не хотелось стоять у входной двери и пытаться вспомнить, что было вчера. По опыту я знал, что память вернется где-то между второй и третьей бутылкой пива. Паренек внушал уверенность и как-то располагал к себе. Именно таких и стоило опасаться в большом городе, но было что-то в нем, словно говорящее: нечего беспокоиться, я не обману, ты же меня знаешь. И ведь я его знал. Теперь я был уверен, что я его знаю, просто не помню, словно мозг блокирует эту информацию, по непонятным причинам отказываясь воспринимать этот кусочек памяти. Ну да ладно. Разберемся.
- Давай, тезка, разувайся и на кухню, там и поговорим, – скомандовал я.
Мальчишка быстро стянул с ног кроссовки и потрусил на кухню. Откуда он знает, где у меня кухня? Хотя какая разница, дома-то в нашем районе типовые, а может, он вчера здесь был. Лучше бы не был! А то он тут такого насмотреться мог, меня его родители точно в тюрьму засадят, как только он им все расскажет. Ладно, хрен с ним со всем, я курить хочу и пива. Я поплелся вслед за гостем, болезненно переживая и пытаясь переварить все произошедшее со мной в это утро, то есть день, хотя какая разница. Дрюха взгромоздился на табуретку около небольшого шкафчика, стоящего на полу, и с нескрываемым интересом стал крутить головой по сторонам. Это хорошо, заметил я про себя, значит, ничего такого он вчера не видел. Хотя, надо сказать, что пейзаж кухни пугал, возможно, не меньше вчерашней вакханалии. Около плиты стояла батарея из пустых бутылок. Бутылок было не просто много, а пугающе много. Значит, вчера было человек семь – восемь, не меньше, заключил я. На эту мысль наводило и разнообразие стеклотары: тут были и пивные и водочные посудины, бутылки из-под вина, тэкилы, шампанского, коньяка и невесть откуда взявшаяся, огромная десятилитровка без наклеек – этикеток, недвусмысленно намекая на содержимое отсутствием оных.
- Да уж… – изрек я.
- А можно чаю? – подал голос Дрюха.
- Чаю? Ща посмотрим.
Честно говоря, я не знал, есть ли у меня хоть что-нибудь. Заварка, сахар и чашки оказались на столе, что было несколько удивительно. Кто станет пить чай с такой батареей спиртного, впрочем… Я поставил чайник и принялся мыть чашки. Когда с чашками было покончено, я решил проверить холодильник. Открыв дверцу, первым делом я осознал, что стою в луже. Холодильник был пуст до неприличия, даже лед растаял, словно пытался смотаться вслед за всеми продуктами, но далеко не ушел и теперь разлился лужей у меня под ногами.
- Вот черт! – раздраженно произнес я.
- Размораживаете?!
К мальчишке явно вернулась его развеселость. Я не стал острить в ответ, выдавив кривую усмешку. Порывшись по шкафчикам, в том числе и в том, рядом с которым восседал Дрюха, и, обнаружив только пакет задеревеневшего печенья, я стоял посреди кухни, слегка одурев от такой опустошенности. Друзья – гости, конечно, могли сожрать много, но, во-первых, принесли бы что-нибудь взамен, а во-вторых, нельзя за один вечер съесть все!
- Так, держи печенье, размочишь в чае, только осторожнее: им убить можно, но больше ничего нет, – Дрюха хихикнул, давая понять, что все в порядке.
– Чай заваришь, а я пока под душ пойду, а то я сейчас сдохну!
Мальчишка снова хихикнул и, несколько раз ударив печеньем по столу, изрек: – Все нормально, Дядь Андрей, идите в ванну, а я вас здесь подожду.
- Ну, вот и хорошо.
Не знаю почему, но я ему верил, доверял. Я прополз в ванну, стянул с себя одежду и полез под душ. Вода обожгла холодом, потом - теплом. Контрастный душ, это было одно из лучших лекарств. Я вспомнил, что я так и не покурил и не попил пива.
- Одуреть можно с этого похмелья.
Душ делал свое дело, мне было хорошо и спокойно. Но надо вылезать: на кухне меня ждет странный гость, нужно разобраться и с ним, и вообще совсем.
- Хреновина какая-то творится! – с этими словами я выключил воду, быстро вытерся и принялся одеваться.
Разыскав тюбик с зубной пастой под раковиной, я стал ожесточенно тереть зубы, пытаясь изгнать изо рта зловонный запах перегара.
И вдруг невольно заглянул в свои глаза. Это было сущим кошмаром. Я не увидел в них ничего, ни искорки жизни, ни интереса, только пустота, уныние и грусть, похоронная грусть. Неужели я всегда был таким? Когда? Когда я превратился из веселого, бодрого, живого ребенка в беспросветное сосредоточение мрака, в ужасающую колыбель безнадеги, в пустое и мерзкое существо. Что со мной произошло? Я повзрослел? Неужели так происходит со всеми? Неужто с потерей детства мы теряем несоизмеримо больше, чем приобретаем? Мы обмениваем, будто в банкомате, жизнь, счастье, любовь, искренность, веру на клетку со стальными прутьями. Неужели мы воспринимаем наше взрослое существование чем-то большим, чем сама жизнь, любовь? Повзрослев, мы попадаем под неустанный контроль Системы. Из-под которого нам не дано выбраться, из-под которого мы и не хотим выбираться, думаем, что не хотим. Все сценарии взрослой жизни уже написаны и их не так много как хотелось бы. Они неиндивидуальны. Нет! Это так глупо, думать, что у тебя особенная судьба, что у тебя свой, свой собственный сценарий, своя история. Нет! Нет, Нет, Нет!!! Тысячи! Тысячи и тысячи людей живут абсолютно схожей, твоей жизнью. Такой же, точно такой же жизнью. Глупо это не замечать. Мы словно слепые котята тычемся своими безмозглыми мордами в очевидное и не признаем этого. Нет, это не мой случай. Я уникален! Хрен тебе! Кем ты себя возомнил, уникальный ты мой?! Ты никто и звать тебя никак! Чем ты живешь? Что в тебе уникального? Твоя работа? Жена? Дети? Друзья? Очнись, оглянись вокруг! Посмотри в глаза прохожих на улице. В пустые, унылые, необезображенные жизнью глаза. Бредущие домой к их семьям, мужьям, женам, любовникам, любовницам. К их пустоте. С их уникальной громадой проблем и вопросов. Но начни разбирать их проблемы, их вопросы и ты будешь немало удивлен! Их проблемы окажутся твоими! Один к одному! Ну, разве что с другими именами, с другими названиями. Названия работ, имена детей – родителей будут разница, пестрить, словно неоновая реклама на магазинах, но содержание будет одним и тем же, только с разными ценниками. Все одно и то же. Идентично. Но ты и не хочешь об этом думать, не хочешь забивать свою бесценную голову неважными вопросами. Своих забот хватает! Да какие у тебя заботы?! Как выжить? А кому это выгодно? Подумай. Кому? Кто нас такими сделал? Создатель? Бог? Нет! Он-то хотел видеть нас другими, сильными в своей вере, любви, непоколебимыми в своей надежде… Если бы мы такими были! А может были? Просто мы все забыли, потеряли? Без веры, без любви, без надежды кто мы? Свиньи, нет свиньи полезные животные. Саранча! Тля! Черви! Клопы! Стадо омерзительного зверья! Которым можно управлять, как заблагорассудится. Нам говорят: жрите дерьмо! Что вы не жрете? Это же полезно и вкусно! Журнал People называет дерьмо хитом сезона. И что мы? Жрем! И еще как жрем! Падаль. Шакалы. Без мозгов и веры. Твари. Тупые, безмозглые, возомнившие себя невесть кем. Венцом творения! Ха – Ха – Ха!!! Венцом творения кого? Вы же в него не верите! Как же? Не верим? Вот крестик. И это ваша вера?! Насмотрелись Мэла Гибсона и бросились за спасением! Ничего не напоминает? Инстинкт самосохранения, животный инстинкт. Инстинкт, который дан нам не Богом. Инстинкт, который прочно привязывает нас к земной жизни. Инстинкт, который оставит нас гнить в этой самой земле, без шансов на что-то большее, на что-то настоящее. Мы же в своем развитии не ушли дальше блохи. Сидим и сжираем все, что возможно сожрать: землю, самих себя. Создали мирок. Замкнутый мирок. Мирок – кольцо. Из которого нет выхода. Замкнули его на себя. Каждый сам на себе. И больше не хотим ничего слушать, ни о чем думать, ничего понимать. Гнусье. Ушлое и тупое отродье. Нам дали иллюзию свободы, свободу отобрав, а мы довольны. Насажали царьков, корольков, презедентиков своими руками, а потом пришло раскаяние, хотя нет, какое раскаяние?! Мы и рады подчиняться. Мы рады быть рабами. Мерзкой грязью под ногами ”сильных” этого мира. Мы сами отдали самое дорогое, что у нас было: свободу и веру. Свободу променяли на унитаз, горячую воду, отопление, холодильник - на тюремную камеру со всеми удобствами. Со всеми ли? А веру нам заменила Система, власть, руководство, наши начальники - надзиратели, опьяненные самым страшным грехом – гордыней. Возомнившие, что они имеют право решать, как жить другим. Хотя у них нет над нами власти, кроме той, что дана им Богом. Ну почему? Почему люди неспособны понять, что все мы равны, что все мы граждане мира, что все мы жители планеты Земля. Нашей родины. Нашего дома. Мы ведь ровня друг другу. Откуда это самопорабощение? Откуда столько злости и ненависти к самим себе, вымещаемом на других. Откуда столько страха? От потери веры… Человечество не верит ни в Бога, ни в дьявола и тем самым отдает победу, в борьбе за свои души, последнему. Мы отупели, измельчали. Мы черви, полуживые черви в куче навоза, поедающие друг друга, гадящие друг на друга, гниющие в собственном величии, процветании и развитии. Я лежу на полу в ванной. Меня бьет нервная дрожь. У меня истерика. Я плачу. Я видел. Я все это видел. Мне так плохо, как только может быть. Мне одиноко. Мне страшно. Я боюсь этого злого и бессмысленного, пустого и беспощадного мира. Мир, продавший душу дьяволу, а взамен получивший вселенскую злобу и бессмертие в своем безверии. Она! Только она могла бы мне помочь. Только Светка.
- С – в – е – т - а!
Это даже не хрип, не хрюканье, это весь заплывший соплями, слезами, зубной пастой стон. Я знаю, она мне помогла бы. Но я не позволю ей смотреть на это. На то чем я являюсь. На это ничтожество. Ведь она любит меня, и я ее люблю. Это та самая любовь, которая бывает один раз в жизни, которую надо ждать может быть всю жизнь, а может быть и больше. Это она! Моя Светка. Но я не могу ей себя показывать, не могу надеяться, потому что я ничтожество, животное, грязь, падаль, дерьмо.
- Я – н – е - м – о – г - у!
Протяжный, тихий вой разносится по ванне. Вой забитой до полусмерти мальчиками и девочками дворняжки. Им осталось только кинуть мне на голову аккумулятор от разбитой машины, или здоровенный булыжник, чтобы содержимое моей черепной коробки растеклось по асфальту, а тельце с переломанными лапками продолжало дергаться в судорогах. Чтобы они потом скребли мои мозги палочками, вспороли мне живот, выпустили кишки… Ради забавы, ради интереса… Господи, а ведь мы творили подобное в детстве… Дети? Дети! Мы рождены без Бога! Мы потеряли все! И уже давно. Мы все живые трупы. Все тля! Мы рождены дьяволом, чтобы истреблять все, уничтожать, стереть с лица земли все живое и неживое, а потом и самих себя. Слезы льются градом. Растекаются по щекам. Я не помню кто я! Я не знаю кто я! Если я такой же, как и все, то я недостоин существования, недостоин, ибо я себя ненавижу, я - ничто, я - мразь, как и все мы. Неужели мы все? Неужели? Неужели никому не разомкнуть этот круг со звездой посередине? Я готов умереть, потому что это не жизнь, потому что я не живу!
- Дядь Андрей, что с вами? Почему вы так долго? Вы плачете? Дядь Андрей?!
- Все нормально, Дрюнь. Я сейчас выйду.
- Все нормально, - повторяю я шепотом и пытаюсь встать.
Смотрю на себя в зеркало. Это лицо… Эта рожа,… опухшая с красными от слез глазами, небритое, все в зубной пасте. Эти глаза… Нет! Надо выйти. Еще что-то держит. Мне нужно узнать чего хочет этот парнишка, понять кто он. Я умываюсь, вытираю лицо, нет, не лицо, это не лицо… это синяк, один большой синяк. Надо! Надо выйти отсюда, пока не поздно. Дверь со скрипом открывается. Я выхожу из ванны, стараясь не смотреть в глаза своему спасителю, сажусь напротив. Дрюха молча наливает мне кипяток, потом сыпет заварку, я кивком головы даю понять, что хватит, сам насыпаю сахар, размешиваю. Дрюха протягивает мне “деревянное” печенье. Протягивает его с такой детской непосредственностью, заботой, словно это не кусок непойми чего, а что-то красивое, вкусное, будто это сокровище, чудо. Слеза срывается с ресниц и скатывается по щеке, шлепается на край стола.
- Вам плохо?
Невозможно передать эту интонацию. Кажется, его самого насквозь пронзает острым копьем боль, безнадега, мрак. Моя боль! Моя безнадега! Мой мрак! Я не в силах говорить. Просто качаю головой. Да, мол, плохо дядьке. Пожалей дядьку, пожалей ничтожество.
- Я недостоин жалости, Дрюха, - я говорю это, говорю не ребенку, не взрослому человеку, говорю это всему миру, но мир меня не слышит, ему на меня наплевать.
Я выпал из системы, и она меня раздавит. Она меня давит, медленно давит, по чуть–чуть, смакуя момент, давит как червя. Система, которую мы сами создали, и которая нас поглотила, взвилась над нами, обняв своими громадными адски холодными лапами. Ты живешь, как она хочет. Живешь ли? Нет! Ты не живешь, она живет за тебя, ты можешь только смириться, либо она раздавит тебя, сожрет. Никто меня не слышит, никто! Только маленький мальчик с печеньем в руке. Только он. Неизвестно кто. Неизвестно откуда. Только он удерживает меня, а ведь я уже был готов. Одному Богу известно чего стоит удерживать человека, не давать ему уйти. Каких усилий это стоит?! Держать и ждать: опомниться или нет. Держать пронзаемым невыносимой болью, сжигаемым огнем, адским пламенем. Держать! И он держит меня! Держит! Я вдруг понимаю это. Смотрю на него.
- Боже!
Дрюха сидит все там же, с тем же треклятым печеньем в руке. Его лицо! Оно искажено адской болью, кажется, что ему вбивают кол в сердце медленно, методично, со знанием дела. Слезы льются из его глаз, зубы стиснуты, такое ощущение, что еще чуть–чуть, и они лопнут, не выдержат. Его трясет. Я соскакиваю с табуретки, желая хоть чем-то помочь непонятно за что страдающему ребенку, но встречаюсь с ним взглядом. Его глаза! В них отражается боль, океан боли, вселенная боли, но… в них есть что-то, что-то еще. Это жизнь, это терпение, это сила, это маленькая, крохотная точечка света. Его глаза наполнены болью, не его болью, но в них есть жизнь, есть сила. Они говорят: ничего - ничего, это просто боль, это все, на что он способен, мы вытерпим, все будет хорошо, верь, верь нам, мы сильнее! Это просто боль, нужно терпеть! Терпеть и верить, и идти, идти к свету, он есть в тебе. Ты ошибаешься, если думаешь иначе. Он всегда был с тобой, просто ты забыл про него, ты разуверился, потерял веру и себя. Но все можно исправить. Только ангелы, придав, никогда не смогут искупить вину,… а ты просто человек. Человеку свойственно предавать и отрекаться, но у него, пока он жив, есть возможность раскаяться, есть возможность обрести веру. Я все-таки бросаюсь к Дрюхе. Обнимаю его, прижимаю к себе, совершенно ошалевший и ничего не понимающий. Его трясет.
- Ты не один,… ты не один.
Кажется, он не понимает, что с ним. Только тихо, тихо, шепотом, произнося одно и тоже: - Ты не один… ты не один… не один.
Дрюха затихает, тяжело дыша, но все еще вздрагивая.
- Да что же это такое?! – мой крик разрезает воздух.
Я не понимаю ничегошеньки, вообще ничего из происходящего. Может, я до белой горячки допился? Может, я еще сплю? Нет, все на самом деле! Внезапно я осознаю, что мне легче. Боль ушла. Голова шумит, но не доканывает похмельным треском. Мрак и безнадега отступили. Мне легко.
- Я не один, – говорю я тихо, прямо над Дрюхиным ухом.
- Мы не одни, – шепотом, словно боясь, что кто-то подслушает, произносит Дрюха.
- Мы не одни.
Все погружается в тишину, я слышу только дыхание. Тихое, размеренное, спокойное. Дыхание Дрюхи, который, похоже, меня спас, уберег от чего-то кошмарного, ужасного, ценой невероятных усилий. Невероятной веры?
- Спасибо, - пытаюсь я отблагодарить моего спасителя.
- Еще рано! – Дрюха начинает оживать, - Рано…
Я отпускаю его и сажусь на пол. В голове не просто каша, а тонны мыслей, переплетенных меж собой, запутанных, кажется, до такой степени, что распутать их не под силу никому ни на этом, ни на том свете.
Все несется мимо с бешеной скоростью. То просвет, то тьма. То просвет, то тьма. Мимо меня летят вагоны электрички. Один за другим. Ритмичный стук колес. Один за другим. Я стою на перроне. Грусть. Неподдельная, настоящая грусть, от нее отдает холодом, ужасом одиночества, кошмаром расставания без надежды на встречу,… без надежды. Мне грустно и хочется плакать. Ничто меня уже не радует. Ни его высочество
небо – море, ни погода, ни воспоминание о вчерашнем триумфе (о поимке сома), ничто и никто. Светка укатила на этой электричке домой, в город. Хотя она и обещала остаться до конца каникул. И что я один здесь буду делать? Есть, конечно, бабушка, дед, друганы, речка, небо, но без нее все не то, все не так. Мимо прошествовал ярко-рыжий кот, с такой самодовольной мордой, что захотелось влепить ему пинка.
- Ну, че плетешься?! Пшел вон.
Я грожу котяре кулаком, он, видимо смекнув своими кошачьими мозгами, что со мной шутки плохи и выпендриваться не стоит, скользнул под перила и исчез за деревьями. Последний вагон злосчастной электрички скрылся за поворотом. От накатившей грусти вспомнились строчки песни: кондуктор не спешит, кондуктор понимает…
- Ни фига он не понимает! – расстроено изрек я. Погано, хоть вешайся!
- Светка, Светка…
- Что Светка?! – послышалось из-за спины.
Я обернулся, не веря своему счастью.
- Светка, ты?!
Грусть и скорбь расставания мгновенно сменились всепоглощающей радостью и ликованием.
- Светка!!!
Я кинулся к ней, обнял.
- Эй, ну хватит! Устроил тут цирк!
Она не сильно отстранила меня. Но было видно, что она рада.
- Как же ты не уехала?
- Мама разрешила у тебя, в смысле у вас, остаться. Она по выходным приезжать будет, - радостно заключила, ни с того ни с сего раскрасневшаяся и оттого еще более красивая Света.
Я был на седьмом небе от счастья.
- А я думал, что тебя больше не увижу!
- Ага, щас!!! Не увидит он! Кто мне в любви признавался?! А теперь не увидимся!
Я густо покраснел и упер взгляд в собственные ноги. Светка, поиронизировав еще немного, заявила: - Ну ладно тебе! Что ты, в самом деле?! Пошли к тебе, я есть хочу.
- Пошли, - я ожил и затарахтел, – У меня уха есть из такооооого сома, я его вчера пой…
- Знаем, знаем! Вот такоооооой сом был! – говоря это, она развела руки в стороны и состроила смешную рожицу, но, заметив мою вновь нахлынувшую краску смущения, сделала серьезное лицо, сказав, - Ладно, веди меня, мой герой! Посмотрим на твоего сома!
- Так из него уже уху сварили! – взяв ее за руку, протараторил я.
- Ну, тогда я буду есть уху, а ты рассказывать, что он из себя представлял! Хорошо?
- Конечно! Пошли, я тебе по дороге все расскажу! Сижу я значит в кустах, и тут…
- Так вот как вы все сомов ловите, сидите в кустах и ждете пока они на берег от скуки не повыбрасываються! – договорив, она звонко рассмеялась.
И не было ничего на этом свете прекраснее, чем такие моменты. Звонкий, задорный Светкин смех, ее красивейшие глаза, глаза великолепнее которых нет ничего, не было и не будет. Переливающиеся в солнечном свете, казалось золотые, волосы, фигурка словно оловянная, будто сделанная на заказ мастером, такая легкая, невесомая, в таком же легком и прекрасном, как и она сама, платье. Выглядела она настолько нереально красиво, что у меня не оставалось сомнений, она – ангел, она – чудо, она только одна. Она одна такая во всем мире! Как же мне повезло! Рядом со мной ангел и она хочет быть со мной, она любит меня, я это знал, точно, наверняка. Я был в этом уверен, я в это верил. Мы шли, взявшись за руки, по тропинке, ведущей в деревню, я что-то рассказывал, она смеялась, и не было счастливее нас никого, за все времена.
- Как же она красива была, как же она красива сейчас! Я тогда не задавался вопросом: почему она со мной, из-за чего? Я просто радовался, любил, жил.
- А что случилось потом?
Дрюха внимательно смотрел на меня, похоже половину всего, о чем я думал, я проговорил вслух. Вот тебе и исповедь!
- Потом все кончилось.
- Почему? - не унимался Дрюха.
Я посмотрел на него глаза в глаза. На одну секунду мне показалось, что он знает, что я скажу, сейчас, потом, но страшное чувство прошло.
- Это долгая история, - решил отмазаться я.
- Так мы никуда и не спешим! – весело отозвался Дрюха, - Печенье?
Я расхохотался, невозможно было сдержаться после такого предложения. Как же я давно не смеялся?! Вот так вот, от души, беззаботно, по-детски. Дрюха тоже рассмеялся, его бездонные глаза заблестели. Он снова стал обычным мальчишкой. А кем он был минуту назад?! Кто он вообще?! Сейчас мне было это не важно. Мне было хорошо, спокойно, впервые за очень, очень много лет. Я взял у хохочущего мальчишки печенье и, не подумав, попробовал откусить. У меня едва зубы не повылетали. Дрюха зашелся еще более звонким, еще более громким и веселым хохотом. Я, опять не удержавшись, захохотал вместе с ним. Мы просто сидели на моей заляпанной кухне и смеялись, не задаваясь вопросами: почему, кто, что? Нам просто было хорошо. Если тебе хорошо, если ты счастлив, никогда не задумывайся почему. Не задавай себе вопросы, не мучай себя анализом ситуации, просто наслаждайся. Это так просто, но мы, людишки, и этого не умеем. Такой чепушинки, такой малости. Мы думаем, думаем… Думаем, что думаем… И этими вопросами, домыслами, сомнениями, рождаем неверие, ревность. Мы все рушим, потому что разрушение это единственное, что удается человеку, зато удается в совершенстве! Я прекращаю смеяться.
- Хорошо, я расскажу. Только учти: это неинтересно и… паршиво, грустно.
Дрюха тоже перестает хохотать, берет чашку с остывшим чаем и уже с совсем серьезным лицом произносит: - Я все понимаю, но вы должны это рассказать, прежде всего, для себя.
Я ухмыльнулся, сделал глоток чая и, немного подумав, заговорил.
- Я расскажу все, но сначала я должен объяснить тебе, о чем я сейчас думаю, какие у меня мысли, к чему я пришел.
Я делаю еще глоток.
- Мир. Наш мир. Так ли он огромен? Необъятен? Нет! Он ничтожно мал! Ничтожно. Он окутывает нас как мрак, как тьма. Тьма, в которой нет ничего, тьма к которой невозможно привыкнуть, сквозь которую невозможно ничего разглядеть. Мы, люди, слепы, мы ослепли, а может быть были слепы от рождения. Мы замкнуты в себе, в нашем мире, искусственно созданном мире. Мы “живем” нашими, своими собственными, иллюзиями. Мы в плену у них, в заточении и мы этого не понимаем. Мы не хотим свободы, не знаем, что она есть.
Я перевожу дух. Дрюха внимательно слушает, даже, кажется, что он не дышит, настолько он сосредоточен.
- За нас решили, что нам делать и как нам жить, но не успокоились на этом. Они контролируют наши умы, души и делали это, во все времена. Я говорю сейчас об обычных людях, об их душах, об абсолютном большинстве, о биомассе, за счет которой и существует этот мирок - морок. Они формируют наше жизнепредставление, жизнеощущение, при помощи телевидения, “книг”, интернета, радио, газет. Нам говорят: мол, так и так, это то, что есть на самом деле! И мы Им верим. Мы думаем, что мы думаем… Мы узнаем информацию о том, как есть на самом деле, якобы есть, и прячемся обратно к себе в нору. Мы даже не понимаем, что может быть по-другому, что может быть иначе. Люди не видят выше собственного роста. Им это неинтересно, они думают, что им это неинтересно. Главная задача “сильных”, Системы, состоит в том, чтобы биомасса не думала, не принимала решений самостоятельно, не жила. Оболванивание, унижение, растление, развлечение, иллюзия свободы. Свобода, свобода воли, свобода жизни – это Их враги, страшные, но уже почти побежденные, а может быть побежденные уже давно. Их задача сделать себе стадо, которым легко управлять, помыкать. Стадо, которое будет готово убивать, истреблять другое стадо, таких же, как и они. Ради великой цели! Какой цели?! Свободы?! Жизни?! Но мы их никогда не получим! Мы не понимаем, что убивая друг друга, мы никогда не получим от Них свободы, жизни. Идя по такому пути, мы потеряем свободу и жизнь навсегда! Но это не самое страшное! Самое страшное это то, что мы, возможно, уже потеряли, и жизнь, и свободу. Самое страшное это то, что мы продали свое будущее, будущее своих детей. Самое страшное - нас это не волнует! Мы думаем: как же можно продать душу дьяволу??? Каким же нужно быть идиотом!!! И с этими мыслями, рассуждая о воле, вере, несем единственное, что в нас, у нас есть к нему в ломбард. – Можно мне еще чуть-чуть счастья и денежков?- Говорим мы и заискивающе смотрим в его пустые, безумные, бесконечно больные глаза. И он говорит нам: - Конечно! Бери! Зачем тебе эта душонка? – вопрошает он, - Зачем? Разве тебе легче жить c твоими сомнениями, неполноценностью, терзаниями, болью? – уговаривает нас он. ОН - наш бог. Наш мессия. Это дорога прямая, но дорога назад. Это не Бог, но он стал нам богом. А мы… А мы живем в его власти, в его мире. Мире иллюзий, псевдомире. Мире живых мертвецов. Мире наших грез. Мы не видим других людей. Видим своих детей – родителей, друзей и родственников, но чем они живут? Это наш мирок, а что за его пределами? Нам это неинтересно… Почему? Потому что нам сказали, объяснили, что нам это неинтересно. Но ты можешь увидеть! Можешь прозреть! Но мы боимся. Почему? Потому что это возможно, только если ты заболеешь, будешь болен, инфицирован. Инфицирован по законам системы. Непригодным для ее употребления, для употребления ею. Больной СПИДом, инвалид, душевнобольной, любящий, верующий. Этих диагнозов много. Но, увидев Систему со стороны, посмотрев на нашу “жизнь”, ты испытаешь кромешный страх, всепоглощающий ужас и добровольно захочешь назад, во мрак, во тьму, в ад. Но Система не примет тебя обратно, она будет давить тебя, уничтожать, стирать с “лица” мироздания. А мы? Мы будем спешить на работу, смотреть новости, телесериалы, читать “книги”, газеты, разгребать свои проблемы, проблемы своей несуществующей жизни. Мы будем ползать во мраке, в дерьме, в грязи, ни о чем не заботясь. – Ну да, грязь! Ну да, дерьмо! Но это - моя жизнь! – Какая это жизнь?! Нам сказали, что все в порядке, и мы спокойны. Нам все равно! Все равно, что нам все равно.
Я допиваю чай и смотрю на Дрюху. Он все с той же чашкой в руке смотрит мимо меня в окно. Он все это знает. Все это видел. Кто он? Кто я?
- Дядя Андрей, расскажите про Светку. Сейчас это важно, тьма подождет, если речь идет о жизни.
- Чьей? – мне не по себе от таких заявлений десятилетнего мальчишки.
- Вы знаете! Знаете о чьей жизни!
- Нет, Дрюха, я не понимаю, о чем ты говоришь, – я стараюсь взять себя в руки, - Я вообще не понимаю, что происходит. Я не понимаю кто ты. Что тебе нужно. Не понимаю, кто я. Не понимаю, что нужно мне.
Дрюха ставит чашку на стол, переводит взгляд на меня. Пауза. За окном звучат детские крики, визг, смех. Звуки мира, несуществующего мира.
- Речь идет о моей жизни, – Дрюха прерывает молчаливую тишь кухни.
- Я умираю. Я не могу вам всего объяснить, рассказать все, – мальчишка замолкает, видимо подбирая слова, – Вы многого не сможете понять, уяснить, что это значит. Поэтому сделайте то, что я прошу, тем более это просьба мальчишки, почти мертвеца. Вы ведь не откажите умирающему, Дядь Андрей?
Он не сводит с меня взгляда. Умирающего Мальчика? Мне страшно. Очень страшно. Так страшно бывает только от неизвестности, от непонимания происходящего. Наверное, именно так боятся душевнобольные.
- Ты болен? – не придумав ничего лучше, говорю я.
- Я же сказал, дядя Андрей, вы не сможете понять! – он был немного раздражен – Если я начну объяснять, то это вас только сильнее запутает, вы перестанете мне доверять.
- Если ты мне ничего не объяснишь, то наш разговор закончен! – я перехожу из стадии страха к злости. Так поступает любой человек: сначала страх, потом злость. Ты боишься и бьешь, убиваешь и снова боишься.
- Хорошо. Я поясню кое-что, но сперва пообещайте, что после расскажите о Свете.
- Договорились.
Дрюха выходит из крайне пугающего меня состояния, мирно зевает и устало смотрит на стол.
- Вы когда-нибудь бывали в ситуации, когда от вас ничего не зависит? Все события вокруг происходят сами собой, вы только можете наблюдать и надеяться, что для вас все обойдется. Вы можете забить себе голову тем, что вам все под силу, что вы можете решать, что ваш поступок поменяет весь расклад сил. И вы пытаетесь менять происходящее, этот процесс может завлечь вас навсегда, вам будет казаться, что вы творите, но если посмотреть на все то, что вы натворили и проанализировать,… то окажется, что вы вообще не при чем, что все ваши поступки бессмысленны, что от вас ничего не зависит, – Дрюха, скривив уже знакомую улыбку, посмотрел на меня, – Ну, что? Бывали у вас такие мысли?
Я было уже успел прийти в себя, но эта речь мальчишки! Какой он к черту мальчишка?! Но я, усмирив негодование, ответил: – Ну да, бывали, - и немного подумав, добавил, предварительно наведя на лице улыбку, - Это - жизнь, та жизнь, которой нам разрешили жить.
Дрюха заметно оживился.
- Это хорошо.
- Что хорошо?
- Хорошо, что вы это понимаете. Значит, мне не придется все пояснять. Вот видите, вы многое поняли, многое знаете.
- Невелико знание. Да и потом, что мне с ним делать? – я даже не пытаюсь скрыть сарказм в своих словах.
- Это не знание, не наука, это понимание. Минимальное понимание происходящего. Очень многим, очень – очень многим не дано этого понять. А что касается вопроса: что делать? Поняв и обдумав, то, что у вас есть, можно двигаться вперед. Это ведь не окончательный диагноз. От меня ничего не зависит, я лучше сдохну! Нужно пытаться разобраться, что же делать, что можно, что надо, ибо ни один путь не заканчивается, все продолжается, продлеваясь за границу времени, пространства, вашего понимания. Вы меня понимаете? – Дрюха заинтересованно посмотрел на меня.
- Не совсем, - честно признался я.
- Это плохо, дальше еще непонятнее… - он выглядел как ребенок, которому дали надежду, а потом отобрали ее.
- Все равно рассказывай! – я настаивал, правда, абсолютно не понимая, как то, о чем толкует Дрюха, связано с тем, что он умирает, с тем, кто он.
- Настаиваете?! Ну ладно, ладно не злитесь, - мальчишка широко улыбнулся, - Я задам вам один вопрос и отвечу на ваш, который вы обязательно зададите.
Он снова улыбнулся, на этот раз как-то зазывающее, увлекающе. Я молча ждал вопроса.
- Скажите, дядь Андрей, а что происходит с прошлым, с прошлым любого человека, человечества в целом?
Вот тебе и вопросик! И что я должен ответить?
- Ничего с ним не происходит. Прошлое… - я задумался, – Прошлое уходит, оставаясь воспоминаниями, тает в настоящем, растворяется в будущем.
Чушь какая-то! И что этот вопрос должен был мне пояснить?!
- А что с ним может происходить? – не выдержал я.
- А что, если оно не уходит? А что, если оно остается? Остается как след. Как отпечаток. А что, если вы просто его не замечаете? Оно живет своей жизнью. Жизнью неразрывно связанной с настоящим. С настоящим для вас.
Он что всерьез считает, что подобные объяснения могут мне что-то дать?!
- Я ничего не понял! – честно признаюсь я, - При чем здесь прошлое? След? Что это вообще за ерунда?! – я негодовал.
- Я не смогу объяснить понятнее. Я же говорил, что вы не поймете. Для меня это банальность. Для меня это закон. Так есть! Я это знаю. Вот как бы вы объяснили возникновение мысли у человека? Дрюха слез с табуретки, подошел к окну и стал разглядывать что-то на улице. На меня снова накатила грусть, усталость, уныние. Да что я, в самом деле! Рассказать ему и все тут! Что здесь такого?! Это же просто моя история, мое прошлое. Это просто прошлое или непросто? Тьфу ты! Бред! Бред!! Бред!!!
- Хорошо, я расскажу, давай покончим с этим дурацким разговором, - процедил я.
Дрюха молча вскарабкался на подоконник и уставился на меня.
- Но учти это обычная, унылая история. Не представляю, зачем она тебе.
Я подумал о какой-то ерунде, в голове был полный бардак, я ничего не понимал. Какой-то паренек - вундеркинд интересуется, как я со своей девушкой расстался. Кто он? Что хочет узнать? Да хрен с ним, со всем!
- Началось все в августе, пять лет назад.
Господи, пять лет! Пять лет прошло?! Что я делал, как жил? Пять лет! Голова отозвалась невесть куда ушедшей, а теперь снова возвратившейся похмельной болью. Я ведь даже не жил эти пять лет. Я их просто не помню. Для меня, их нет. А может и не было? Может это сон? Нет! Все явь! Отвратительная явь настоящего, “реального” мира. Зачем мне такая жизнь?
- Мы отдыхали в Сочи. Вырвались из московских серых будней на пару недель. Нам было хорошо. Мы были счастливы. Мы были вдвоем, и никто нам был не нужен. Мы стояли на набережной и наслаждались закатом. Огромное, казалось с полнеба, оранжевое солнце медленно, неохотно ползло за горизонт. Ее сказочные, словно сплетенные из лучей солнца, волосы развивались на небольшом ветерке. Мы просто стояли, обнявшись и смотрели на солнце, горизонт, море. Именно в такие моменты ты понимаешь, что готов отдать все за то, чтобы она осталась с тобой навсегда, чтобы вы были всегда вместе. Чтобы вы были всегда. Но готов ли ты? Готов ли отдать все? Готов ли раствориться в этом счастье без остатка? Да! Боже, я был готов на все! Чтобы ни случилось, чтобы ни произошло! Но, вдруг отвлекшись от заката, я обратил внимание на проходившего мимо парня. Его взгляд сбил с меня все недавние мысли, мечты. Как он пялился! С какой похотью он впивал свой взгляд в нее, в мою Светку! Она его даже не заметила, шепнув что-то мне на ухо. Парень скрылся, предварительно обернувшись несколько раз, за поворотом. И тут вроде бы фиг с ним, забудь, но его взгляд не выходил у меня из головы. По дороге в наш съемный домик я чуть не свихнулся. Мы шли, взявшись за руки, Светка что-то весело рассказывала, смеялась, а я не мог успокоиться, я был готов взорваться. Каждый попадавшийся нам парень, один он шел, с компанией, с девушкой, шарил по Светкиной фигуре глазами, и я был уверен, что в мыслях он ее раздевал, трахал! И так каждый! Каждый! В ту ночь я не смог уснуть. Как только я закрывал глаза, я видел их взгляды, я чувствовал их помыслы, я сходил с ума. В ту и во все последующие сочинские ночи. Этот отдых превратился в ад, в мучения, в пытку. Я надеялся на одно, на то, что когда мы вернемся в Москву, все закончится. Я ошибался…
Дрюха сидел на подоконнике с опустошенным видом, похоже он догадывался или знал то, чем закончится история.
- Там, в Сочи, мы были вместе. Постоянно. Мы не разлучались. В Москве же Светка уходила на работу, в магазины, оставалась у подруг, правда, я все знал заранее, она всегда предупреждала меня, всегда все объясняла, хотя я поначалу не требовал объяснений. Но легче не становилось. День за днем. День за днем. Я, как червь, выгрызающий яблоко изнутри, грыз себя. Каждый день. Я не заметил, как начал кричать на нее, требуя объяснений: где она была, с кем. Хотя я прекрасно знал. Знал, что она любит меня, что ей никто больше ненужен. Но я не мог ничего поделать. Я грыз себя, а потом срывался на ней. Она все терпела. Все! И вот в один из дней, я сидел в прихожей на полу. В моем мозгу очередной, неизвестный мне мужик трахал Светку. Я ждал, когда она придет с работы. В замочной скважине заворочался ключ, дверь открылась, вошла она. Включив свет, вскрикнула, не ожидая увидеть меня, сидящим на полу перед дверью. Я сорвался. Сорвался как цепной пес. Кинулся на нее. Я кричал. Кричал страшные, ужасные, кошмарные слова. Я ее унижал! А потом я ее ударил, вернее почти ударил. Моя рука застыла в сантиметрах от ее лица. От ее прекрасного, божественного лица. Дамокловым мечом повисла пауза. Светка тихо плакала и шептала:
- Андрюшенька, прости меня, прости, я ничего не сделала, я люблю тебя. Прости, прости, Андрюшенька. О, я хорошо помню чувства, которые испытывал в тот момент! Я хотел убить себя. Убить жестоко. Беспощадно. Я унизил, растоптал самое прекрасное создание в мире, во вселенной. Я проклинал себя. Потом я ушел. Я больше не мог унижать, терзать ее. И я ушел. Избил, может быть на смерть, какого-то нищего в метро, напился, напился, напился… Потом было расставание. Светкины истерики… Слезы. Слезы. Слезы. Она просила, чтобы я остался. Говорила, что вытерпит все. Что мы все преодолеем. Она говорила, что изуродует себя, лишь бы я остался. Она любила меня… Мы расстались. Я запил. Бары. Вытрезвители. Шлюхи. Быдло. Все смешалось. Года два я так провел. А потом стал запираться вот в этой халупе и пить в одиночестве. Сходил с ума. Ломал руки о стены. Пробивал голову бутылками…
Я все вспомнил! Все! Какие друзья?! С какими друзьями я пил вчера?! Не было никаких друзей! Друзья остались там, за пятилетней ширмой. Они были, сейчас их у меня нет. Я - алкоголик, почти бомж, я - дерьмо. Я сидел, глядя сквозь стол.
- Вот так все и было. Вот такая вот история.
Дрюха не подавал признаков жизни. Он сидел молча, тихо, казалось, его нет.
- Ты же так хотел услышать эту историю! Что же ты молчишь?! Что случилось?!
Я не знал, что еще сказать. Зубы ходили ходуном. Злость. Злоба забирала меня. Забирала к себе в темные, влажные, жуткие подземелья сознания.
- Я этого боялся. Я не верил в то, что все просто так закончилось, что ты все сам разрушил, разрушил, растоптал. Что ты, жалея себя любимого, мог так надругаться над ней.
Голос Дрюхи дрожал. Он негодовал. Он впервые назвал меня на ты. Злоба растворилась во вновь набежавшей грусти.
- Что мне делать?
Я в который раз был подавлен, все, что сказал Дрюха - правда. Я - ничтожество. Тля. Мразь.
- Я не знаю, что тебе делать, - изрек он, - Ты слишком долго ничего не делал, и теперь, чтобы ты ни сделал – все бессмысленно.
Дрюха бил в самый центр мишени, в самое больное место, в правду, в истину.
- Я, пожалуй, пойду. Я не буду тебе врать, я не понимаю тебя. Я в крайней стадии негодования. Мне нужно подумать, - с этими словами он слез с подоконника и пошел к выходу, - Не провожай меня, я найду дорогу. Единственное, что я могу тебе посоветовать – не делай больше глупостей и не ходи к ней.
Он побрел в прихожую. Дверь хлопнула. Дрюха ушел. Я все так же бессмысленно пялил взгляд в стол. Я вновь остался один. Тишина начала медленно давить виски беспощадным прессом. Нужно что-то сделать. Нужно поменять свою жизнь. Жизнь? Это и жизнью назвать сложно. Это еще хуже, чем слепое подчинение кому-либо, чему-либо. Нужно! Нужно сходить к ней! Поговорить, все объяснить, много времени прошло, но еще не поздно. Дрюха ошибался, мне нужно к ней, нужно попробовать все вернуть, восстановить. Да! К ней! К ней!!! Я вскакиваю, бегу к входной двери, на ходу натягиваю кроссовки, выбегаю на площадку и жму на кнопку вызова лифта.
- Черт! Вечно ничего не работает, когда нужно!
Я бегу по лестнице, выбегаю на улицу. Куда бежать? Где она живет? Я не помню, но ноги уже несут меня вперед.
Да! Кажется туда. Я знаю! Знаю где она! Я несусь с огромной скоростью, еле успевая уворачиваться от прохожих. Легкие отказываются функционировать, но я не обращаю внимания ни на что. В голове пульсирует только одна мысль: К ней! К ней!! К ней!!! Я пробегаю через дворы, улицы, скверы, перепрыгиваю через попадающиеся лавки, огибаю машины, стоящие в пробке. Недалеко. Уже недалеко. Почти уже. Совсем рядом. Я останавливаюсь напротив высотного дома, когда дыхание совсем сбилось. Я задыхаюсь страшным приступом кашля, но мне все равно. Здесь! Я помню! Восьмой этаж,
95-ая квартира. Я волочусь к подъезду. Старушки, сидящие на лавочке, окидывают меня презрительным взглядом. Я захожу внутрь, иду к лифту. Вот он – ее восьмой этаж. Отыскиваю квартиру. Звоню. Слышится чей-то голос, шаги. Лязгает замок. Из-за приоткрывшейся двери на меня смотрит какая-то бабка. Бабка настолько страшная, что похожа на смерть. Она, недовольно оглядев меня, бубнит себе под нос какую-то ахинею.
- Светлана Сорокина здесь живет?
Меня бьет мелкая дрожь предвкушения. Руки ходят ходуном, кажется, они работают автономно от тела. Бабка смотрит на меня с уже нескрываемым омерзением.
- Послушай, алкаш недопитый, чего тебе надо? Что ты в покое нас оставить не можешь?! Иди к своим друзьям алкашам и жри водку, а про нас забудь! Дед в прошлый раз с тобой до сердечного приступа допился, еле откачали урода!
Вся энергия действия, вся спесь с меня слетели, как “парашютики” с попавшего в ураган одуванчика. Я снова, в который уже раз, ничего не понимал.
- Я что здесь уже был?
- Был! Был! Достал ты нас уже! Ты себя в зеркало видел, пошел вон плешивый, а то я милицию позову!
Значит, был, но я не помню. Что же это со мной? Что за черт?!
- Ладно, не ори, где Светка скажи и я уйду.
- Уйдет он! Как же! Ты раз пятнадцатый уже припираешься! – бабка перешла на крик, - Нет твоей Светки! Нет! Уже два года нет! Отравилась она, грех-то какой, беременная ведь была! Из-за тебя ирода! Ты ее под белы рученьки в могилку-то и свел, а теперь за нас принялся. Еще раз припрешься, я ментов позову, они тебя быстро успокоят!
- Погоди! Как нет?! Как два года?!
И тут страшной, смертельной лавиной накрыла память. Я вспомнил. Вспомнил, что приходил уже сюда, вспомнил бабку. Она не врала. Я так нажирался, что все забывал. Каждый день. Два года подряд я мучил себя. Каждый раз забывал, вспоминая потом. Каждый раз заново хоронил ее и каждый раз забывал. И все повторялось снова. Я обнаружил себя, плетущимся по пустынной улице, кварталах в шести от Светкиного дома. Я знал куда иду. Я шел продолжать свой безумный круг. Свой собственный круг ада. Я шел в небольшое летнее кафе, облюбованное людьми моего статуса. Людьми такого же общественного положения - выкидышей Системы, выкидышей жизни. Кафешка была пуста, что было необычно. Я купил две бутылки водки, четыре пива и уселся за столик в тени. Почти успел прикончить первую водку, но тут из-за спины раздался хриплый голос.
- Опять к нам заходил? Светку свою искал бедолага. Ох, и наваляла моя тебе, наверно!
Я не стал оборачиваться. Я помнил его. Это был муж той самой бабки, хотя какой он муж, дед – алкаш одним словом. Мое самое вероятное будущее после психушки, конечно. Мне было плевать на деда. Светка… Как же так?! Что я наделал? Я не мог поверить. Это не могло быть правдой, потому что это было кошмаром, сущим адским кошмаром. Дедок, подсеменив, пододвинул стул и уселся напротив, уставившись на недопитую бутылку.
- Пей, - равнодушно опередил я его просьбу.
Дедок достал из кармана пиджака раскладной стаканчик, вылил в него остатки и жадно выпил. Утеревшись рукавом, вытащил пачку беломора, закурил, расплывшись довольной бесформенной массой на стуле. Долго высидеть молча, дед не смог. Затянувшись дурно пахнущей папиросой, он принялся неспеша пересказывать историю своей никчемной жизни. Я разлил водку по стаканам, сразу же выпил и налил еще. Мне хотелось умереть. До безумия хотелось смерти. Я погубил все во что верил, что любил. Меня по-хорошему надо бы повесить или сжечь на костре, но я живу,… никому нет дела. Омерзительное ощущение своей собственной сгнившей душонки прокатилось по всему телу, отозвалось жуткой яростью. Яростью, гневом к себе самому и ко всему на свете.
- Вот… Понимаешь? Я ничтожество! Я мерзкое ничто! Зачем я живу? Почему гибнут детишки, здоровые, полные сил мужики, женщины? Почему они, а не я?! – старик не унимался, - Почему не я?! А?! Ответь-ка, Андрюшенька!
Я не смотрел на него, да и отвечать ему мне не хотелось.
- Потому что ты проклят! Ты страшный грешник, богохул и поэтому ты сначала изопьешь эту чашу до дна здесь, при жизни, а потом в вечном аду! Ты хочешь умереть и поэтому не умрешь. Умирают только те, кто хочет жить.
Старик мерно кивал головой, соглашаясь со всем, все принимая.
- Ты не умрешь, пока не убьешь себя сам! Пока сам не отправишь себя в ад!
Я уже порядком набрался.
- Прав ты, Андрюшенька, прав. У меня к тебе одно дело будет…
Старик пристально посмотрел на меня своими, источающими мертвое сияние, глазами. Я разлил остатки водки, протянул деду бутылку пива. Дед влил содержимое стаканчика себе в рот, ловко откупорил пиво, отхлебнул.
- Вот, это тебе, - он протянул сверток, - Не открывай пока, рано еще, - пояснил он, - сделай, Андрюшенька, мне одолженьице… последнее.
Мне было наплевать на деда и на одолженье. Меня сковала похоронная грусть, тьма медленно укутывала своим холодным и мрачным одеялом. Заворачивала, обвивала, захватывая меня всего.
- … тупичок, там все и решим. Хорошо? Сделаешь? Помоги старой кляче, сам я не смогу.
Старик видимо что-то объяснял. Я машинально кивнул.
- Ну, вот и славненько!
Дед прильнул к бутылке, я последовал его примеру. О чем он меня просил? Чего хотел? Я раздумывал, пытаясь припомнить, что было нужно старому алкашу.
Лунный свет опускался с неба фантастической ковровой дорожкой, освещая часть комнаты и нечетко выделяя мой силуэт из общей картины. Светка лежала на кровати. Ее волосы были разбросаны по подушке, естественно, так получилось случайно, но кажется, будто их долго укладывали, сотни дизайнеров бились над тем, как лучше уложить их, в каком положении они будут более четко показывать красоту и естественность их обладательницы. Светка спала. Я стою у окна и смотрю то на нее, то во двор. Там, за окном, в объятиях тихой, прелестной, мучительно красивой ночи, покоится мир. Тысячи миров, мирков сейчас спят. Они ждут пробуждения, они жаждут действия. Очень скоро эта ночь взорвется ошеломительно светлым утром. Людишки повскакивают со своих кроватей и, проклиная все на свете, понесутся по своим “важным” делам. Побегут на свои работы, в свои школы, университеты. Побегут, гонимые самым ужасным страхом, страхом перед которым меркнут все ужасы существующего общества. Страхом – опоздать. Именно под его действием они забудут обо всем, они забывают обо всем. Он гонит их, не давая опомниться, прийти в себя, понять, кто они, осознать… Они наполнят собой города. Города, сейчас мирно спящие в свете фонарей и неоновых реклам, изредка тревожимые десятком машин в которых сидят все те же вечно спешащие и уже забывшие даже про сон людишки. Города, которые с первым лучом солнца превратятся в исполинских размеров муравейники. Люди будут бежать, кричать, давить, рычать друг на друга. Люди будут заниматься тем, что у них получается хуже всего. Они будут пытаться жить. Безуспешно, но с таким адским усердием, что на долю секунды может показаться, что у них получается, что они живут, но это только кажется… Но это потом, а сейчас они спят. Биомассе нужен отдых, нужен сон. Может только во сне они получают частицу свободы, обретая часть самих себя, настоящую часть. Их замена, подрастающее поколение зомби, забивает до отказа ночные клубы, парки, дворы, выбивая из себя последние крохи сознания бешеным ритмом ночной, молодой “жизни”. Скоро эти бунтари и революционеры снимут с себя, словно кожу, путы своих, своих ли, убеждений, предадут свои идеалы и заменят состарившихся и непригодных к полноценному употреблению Системой особей. Займут их места за станками, прилавками, в креслах офисов, на бензоколонках, панелях, в бесстрастных кабинетах, тюрьмах и могилах. Эта псевдожизнь не замедляет хода, не останавливается. Она в постоянном движении, в постоянном поглощении. Но ночью,… ночью она кажется не такой уродливой, ее шрамы и гнойные нарывы скрывает темнота. Ночью Система становится, честнее что ли, чище. Почему? Я не знаю. Может быть, потому что все выглядит проще, понятнее. Большинство спит, ничего не делает. Днем это ничего неделание скрывается бесполезной рабочей суетой. И пустоту, тьму всех этих безуспешных стараний не видно, вернее, не видно так ярко. Днем этот брызжущий во все стороны пыл псевдожизни не дает покоя, он душит, стягиваясь кольцом на шее, а ночью,… ночью все видно и понятно, ночью все просто. Я люблю ночь. Иногда мне кажется, что если бы все кто спят, умерли, исчезли, то мир, пробудившись, ничего бы не заметил. Если бы исчезли все. Тихо и бесшумно. Ветер гонял бы пакеты и обрывки газет по улицам. Молчаливо замерев, стояли машины и автобусы. В депо, и остановившись на полдороги, спали электрички. В ангарах застыли самолеты. В некоторых окнах горел бы свет. Где-то на кухне выкипал бы кофе, так и недождавшийся своей участи. Тишина… Земля стала бы раем. Природа постепенно, неспеша поглотила бы улицы, дороги, дома, стадионы, аэропорты, вокзалы. Превратила бы их в свою часть, в естественную часть самой себя. Все это перестало бы быть инородной, уродующей ее тело раной. Раной, которой не давали затянуться, которую раздирали, жгли раскаленным железом, выдирали из нее внутренности, копошились в ней, поедая ее. И вдруг все прекратилось бы. Опухоль удалилась. Рана медленно начала затягиваться, заживать и спустя время превратилась бы в шрам, напоминающий о чудовищном заболевании, которое чуть не привело к гибели. Но так вряд ли случится. Так не бывает. Мы скорее сожрем ее, уничтожим. Мы подчинимся, больше мы ничего не умеем, воле Системы и уничтожим наш родной дом. Но непросто уничтожим, а сожрем. Будем ломать, взрывать, копать, давить и жрать, жрать, жрать…
- О чем ты думаешь? – раздается ее тихий и нежный, так подходящий этой ночи голос.
Если бы все умерли, исчезли, мы остались бы вдвоем. Адам и Ева. Мы были бы счастливы. Всегда. Мы любили бы друг друга. Не отвлекались бы на всю эту суету. Мы бы жили друг другом. Только ради друг друга. А так… Так я могу потерять ее в любую секунду. Ее может сбить машина, дом могут взорвать, грабители, насильники, соседи и Бог знает кто еще. Этот мир. Уродливый мир людей может нас разлучить в любую секунду. Он нас разлучит, он только выбирает способ, ждет удачный момент. В этом мире, в этой Системе, в этой псевдожизни не должно и не может быть таких как мы. Тех, кто живет друг другом, ради друг друга. Система не может отобрать свободу у нас, заменить ее на иллюзию свободы, на клеть с золотыми прутьями, на загон для свиней. Не может, потому что мы свободны в нашей любви. Мы можем жить в любой системе, мире, псевдомире. Мы можем, потому что мы любим, мы вне Систем, вне миров. Но этот мир, эта система нас не отпустит. Она не успокоится пока…
- А давай поедем на море, на юг. Бросим все дела и вырвемся на солнце, на пляж, на свободу!
Светка встает с кровати и бесшумно, кажется, что она не касается пола, кажется, она парит в воздухе, подходит ко мне, обнимает, целует.
- Поедем! – шепчет она, - А куда?
- В Сочи! Поехали в Сочи!
Она улыбается, прижимается ко мне.
- Поехали.
Такое ощущение, что она готова поехать куда угодно, к черту все условности, она поедет со мной куда угодно, лишь бы быть со мной, вместе.
Что-то больно бьет меня по ноге. Я выныриваю из мутной неясности сознания.
- Какого?!
Я смотрю под ноги.
- Ах, да. Сверток.
Сверток, дед - я помню. О чем он меня просил? Зачем я так напился? Я поднимаю дедов презент. Что там? Надо посмотреть? Надо! Я разворачиваю, разрываю, чуть ли ни грызу никак не поддающуюся обертку.
- Вот старый маразматик! Надо же так завернуть! Что б ему!
Наконец я справляюсь с оболочкой сюрприза и тупо таращусь на содержимое свертка.
- Ни хрена себе! – мне больше и сказать-то нечего.
У меня на коленях в куче разодранной бумаги лежит пистолет. Я ничего не смыслю в оружии, да и к тому же я в доску пьян, но у меня хватает остатка мозгов, чтобы понять – пистолет настоящий, не игрушка, не муляж.
- Ну, дед дает!
А может муляж все-таки? Где тут обойма? Я долго ковыряюсь с пистолетом. Наконец каким-то чудом мне удается достать обойму. Полная обойма! Настоящий! Точно! Вот дед зараза! А где он кстати?
- Э-э-э?!
Я пытаюсь встать и чуть не падаю. Деда нигде нет. Я неуклюже озираюсь по сторонам. Народу почти нет. Бабулька какая-то медленно бредет мимо кафе. Стайка мальчишек с криками проносится через дорогу, едва не угодив под машину. Старик шарахается от ребятишек, как от огня. Стоп! Старик! Вон он! Я срываюсь с места и бросаюсь в погоню. Хотя слова: срываюсь и бросаюсь, не совсем подходят. Скорее я за счет чудовищных усилий ловлю равновесие, пытаюсь не упасть и продвинуться вперед. Пистолет зажат у меня в руке. Дед переплелся через дорогу и направился в парк. Пройдя метров десять, сам не знаю как, я перехожу на бег, хотя бегом это можно назвать лишь от части, я передвигаю ногами чуть-чуть быстрее, чем при ходьбе, меня мотает из стороны в сторону. Прохожие шарахаются от меня. Мне плевать на них, я их не замечаю. Перед моими глазами только спина старого алкоголика. Я должен его догнать! Должен!
- Дядь Андрей, стойте!
Вопли доносятся откуда-то сзади. Я бегу, теперь я бегу, неуклюже, коряво, но бегу.
- Стойте! Стойте, дядя Андрей!
Кошмарная агония. Я оглядываюсь, за мной несется Дрюха. Несется с бешеной скоростью, а впереди меня маячит спина плетущегося деда. Чертовщина какая-то! Дед еле передвигает ногами, а Дрюха бежит с бешеной скоростью, но ни я не могу догнать деда, ни Дрюха меня. Кошмар. Ужас. Сон. Но это - явь. Я ничего не могу понять. Позади остается парк, пяток дворов, небольшая площадь. Я бегу, впереди плетется дедок, а позади несется Дрюха, но расстояние между нами не сокращается ни на сантиметр. Все это похоже на бред. Наверное, так и мы все. В похмельном бреду, ничего не понимая, из последних сил мчимся в погоне за неторопливым, нерасторопным, но постоянно ускользающим будущим и пытаемся уйти от стремительного, юркого и никак не могущего догнать нас, вразумить прошлого. Дрюха постоянно орет что-то, он пытается остановить меня, но я не могу остановиться, не хочу. Дедок пропадает за углом. Силы покидают меня. Я еле бегу. Странно. От такого ритма я должен был рухнуть замертво квартала два назад. Вот он, тот угол, я сворачиваю, едва не упав, пробегаю метров двадцать и останавливаюсь. Тупик. Старик стоит спиной к кирпичной стене, преграждающей путь, и смотрит на меня.
- Сто-о-о-йт-е-е-е!!!
В переулок – тупик врывается Дрюхин голос, а его обладатель секундой позже. Дрюха падает на колени не в силах устоять на ногах. Он не может ни подняться, ни даже хоть что-нибудь сказать. Тяжело дыша, он водит в воздухе руками, словно пытаясь уцепиться за что-нибудь. Сейчас он похож на маленького, слепого мальчишку. Я не вижу его, не вижу его взгляда, но я чувствую его, его взгляд, несмотря на то, что стою к нему спиной. Меня самого жутко трясет. Трясет всего. Мои руки, ноги, голова – все ходит ходуном. Этот бессмысленный спринт выбил из меня все силы. Только дед выглядит совершенно не уставшим, неизмученным беготней. Он спокоен и невозмутим. Кажется, он стоял здесь всегда. Стоял очень долго, дожидаясь меня и Дрюху. От таких мыслей меня передернуло.
- Андрюшенька, - разрывает молчание дед, – Я рад, что ты пришел. Ты помнишь, что ты мне обещал? Ты сдержишь свое слово? Не обманешь старика? – он говорит медленно, вкрадчиво, растягивая слова, сверкая своими маленькими и до смерти пугающими своей пустотой глазками.
Я помню. Я все помню. Он хотел, чтобы я его убил! И я пообещал ему это. Мне было все равно. Мне и сейчас все равно. В тюрьму? В тюрьме, по крайней мере, лучше, чем здесь. Там ты знаешь, что у тебя отобрали свободу, знаешь кто это сделал и за что. Здесь на свободе та же тюрьма, только ты ни хрена не знаешь! Не знаешь кто отобрал твою свободу, не знаешь за что, ты даже не знаешь, что ее отобрали. Лучше так. Я убью этого старого, дряхлого, никчемного, пустого пьяницу и сяду в тюрьму. Себя мне уже не спасти, спасу хоть это ничтожество. Я медленно поднимаю правую руку с зажатым в ней пистолетом. Дуло медленно наползает на старика. Куда стрелять? Чтобы сразу. Раз и готово. Чтоб ни мучился. Я целюсь деду в голову. Руки дрожат. Черт! Ведь не попаду!
- Попадешь! Попадешь, Андрюшенька, только не тяни.
Легко ему говорить. Я, конечно, отчаявшаяся мразь, потерявший все, все, что у меня было, самостоятельно уничтоживший свое счастье и жизнь, но мне сложно, чертовски сложно просто так убить человека, каким бы дерьмом он ни был. Но ведь он этого хочет! Хочет смерти! Нужно просто дать ему ее. Просто убить. Похоже, я со всем спятил. Что я делаю?! Я так же медленно как поднял, опускаю руку. Лицо старика примерят краски отчаяния.
- Андр… Нет! Ты обещал! Ты дал слово! Помоги! По-мо-ги мне!!! – орет старик, захлебываясь слюной и соплями.
Это все невыносимо. Весь этот бред.
- Не слушай его, - Дрюха подает голос.
Похоже, он наконец-то оклемался.
- Тебе-то чего?! Ты, кажется, не понимаешь меня! Ненавидишь! Что тебе здесь надо? И кто ты такой?
В переулке – тупике снова повисает бархатной пеленой тишина.
- Она не умерла.
Снова тишина.
- Она жива?
Черт, что за хрень! Я ничего не понимаю. Он о ней говорит? О ней! О ком же еще?! Жива?! Старуха же говорила, что Светка отравилась. Отравилась вместе с моим не родившимся ребенком. Боль пронзает виски. Откуда ребенок?! Прошло пять лет, как мы расстались, я ее больше не видел, вернее, видел, но только мельком, когда следил за ней, не желая, чтобы она видела того, кем я стал, чем я стал. Хотя нет! Она отравилась два года назад. Хотя какая разница! Два года, три, пять, все равно этого не может быть! Кто-то врет! Либо этот странный, до полусмерти пугающий своей странностью, мальчишка, либо старуха, жена вот этого ничтожества льющего слезы у стенки. Или это просто игры моего воспаленного разума? Дедок меняется в лице, смотрит прямо мне в глаза.
- Ты забыл? Ты забыл ту ночь? Ночь, когда ты был у нее. Как ты, размазывая слюни и сопли по всей морде, вон теми ручками, в которых ты держишь мой пистолет, плакался мне в жилетку. Просил у меня прощенья…
- Хватит! Хватит! – я падаю на асфальт, сжимая голову руками.
Боже, Господь милосердный. Как я мог забыть?! Ту ночь! Ночь, когда я в усмерть пьяный ворвался к ней и я ее… Ярость. Ураган. Шторм. Цунами ярости. Я готов убить всех. И этого старикашку в первую очередь.
- Сука! Мразь! Говно! Ублюдок!
Я поднимаю выпавший пистолет и вскакиваю на ноги. Дуло смертоносной машины вновь направленно прямо в башку старого подонка. Я ничего не вижу. Перед глазами Светкино лицо, отрешенное, полумертвое от страха. Лицо, дороже которого для меня нет. Я избивал ее. Трахал. Я ее насиловал. Она не издавала ни звука. Гнев. Злость. Зубы скрипят, готовые раскрошиться. Пальцы с такой силой сжимают рукоять пистолета, что слышится треск сухожилий.
- Ты знал?! Ты это знал?! – ору я, обращаясь к Дрюхе.
- Да. Я видел это, я увидел это, как только ты рассказал о вашем расставании, - он говорит спокойно, мертвецки спокойно.
- Почему не сказал?! А?! Отвечай!
- Тебе стало легче? Стало легче от того, что ты вспомнил?
- Не тебе решать! Маленький ублюдок, решил с ума меня свести?! А-а-а?!
- Ты сам с этим прекрасно справился.
Я оборачиваюсь, смотрю на него. Он сидит на коленях и безучастно смотрит перед собой. Сейчас он похож на сумасшедшего, отрешенного, мертвеца.
- Ты, сучонок, никуда не уходи! Понял?! Я щас старую гниду пристрелю, а потом мы с тобой потолкуем!
- Не делай этого, - его голос звучит, нет, он не звучит, это даже не голос, это невозможно описать, это мысли прозвучавшие сами собой, его мысли?
- Молчать! Заткнись мразь! Ты мне на все вопросы ответишь, а потом сдохнешь, гнида!
Я ненавижу всех. Суки! Весь мир сгнил и я вместе с ним. Чтобы все сдохли! Все! Я поворачиваюсь к старику, вскидываю руку, давлю курок. В последний момент, за секунду до выстрела, что-то происходит… Кто? Что? Я закрываю глаза. Дергается рука. Звучит выстрел. Я выпускаю пистолет. Он летит вниз. Кажется, он падает вечность. Наконец пистолет брякается об асфальт. Дед! Старый алкаш. Я промазал?! Да! Мои веки закрыты, но я знаю: не попал ему в голову, в эту дрянную башку, пуля прошла ниже, в грудь или… в живот. Что я наделал! В безнадеге я открываю глаза. Мир вокруг меня снова существует. Стена. Здания по бокам. Клочок неба над стеной. Дед! Его нет. Тишина. Где он? Его нет нигде. Я падаю. Медленно. Медленно. Будто в замедленной съемке. По кадрам. Падаю, не подгибая ног, плашмя. Не успеваю, не могу выставить вперед руки. Удар. Тьма.
Тихий шорох ветра где-то совсем рядом, совсем близко, почти неощутимо, мягко, нежно треплет волосы, не вздыбливая их, не превращая в обрамление урагана, а легко, неуловимо, даже как-то лениво, перетаскивая, ото лба к затылку и обратно. Холодно. Очень холодно и... мокро. Все как в тумане. Руки висят пудовыми гирями, хотя нет, не висят, а лежат. Да, да! Именно лежат неестественно вывернутыми вдоль тела. Во рту странный привкус. Что-то знакомое, что-то родное что ли. Странно. Ничего не понимаю. Где я? Кто я? Что со мной? Что со мной происходит? Что со мной будет? Нет! Не так. Слишком много вопросов. Нужен один. Нужно выбрать один, но верный. Боль. Что-то болит в районе живота. Даже не болит,… а жжет. И ноги. Я их не чувствую. Такое ощущение, что их нет. Просто нет моих ног! Что за привкус во рту? Что с моими ногами? Нет, не то, все не то. Мне плохо и…и…очень пустынно, тяжко, одиноко, страшно, просто нестерпимо страшно. Что я натворил? Что со мной сделали? Кто это со мной сотворил? Шум!
Я слышу шум, но он какой-то странный,…
приглушенный, идущий оттуда, куда направлены мои обездвиженные ноги. Машина! Да! Это дорога. Я шел оттуда. Шел или бежал. Что-то давит на правую щеку. Это бугорок, бугорок ровного российского асфальта. Я на асфальте в переулке. Я вспоминаю. Кажется, возвращается память. Я лежу на асфальте, в переулке, в луже грязной воды. Точно! Вот откуда холод. Вот почему я весь промок.
Вот откуда этот привкус. Нет. Привкус. Это кровь. Моя кровь, перемешанная с водой. Это не переулок, это тупик. Да, все так и есть. Это не бугорок упирается мне в щеку, это рукоятка пистолета. Жжет! Почему так жжет в животе?! Ну да, конечно. Кажется, я все понял. Слеза скатывается по лицу и ныряет в лужу. Светка! Как я мог! Я заслужил это. Заслужил. Главный вопрос в жизни каждого человека. Вот этот вопрос. Я знаю его теперь. Вопрос, который каждый задает себе хотя бы раз, самый важный вопрос в жизни. В жизни! Ха-Ха-Ха!!! Когда? Самый важный вопрос в жизни каждого человека: когда я умру? Вопрос о смерти. И для меня ответ уже близок. Дерьмо! Весь этот псевдомир дерьмо! Как изощренно он свел меня с ума! Как он нас развел! Только так можно было сделать больно. Больнее невозможно! Светка… Стоп! Дрюха! Этот мальчишка сказал, что она жива! Он не врал! Он не мог мне соврать! Он знал меня наизусть. Знал, потому что он – это… Все темнеет, удаляется, появляется, пропадает. Холод. Боль. В голове каша. Тошнит. Где я? Кто я?
- А-а-а.
Черт, как больно! Светка! Светка, прости! Прости меня! Пускай я сгорю в аду, но ты забудь меня, все, что я сделал, умоляю, забудь. Господи, мне нет прощения, я мразь, но помоги ей, дай ей силы.
- Свет-а-а-а, - хрип, сип, свист.
Изо рта течет слюна пополам с кровью. Из глаз катятся слезы. Я похож на кусок дерьма, почти похож, часа через три-четыре я буду вонять, стану тем, кто я есть, куском, гнилым куском дерьма. Псевдоразумной тварью, которой я и был.
- Отец?!
Левый глаз, не залитый кровью и широко открытый, сошел с ума, зрачок неистово мечется, будто загнанный в клетку зверь. Кажется, сейчас он прорвет слизистою оболочку и вылетит на асфальт.
- Да, пап, я обязательно схожу в университет и все выясню. Конечно! Я видел маму, она мне все сказала.
Мои волосы лежат грязной тряпкой. Половина окрашена в темно-красный, почти черный цвет. Левая рука мелко дрожит, словно через нее пропускают ток.
- Света! Света! – осатанелый хрип несется по переулку-тупику.
- Нет! Нет! Не надо! Пожалуйста! Не надо! Простите! Я больше не буду! Простите! Свет-а-а-а! А-а-а! Ко-гд-а-а-а?! – приглушенный сип вырывается из моего горла, - Ко-гд-а-а-а?!
- Сейча-с-с-с-с.
Звучит заунывная сирена. Кто-то быстро бежит по лестнице, его руки будто живут своей жизнью, бьются в истерике, не слушаются своего хозяина. Человек находится в высшей стадии возбуждения. Он мчится вниз, к двери, мчится на улицу. Все громче и громче, все ближе и ближе звучит сирена. Музыка, музыка действий, рассказов, слов. Музыка жизни, возвещающая о смерти. Солнце садится за горизонт, и небо разливается ошеломляющим закатом, подавляя буйством красок, великолепием картины открывающейся взору. Сводя с ума, не давая опомниться. Приводя в трепет одними лишь гигантскими размерами полотнища, холста. Закат оранжевого моря заполнят пространство над головой. Одним лишь своим существованием, возвышая до заоблачных, невероятных, невозможных высот себя самого и того, кто его придумал. Ошеломляющая солнечно-закатная лавина накрыла город.
- Когда?
- Сейчас.
Послесловие
В замочной скважине заворочался ключ. Дверь, тяжело приоткрывшись, впустила в прихожую женщину с двумя сумками. Она поставила сумки на тумбочку у двери, закрыла дверь, потянулась к выключателю. Мягкий свет нежно обрушился с потолка водопадом, заполнив собой всю прихожую и часть коридора. Женщина вздохнула и повернулась к зеркальной двери шкафа. Из зеркальной глади на нее смотрела молодая, эффектная особа. Золотые волосы, нежно обнимая голову, спадали на плечи. Помада, подчеркивающая правильность и цвет губ. Аккуратно подведенные брови. Тонкий, словно нарисованный знатным портретистом нос. Скулы, лоб и подбородок, предающие завершенности, будто специально и удивительно точно сделанная рамка для картины. Эстетически тонкая, лебединая шея. Изумительной красоты фигура. Красавица, принцесса зеркальной глади. Именно такая, о которой мечтают все мужчины без исключения. Прекрасная до безумия. И при этом естественная. Прекрасная естественность такая редкая, такая недостижимая, неповторимая во все времена. Именно так выглядят все сказочные принцессы. Именно так выглядят мечты. Легкая словно пушинка, небрежно естественная. Та, от которой невозможно оторвать взгляд. Именно ее проклинают окольцованные жены, пытаясь вразумить превратившихся в амеб мужей, которые не в силах отвести взгляда, не в силах принять мысль, что она никогда не будет с ними, что она не для них. Но что-то было в этой безупречной принцессе. Какой-то маленький штришок, выдававший в ней обычную женщину. Глаза. Взгляд. Усталый, убитый, тусклый, мрачно отчаянный. Женщина перевела взгляд на автоответчик. Тот нервно семафорил зеленой единичкой, давая понять, что у него есть, что сказать хозяйке. Посмотрев на принцессу еще минуту, женщина подошла к автоответчику, нажала клавишу и стала снимать босоножки.
- Привет, Светочка, солнышко, это я, - заголосил телефон женским, неприятным голосом, - Плохо, что я тебя не застала, придется сообщение оставить.
Света, сняв босоножки и убрав их в шкаф, присела на край тумбочки и принялась рассматривать свои ладони.
- Я, как только узнала, сразу тебе звонить кинулась! – не унимался голос, - Тут такое случилось! Кошмар! Не знаю, как ты бедненькая все это выдержишь. Вчера вечером Андрея твоего нашли! – голос неуклюже сделал паузу и снова взорвался, - То ли в тупике, то ли в переулке каком-то. Я не поняла толком. Эта дрянь, сплетница престарелая, Зинка, ну ты ее знаешь! Дура! Рассказывать не умеет по-человечески. Тарахтит, тарахтит! Шуму много, а толку мало! – голос снова прервался, на сей раз, видимо, его обладательница вспоминала причину, по которой звонила.
Света не отрывала взгляда от рук, соскабливая одним ноготком с другого слой лака.
- Ах да! Застрелился он, вроде. В милиции, по крайней мере, так говорят. Чудно, правда, как-то. В живот. Хотя чего тут странного! У него все не как у людей! Все себе в голову стреляют, а этот в живот! Совсем спятил! Последние мозги пропил! Ох, он-то тебе бедненькой жизнь исковеркал ирод! Так ему и надо!
Светлана бросилась к телефону, вырвав вилку из розетки, тем самым, прекратив заунывное и писклявое звучание, больше похожее на лязганье железных тазов, чем на человеческий голос. Прикрыла лицо ладонями, затем, тяжело выдохнув, тихо, почти бесшумно, словно не касаясь, пола, прошла по коридору и свернула в комнату, из которой струился слабенький, будто опасающийся, что его заметят, свет. Источавший свет ночник стоял на столе рядом с компьютерным монитором. Окно было почти закрыто шторами. Через небольшую щелку виднелся клочок вечернего неба с подвешенной на нем луной, пока еще не явно проступающей, не до конца проявившейся, но вполне видимой. У стены рядом со столом стояла кровать, на которой под пледом в обнимку со смешным плюшевым медведем приютилась маленькая девочка. Она была похожа на ангелочка, который притомился, совершая добрые дела, и прилег поспать. Света подошла к кровати. Легонько, дабы не разбудить, поцеловала девочку в лобик, поправила одеяло и села в ногах у спящего ангела. Ее взгляд был направлен то ли на картину, по всей видимости, принадлежащую перу неопытного, но не лишенного изящества художника, в данный момент мирно спящего рядом с ней, то ли просто в стену. Но это только казалось. Ее взгляд проникал сквозь стены, дома, сквозь города и материки. Она была далеко…
Ну, вот и все кончилось для тебя, Андрюшенька. Отмучился. Извел себя. Видишь - я не плачу. У меня не осталось слез. Я выплакала их все за эти пять лет. Пять лет ты мучил сначала себя, а потом меня, нас обоих. Все так и должно было закончиться. Никто тебе не смог бы помочь. Ты отверг всех. Отказался ото всех. И от себя самого. Как же страшно! Как же страшно было видеть, как ты сходил с ума. Как я боялась…за тебя. Как это было мучительно, ужасно. Но теперь для тебя все закончилось. Все позади. Ты не захотел лечиться. Ты говорил, что не выдержишь белых стен, халатов, лиц. Ты говорил, что у тебя не хватит на это мужества. Но тебе хватило его, чтобы себя убить.
Женщина тяжело вздохнула, посмотрела на спящую девочку. Закрыла глаза, растирая кончиками пальцев висок.
Наверно, я могла бы остаться с тобой. Помочь тебе. Спасти. Но ты не хотел этого. Ты отталкивал меня. Ты боялся помощи. Боялся выздороветь. Потому что тогда бы тебе пришлось вернуться в этот мир. Мир, который ты так ненавидел. Ненавидел до такой степени, что убил себя. Убил, чтобы не вернуться. Я не могла тебе помочь. Я не могла плакать по тебе. Ты этого не хотел. Не хотел ни помощи, ни слез. А теперь,…теперь у меня есть Катька. Я должна сделать все для того, чтобы она росла счастливой. Должна дать ей будущее. Будущее в мире, который ты ненавидел, и я понимаю за что… Но ты ничего не смог сделать. Может быть, сможет она? Окажется сильнее тебя. Сможет разорвать этот круг. Ну, ладно, надо прощаться. Я больше не держу тебя, прощай. Прощай… И помни одно: я люблю тебя, и буду любить всегда. Прощай.
- Мам! Ты пришла!
Катька сидела на кровати, широко расставив руки, в одной из которых был зажат медвежонок. Света улыбнулась и обняла дочку.
- Мам, а мы сходим завтра в кино? А?
- На тот смешной мультик, который нам так понравился?
- Да! С осликом!
- Сходим, если, конечно, будешь себя хорошо вести.
- Я буду себя хорошо, хорошо вести! Сходим?
- Ну, если только хорошо, хорошо! – Света улыбнулась и убрала со лба локон золотых волос.
- Мам, а сделай мне какавы. А то, что-то пить хочется.
- А ты мне поможешь?
- А как же! А то ты все перепутаешь и опять молоко с пенками нальешь!
Катька слезла с кровати, принялась укладывать медвежонка. Света рассмеялась, они еще о чем-то поспорили и под аккомпанемент задорного девчачьего смеха пошли на кухню. Вспыхнул свет, высветив еще одно окно в огромном доме. Еще одна сота осветилась жизнью. Сота гигантского улья. Что-то весело и в тоже время серьезно рассказывала Катька и ее глаза светились. Светились жизнью. Она жила. Она – надежда. А я… Я – вера.
- Кать перестань безобразничать!
- Мам, смотри, как я умею! Угадай, кого я показываю!
- Ежика?!
- Ха-Ха! Н-е-е-е-т! Мам, это лошадка! А ежик он,… он в тумане! Ха-Ха-Ха!!!
- Какая ж ты смешная Катька! Как я тебя люблю! Чтоб я без тебя делала?!
- Я тоже тебя люблю, Мамочка! Сильно-сильно!
- Нет, я тебя сильнее!
- Нет, я!
Казалось, даже свет этого одинокого, такого маленького, крохотного оконца отдавал теплом и смеялся вместе с ними. Вместе с ними.
- Прощай.
Конецъ
Алексей Грин
21 Декабря 2005 года
