Однажды с отравлением я на неделю попал в институт Склифосовского – Склиф. О своём пребывании там я иногда вспоминаю и сейчас.
Когда врачи скорой помощи везли меня на каталке в приёмный покой, один из них снял с моей головы и присвоил зимнюю шапку (стоял декабрь). После этого меня поместили в реанимацию. В этой палате на столах лежали голые больные, которых приводили в чувство с помощью капельницы – как женщины, так и мужчины. В течение ночи постоянно привозили всё новых. Одна женщина, видимо попавшая в автокатастрофу, постоянно жутко орала, но врачи, дежурившие в реанимации, молодые парни и девушки, отвечали на её крики отборным матом, поскольку сами они всю ночь радостно пьянствовали. Когда кто-нибудь из больных просил «утку», ему, смеясь, отвечали: «Ты что, в ресторан пришёл – может тебе ещё и курицу?»
Утром пришёл санитар, чтобы перевести меня в общую палату. Он попросил меня заодно помочь ему катить тележку, на которой лежало, завёрнутое с головой, чьё-то тело. В ответ он обещал «показать мне Склиф изнутри». И действительно, мы прокатили с ним эту тележку по разным коридорам, опускались на каких-то лифтах, а потом санитар сдал покойника по назначению и привёл, наконец, меня в общую палату. Окна этой комнаты были защищены решётками – здесь, в основном, лежали наркоманы и несостоявшиеся самоубийцы. Поскольку в реанимации меня не кормили, я проголодался, и когда появился с обходом врач, сказал ему об этом. Врач мои слова уныло проигнорировал, но наркоманы дали чего-то поесть.
В палате лежал дед, выпивший уксусную эссенцию. Он плохо соображал и ещё хуже разговаривал, однако постоянно вставал с кровати и выходил в коридор без штанов. Санитарки матом загоняли его обратно и требовали одеться, но дед постоянно забывал, что штаны ему выдали, и снова пёр в коридор, требуя штаны и размахивая своим хозяйством.
У другого больного недавно погибла дочь и его постоянно привязывали к кровати, поскольку он буйствовал, и никакое снотворное ему надолго не помогало. Ночью этот человек бредил и «разговаривал со своей умершей дочерью Леной по телефону». Эти разговоры продолжались до утра, поэтому унылые наркоманы и самоубийцы глубокой ночью в массовом порядке плелись в туалет и мрачно курили там.
Каждый вечер врачи за деньги кололи наркоманам «нечто» и называли это «актом гуманности».
Когда, наконец, мы стали выписываться и получать свою одежду, я, как уже было сказано, выяснил, что остался без шапки, но я к тому времени нечто подобное уже предполагал. В списке моих вещей шапки не оказалось. А мой сосед-наркоман лишился пальто и в знак протеста, в общем помещении, где получали свои вещи и женщины и мужчины, снял трусы и стал размахивать ими и мерзко сквернословить. В итоге, чтобы отвязаться, ему выдали какую то рыжую больничную кацавейку, в которой он и поплёлся к ближайшему метро. А следом за ним и я.
