Проза.ру

Дама из Евроконцерта

Я работал в одном банке в отделе спецпроектов, руководство часто пеняло мне, что я пресекал инициативу своих сотрудников и некорректно обращался с различными посетителями, которые бомбили меня своими идеями. Я сделал выводы, и вскоре представился случай показать себя корректным и внимательным к инициативе снизу.
Банк готовился к десятилетию, и был объявлен конкурс на постановку данного действия. Предложения были в основном глупые и бестолковые, особенно запомнился визит одной дамы, которая представилась режиссером-постановщиком шоу из компании «Евроконцерт», работающей под эгидой ЮНЕСКО. Я такой организации не знал и попросил выслать мне предложения для изучения. Дама предложила встретиться тет-а-тет и за пять минут изложить мне три своих эксклюзивных предложения.
Я опять предложил прислать их по факсу. Дама возразила, что я воспользуюсь бесплатно ее интеллектуальной собственностью, что с ней уже не раз бывало. Помня об обещании руководству, я дал согласие на встречу, и через десять минут в моем кабинете появилось существо лет пятидесяти, потрепанного вида, с двумя пластиковыми пакетами: в них, видимо, было все ее имущество — вещи и папки творческого наследия. На голове у нее была народная прическа типа хала, черная бархатная юбка с разрезом до бедер и белая прозрачная блузка без рукавов недельной свежести, завершал композицию лифчик под блузкой — розовый, огромного размера, потертый и желтоватый в подмышках. На полном предплечье для стиля была приклеена татуировка из-под пачки с жевательной конфеты «Чупа-чупс». Сюжет татуировки был тоже со смыслом: дракон, обнимающий другого дракона, а между ними — лилия, видимо, цветок был ее любимым. Пакеты она из рук не выпускала — боялась потерять авторские права на свои сценарии. Она мне мило улыбалась и старалась понравиться. Когда она закинула ногу на ногу, как в фильме «Основной инстинкт», я увидел ее прелести уже изнутри. Это был ее козырной аргумент, умело срежессированный. Предложив ей чаю, я приготовился к сеансу легкого зомбирования нейролептическим методом. Я ее не торопил, дама пила чай с легкой жадностью; печенье и конфеты она поглощала вместе — так, ей казалось, будет сытнее. Надувшись чаю, она приступила к презентации. Мне было предложено три варианта сценария.
Первый — шоу с живым медведем, второй — шоу с медведем и Машей Распутиной и третий, дорогой, — дворцовый бал с медведем, М. Распутиной и ею в роли ведущей, с элементами вольтижировки на пони и с финальным проходом по нисходящему канату с подносом шампанского брют, с кульбитом и выходом на шпагат у ног хозяина банка. Я выразил сомнение по поводу шпагата, и тут же, в кабинете, она села на шпагат, не выпуская из рук своих сумок. Подняться самостоятельно она не смогла и я, как джентльмен, помог даме. Третий вариант — «роскошный» — был отвергнут мной в связи с бешеной сметой. Дама расстроилась и попыталась вяло сопротивляться, предлагая в качестве удешевления сметы убрать из меню банкета канапе, взамен она предлагала напечь пирожков с вязигой. Третий муж ее очень хвалил за это.
Перешли к первому варианту. Она оставила в покое свои сумки и изобразила медведя, как гвоздь программы. Слоган праздника «10 лет успеха» предлагалось разместить на разных частях тела зверя, а логотип намечено было разместить на филейной части. Поясняя свою концепцию, она объяснила смысл этой задумки следующим образом: «Все остальные банки — уже в жопе, а мы — сильные и могучие, как медведь». Мне это понравилось, но я заметил, что не хватает изюминки. Она взяла тридцать секунд на раздумье и выдала без перехода: завыла медвежьим четверостишьем в рэповой манере о процветании банка. Я убедился, что экшн есть. Распутину тоже пришлось убрать из-за дороговизны и невнятной целевой аудитории. Дама с ходу предложила замену — синтетическое шоу Мытищинского дома культуры «храмы России», пояснив, что она мигом переделает его в «Банки России», где в финале хозяин банка и два его партнера выйдут как «три богатыря» в народ и к гостям под звон колоколов Храма Успенья Богородицы. Этот выход был также забракован решительно. В головке банка не было ни одного Ильи Муромца — Петя, Женя и Миша были другими богатырями. Отчаяние дамы было невыносимым, и я решил мягко подвести итог. Я поблагодарил ее за сотрудничество и попросил подумать еще, разбудить фантазию, чтобы набросать фейерию в лирико-мифологическом ключе и сделать хэппенинг. Она удивилась, но подумала, что для дела чего не сделаешь. Щеки ее порозовели, и она стала расстегивать блузку медленно и решительно — я понял, что она понимает хэппенинг иначе, чем я, и остановил ее стриптиз в самом начале. Видимо, в ее годы в Институте культуры это не проходили.
Усталая и подавленная, она сидела в кресле и молчала, потом посмотрела мне пристально в глаза и сказала: «Вам не понравилось, и вы мне не позвоните». Я возмутился, вспомнив упрек руководства, и ответил ей: «Я вам не позвоню?! Да я заебу вас звонками!!!»
Она ушла, и больше я ее не видел; она была последней из могикан этого жанра, таких теперь уже и не делают!
Расширение
памяти методом
Налбандяна
М ой друг, ресторатор и поэт, сообщил мне
как-то, что появился человек, который хо-
чет организовать курсы по расширению памяти. Метод его был комбинацией йоги, у-шу и медитации. Сам Налбандян был яркий человек из бывших комсомольцев, который желал осчастливить человечество и заработать при этом пару копеек. При встрече он рассказал о своем методе, продемонстрировал технику запоминания слова «тейбл». Для того чтобы запомнить слово «стол», нужно было придумать историю о том, что граф сидел за столом, а в спальне его жена нежилась со слугой — необходимо яркое событие, говорил наш гуру, я возразил: а что же понадобится сочинить на слово «бьютифул»? Гуру посмотрел на меня с сожалением и сказал, что он изучил язык курдов только на историях о сексе насекомых. Пришлось поверить этому энциклопедисту, и мы взялись за организацию курсов. Сняли зал в центре города, поселили Налбандяна в гостинице «Россия» и для рекламы привели его в воскресное шоу с Д. Дибровым, державшим суточный эфир до эпохи НТВ. Дима представил нашего гения так лихо, что звонки в студию посыпались лавиной. В конце зритель назвал двадцать слов на урду и санскрите, и наш профессор, щелкая пальцами и закатывая глаза, воспроизвел их снизу вверх и сверху вниз. На следующий день перед залом стояла толпа в пару тысяч человек, одержимых научиться всему этому всего за 60 рублей недельного курса. Толпились ветераны с удостоверениями, бледные девушки с горящими глазами, желающие получить английский для выезда за рубеж. Группа людей еврейской национальности всех возрастов тоже хотела улучшить свой словарный запас. Были просто сумасшедшие и женщины из окружения Чумака и Кашпировского, мечтавшие найти в нашем Налбандяне нового кумира. Люди шли в порядке живой очереди с синими номерами на ладошках и толкались, как за водкой в период действия указа Горбачева — Лигачева. Я принимал отдельно остронуждающихся и ветеранов. Первый был полковник из Подольска, который требовал для себя льготы на оплату обучения, я ответил, что у нас коммерческие курсы и льгот нет, он настаивал и получил их на себя и внучку, которая отечеству не служила, но я надеялся получить с нее натуральную оплату в виде невинных сексуальных утех. Следующая в очереди была девяностолетняя старуха, которая к своим годам уже не могла в оригинале читать Пруста и хотела подправить уставшую память. Я, превозмогая алчность, отговорил ее тратить половину пенсии на это предприятие. Я сказал ей: «Идите домой, это вам не поможет». Мы отбились от лишних служителей, записав их на другие недели, и процесс пошел. Налбандян учил их, я сидел в кассе и считал деньги. Он как-то зашел ко мне и говорит: «Что ты не слушаешь курс, тебе же бесплатно?» Я посмотрел на него с удивлением, понимая, что он искренне верит в то, что делает. «Зачем», — спросил я гуру. — «Ты же бизнесмен, ты не должен вести записи, ты должен все запоминать, вот прижали тебя ребята крепкие, а у тебя бумаг нет и предъявы нет». Я ответил ему, что мне достаточно конкретно позвонить по телефону, и я буду выдавать все тайны, как лазерный принтер, даже с картинками. Потом я спросил его, почему он мне не позвонил вчера вечером. «Номер забыл», — ответил мне теоретик расширения памяти. Курсы наши набирали силу, но учитель, слегка обнаглев, стал считать, что успех — это его личная заслуга, решил продавать кассеты со своими уроками, а нас в долю не взял. Мы пытались его урезонить, но звездная болезнь прогрессировала, появились метастазы наглости и откровенного хамства — вечная проблема звезды, которая забыла о своем прошлом. Он нам надоел, и мы пустили его в вольное плавание, где он и пребывает сейчас, иногда всплывая на каких-то каналах с демонстрациями своих рекордов. До сих пор я помню помешательство людей во времена Кашпировского, Чумака и нашего Налбандяна — они все вместе давали надежду миллионам после того, что с ними сделала Родина-мать.
Занзибар в посттравматическом синдроме
Л етом в Париже жарко, кондиционеры не
справляются с июльской жарой и не спасают
от духоты. В сердце Парижа, на Елисейских полях, в зале «Олимпия», были гастроли ансамбля донских казаков — они выступали по приглашению парижской мэрии. Мой товарищ был спонсором этого шоу, а я продюсером. Казаки пели и плясали, французы были счастливы, что вошли в Париж не с пиками и ружьями, как когда-то после войны 12-го года, а, наоборот, услаждали французов на сцене за жалкие копейки. Спонсор, мой товарищ, жил под Версалем в собственном доме с красавицей женой и двумя собаками, мопсом, которого звали мистер Паг, и дико нервной собачкой по кличке Моня. Дом был хорош: бассейн, терраса, повар-сенегалец, знавший русский после Патриса Лумумбы, где он учился на медика, но врачом не стал, торговал наркотой и научился готовить в мордовском лагере для иностранцев, в Сенегал не вернулся, шлялся по Европе, осел в Париже и попал к моему товарищу в дом за добрый нрав, матерные песни и поговорки собственного сочинения: «На безрыбье и жопа соловей» «На бесптичье и х... водопровод» и отменный вкус в приготовлении еды в стиле фьюжн. Казаки уехали в Марсель, а друг устроил ужин для близких — отметить медаль парижской мэрии за вклад в дружбу народов. За столом собралась живописная компания — друг с женой, его французский партнер, сахарный брокер с женой, моделью из Алжира, русская пара из Питера, эмигранты первой волны, живущие в Луизиане, глухой провинции Америки, мама-профессор друга из Нью-Йорка со своим бойфрендом семидесяти лет, еврейским дедушкой из Челябинска, уехавшим двадцать пять лет назад с должности замначальника литейного цеха трубного завода. Особо привлекала одна пара — это был управляющий бизнесом моего друга, албанец из Косово с женой-израильтянкой, жившей до выезда из СССР в Белой Церкви под Киевом. Мама друга была в восторге от концерта, ей понравилось все — сын, его новая жена, Париж, дом и все вокруг, она была счастлива успехами сына, своим здоровьем и своим другом из Челябинска, несмотря на духовную пропасть между ними. С годами интеллектуальные разночтения супругов утихают, а сочувствие и добросердечие становятся главным. Поданная вовремя таблетка важнее, читал ли или не читал человек Марселя Пруста, которого мама переводила в России в семидесятые годы. Стол трещал от еды по русскому обычаю. Там было все вперемежку — селедка, устрицы, миноги, омары, капуста, русская водка «Русский стандарт», розовое шампанское «Кристалл» для юной жены и, конечно, вино, лучшее и дорогое. Вечер был теплым, сидели у бассейна на террасе, шутили, смеялись, говорили тосты по-русски в очередь, длинно, пронзительно, со слезой. Разговор был сумбурным. Первый звонок прозвучал, когда я вспомнил о певце Ф. Меркури и процитировал из песни «Мы чемпионы». Жена управляющего из Белой Церкви громко, на весь стол, заявила, что Фредди не умер, что он не гей и она видела его восемь месяцев назад в Занзибаре, где он, уйдя на покой, счастливо живет со своей женой малазийкой и двумя прелестными детьми. Все удивились, но из вежливости промолчали. Я решил восстановить историческую справедливость и заявил, что разговаривал год назад с Брайеном Мэйем, гитаристом «Queen», и он сам рассказывал мне, как он провожал Фредди в последний путь. Мне ответили, что это был сговор и постановка. Вторая тема была еще острее. Девушка сказала, что украинцы — это не южные славяне, а выходцы из Ирака, то есть потомки персов, основной тезис — это усы запорожцев, а бледность кожи — это патогенная мутация от засилья москалей. Это съесть тоже было нельзя — за столом сидел чистокровный хохол, которому не понравилось данное исследование, и он разбил в пух и прах персидское происхождение его предков, но выдвинул более яркую версию, что украинцы вообще ни на кого не похожи, что они инопланетяне и он видел под Волынью останки корабля, на котором, как на Ковчеге, по Днепру приплыли первые украинцы. Я решил перевести тему в более спокойное русло, заметив, что албанец сидит бледный, машет своей жене, чтобы она перестала кошмарить стол своими изысканиями. Я предложил обсудить свою теорию, чем мужчины отличаются от женщин, и только открыл рот, как справа со скоростью спринтера полетело такое, что я онемел. Бывшая киевлянка, перебив меня, стала излагать теорию кратности отверстий. Конспективно это следующее: у мужчин два глаза, два уха, две ноздри и так далее. Я с ужасом подумал, как теория ее перейдет в нижнюю часть тела, так как разница в возрасте гостей и религиозные отличия могли привести к непредсказуемым последствиям, но науке все под силу. Описывая свое отверстие между ног, она назвала его нежно нижней улыбкой, и я понял, что улыбаться она любит и, наверное, умеет. Муж ее, зная за ней это мастерство, умолял ее не рассказывать ее методы. Потом был рассказ, что у нее есть третий глаз, но показать здесь ей неудобно, мне было предложено, как авторитетному эксперту, отойти за угол, где я смогу в этом убедиться. Моя жена твердо сказала, что этому не бывать, и наступила мне на ногу острым каблуком, похоронив одним уколом мои желания. Ответный ход был стремительным — она сказала, что я гомофоб и латентный педераст. Дядя Гриша из Челябинска спросил у жены-профессора, что это такое. Ответа не получил, но не обиделся — его мучил более важный вопрос ко мне. Он услышал, что я недавно был в Челябинске на его любимой родине, где он не был двадцать пять лет, и город и его завод снились ему каждую ночь в цветном изображении. Его насильно увезла дочь за светлым будущим в Америку, он не хотел, замначальника литейного цеха на хорошем счету, любимый своими рабочими. Америку он не любил, не понимал языка, не любил негров, латинов, китайцев, они все вместе не любили его, но он об этом не знал. Жена умерла, дочка с внуком переехала в Канзас, он жил один в Квинсе, брошенный и никому не нужный. В синагоге он встретил на бармицве (праздник совершеннолетия мальчиков) у своих дальних родственников маму моего друга, они стали жить вместе, но он был грустен всегда и мечтал о своем литейном цехе, где он два раза висел на Доске почета и мечтал о должности начальника. Человек он был трезвый, понимал, что он еврей и беспартийный и его никогда не назначат, но мечтал. В перерыве застолья он робко спросил меня, как Челябинск, то да се, потом долго молчал, сглотнул нервно и спросил меня, а мог ли бы он после перестройки, когда отменили шестую статью Конституции о правящей роли КПСС, получить место начальника цеха. Вопрос меня убил. Прошло уже двадцать пять лет, он прожил другую, новую, жизнь, и тем не менее его жизнь осталась там, среди труб и башен пролетарского Челябинска. Я твердо сказал, что, конечно, да. Его голос задрожал, в глазах были слезы, он понял наконец, что у него украли жизнь и нет счастья с обеих сторон Тихого океана. Я хотел рассказать ему в утешение, что его сверстники с пенсией в 70$ догнивают на койках районных больниц, что не только Париж, но и Свердловск они никогда не видели, а он, гладкий, ухоженный американский старик, объездивший весь мир, должен плакать от счастья, что не сгнил, но эти слова ему были не нужны — он плакал, и лицо его было мертвым. Я вспомнил в этот момент своего папу, он тоже был заместителем, но он не мечтал быть директором, потому что знал: так не будет никогда. Он умер, не дождавшись перемен, и кто знает, что он сказал бы мне сегодня про новую жизнь. Застолье завершилось поздней ночью, все разошлись по гостевым комнатам, у бассейна остался я и муж-албанец звезды вечера. Мы с ним выпили, он долго извинялся за супругу, за ее речи и темперамент, сказал, что она только три года такая — после взрыва в супермаркете в Хайоре, где они жили в Израиле. «Посттравматический синдром», — сказал мусульманин-албанец и заплакал, не сдерживая себя.
Слезы, слезы — везде, каждый день. Когда это все кончится?
Таня и семь
ее сыновей
Т аня — девушка серьезная, фамилия обязывает —
Лермонтова ее фамилия по матери. Ничего
шотландского в ней нет, но мимо нее не пройдешь, не промахнешься. Ей около сорока, сыну — двадцать, мужей было шесть, и все любимые — она набирала их, как бусы, за двадцать лет, никто из них не забыт, и ничего не забыто. Есть люди, которые каждую половую связь оформляют нотариально — наш случай не тот. В юности Лермонтова была любима во дворе и школе за смех и спортивную подготовку. Семья ее была простая, жила она в Перове без излишеств и особого к себе внимания родителей. Все детство провела с ключом на шее: родители работали, а наша Таня была сама по себе: сама училась, сама ездила на спорт, к учителю по английскому. Учитель по английскому в седьмом классе научил ее целоваться по-французски, приласкал ее так, что к концу второй четверти Лермонтова потеряла свою пионерскую честь с легкостью и без слез. Она влюбилась в этого аспиранта-педофила с трепетом молодого сердца и до каникул два раза в неделю изучала английский, лежа на диване в объятиях новогиреевского Набокова. На удивление английский давался неплохо: есть такая техника изучения — любовь с носителем языка. За летние каникулы любовь на расстоянии ушла в песок. Но простоя талантливому сердцу Лермонтова не давала. На спортивных сборах в Адлере тренер сборной Азербайджана по кличке Мохнатый шмель нашел путь к сердцу и телу Лермонтовой под шелест струй в душевой на свежем воздухе. Лермонтова опровергла «кавказский цикл» однофамильца, отдалась сыну Кавказа с северной страстью. Целомудрие ее было удивительным. Если кто-то появлялся в ее сердце, то остановить ее было невозможно. Всю жизнь она любила мужчин сильно, с самопожертвованием настоящей женщины. После школы она легко поступила в мужской ВУЗ, дружила со всеми, но любила старшекурсника, бабника и теннисиста, из семьи руководителя, который шел по жизни под парусом с попутным ветром. Он и стал ее первым мужем, инициатива была его. Родители жениха уезжали в Африку по контракту строить очередной объект в стране бананового социализма с нечеловеческим лицом. Родители его тоже не возражали — меньше будет болтаться, да и девочка их устраивала: скромная, семья порядочная, будут жить без пьянок и гульбы. Свадьба была пышная, в зеркальном зале «Праги». Поели, попили, и Лермонтова из двушки в Перово впорхнула в апартаменты высотки на площади Восстания на тридцатом этаже с видом на всю Москву. Если взять бинокль в кабинете свекра, то можно было увидеть родное Перово, где остались мама с папой, любимые и родные. Скучать не приходилось, убирать этот стадион было непросто. Домработница, всю жизнь пахавшая в этой квартире, заболела артритом, новую не взяли — пусть молодая жена начинает жизнь как положено. Как было положено, Лермонтова не знала, ее папа всегда помогал по дому, носил сумки, пылесосил под песни В. Высоцкого. Песня «Привередливые кони» давала ему такой прилив энергии, что он успевал за время звучания этого хита вымыть пол в двушке на одном дыхании. Таня не была белоручкой, но пахать даже на любимого, как Золушка, было как-то не в жилу. Мальчик ее любимый бросал трусы и носки где попало, требовал чистых рубашек каждый день и заставлял ее чистить до блеска его многочисленную обувь. Он привык, что за ним ухаживают с детства няня, мама, домработница, и он хотел, чтобы так было всегда. В непосредственной близости мальчик оказался весьма капризным: ковыряя утром омлет, приготовленный ею, он морщился: не так прожарен, батон несвеж, масло не вологодское, ну, в общем, барчук и самодовольный павлин. Он относился к ней немножко свысока — элита, е.т.м.
Терпение Лермонтовой лопнуло окончательно однажды в субботу. Он приехал с корта в субботу потный, в ботинках прошел к холодильнику выпить свой сок, купленный на чеки в «Березке», получаемые от родителей, заработанные в загорелой дочерна в чужой стране. Неловко взяв бутылку, он уронил ее на пол, бутылка разбилась, он резко вышел и раздраженно бросил через плечо Лермонтовой: «Убери!» Лермонтова, которая минуту назад отпидарасила кафель в кухне, зашла в спальню, собрала свои трусы и лифчики, бросила в сумку фату, платье не взяла, так как оно было залито вином еще в день свадьбы и напоминало одежду человека, потерявшего много крови при ДТП. Он не заметил ее ухода, заснул, уставший после шести геймов с актрисой театра, внучкой народного, новой своей пассией.
Приехав к себе в Перово, она поплакала, родители не трогали ее, поужинали славно. Дома было тихо, уютно, и Лермонтова поняла, что первый брак закончился малой кровью. Пять месяцев свирепой домашней работы, и все. Теннисист ушел в память на первую полку. Они виделись в институте редко, его курс ушел на диплом. Делить имущество Лермонтова не стала и на развод не подавала — не было нужды. Ей нравилось дома, в привычном укладе их семьи была теплота и душевность. Все делали всё, незаметно она перестала вспоминать площадь Восстания и поняла, что жить по такому разрушительному адресу нельзя.
На горизонте появился мальчик, аспирант-проктолог, сын членкора АН СССР, живший в поселке Моженки, старом академическом гнезде, — подарок Сталина советским ученым. Большие участки, спецпаек, рай по талонам. Проктолог был крупным, высоким, отбрасывал челку изящной рукой с тонкими красивыми пальцами в маникюре, что для тех лет было редкостью даже у гомиков. Сейчас, когда каждый второй мужчина делает маникюр и многое другое, что вызывает большой вопрос: это дань гигиене или феминизация мужчин? Мальчик был нежный, тонкий, смотрел фильмы Фасбиндера и читал книги типа «Игра в бисер». Он смотрел на Таню, как на Марлен Дитрих, и ласкал ее долго и бережно, с немецкой деловитостью и пониманием, что женщина должна быть удовлетворена всегда, — это долг мужчины, так учила его мама, бывшая балерина, выпускница Вагановского училища. Она любила сына с неукротимой жаждой и оберегала его от посягательств хабалок. В 18 лет она устроила ему на даче неожиданную встречу с женщиной из поликлиники, которая за вьетнамский ковер из сотой секции ГУМа бережно и нежно трахнула свет ее очей для полноценной жизни без психотравм и венерических заболеваний. Сын мать боготворил, и в дальнейшем это помешало жить без нее с другими женщинами. Он всегда искал себе нечто подобное, но копии были ничтожны перед священным сиянием оригинала. Занимаясь наукой, он подавал большие надежды. План жизни его был предначертан на небесах, и отклонить его от заданного маршрута могла только катастрофа. Из простых людей не своего круга он знал только няню и домработницу и смутно себе представлял, что находится за забором академического поселка.
Катастрофа пришла вместе с Лермонтовой, которая в «Ленинке» вильнула хвостом перед вальяжным красавцем. Он запал, стал ходить за ней хвостиком, даже провожал два раза в Перово на метро. Когда мама узнала об этом, с ней случился удар, и Лермонтова была приглашена на обед для сверки курса и допроса. Ее привез на дачу их шофер на черной «Волге», суровый дядька с дубленым и брезгливым лицом. Адрес девушки его оскорбил до глубины души, он не ездил в такие районы — не по чину ему было шоссе Энтузиастов. Лермонтова оделась скромненько, волосы причесала в пучок, сиськи подобрала в новый лифчик, ну, в общем, целка македонская, а не Таня Лермонтова. Особенно не волнуясь, она предстала перед светлыми очами отставной балерины и папы членкора, который жил под пятой этой чудо-женщины уже сорок лет и не чувствовал никакого давления, наоборот, гордился и уважал безмерно. Внешний вид был осторожно одобрен, вопросы о семье, кто чем болеет, есть ли в роду ненормальные и сифилитики. Допрос был настолько искусно проведен, что Лермонтова ни разу не почувствовала себя оскорбленной, наоборот, восхитилась мастерством мамы — демона в юбке. Аспирант ерзал на стуле, пышная челка прилипла от пота. Он глядел на это шоу и не вмешивался, зная, что все это для его же блага. Папа вопросы не задавал, но отметил, что девочка ничего, — он был сластолюбив, и множество аспиранток полегло на его диване в институте, где он руководил отечественной наукой. Мама-демон знала о его проказах, но не трогала. Сын — вот, что занимало ее. Потом был обед, после обеда — чай, ягоды и немножко мятного ликера. Лермонтова ликер пила первый раз, он ей не понравился, напомнил лекарство пектусин, который она с отвращением пила в детстве. Так она второй раз вышла замуж и не ошиблась.
Рай начался в день переезда в Моженки поздним вечером. Аспирант ласкал ее при свете зеленой лампы, когда без стука вошла маман со стаканом чаю с малиной для любимого сыночка. Она заметила орлиным глазом, что он чуть не чихнул. Не смутившись, она попробовала лоб своего ангела, заставила его выпить чай при ней. Лермонтова, забившись под одеяло, тихо сходила с ума от этой нежности. Даже в Перове, у соседа Кольки, пьяницы и дебошира, хватало ума без стука не входить в комнату дочери, десять лет бывшей замужем. Сын с обожанием смотрел на маму, она поцеловала своего ангела, выключила свет и сказала тоном, не требующим возражения, что надо спать и что у него завтра доклад на кафедре. Мальчик смирно повернулся на бок и запыхтел через минуту. Лермонтова из духа противоречия потерлась о сокровище, цепко дернула его за член — никакого эффекта. Сын выполнил волю матери, любовь к матери и Родине выше секса. Три месяца спустя мама с сыном воссоединились, а Лермонтова поехала на Кавказ в Пятигорск пить воду и лечить свою хандру.
Санаторий, в который приехала Лермонтова, относился когда-то к ФСБ, потом его передали местной власти, они сделали в нем ремонт по-русски, стеклопакеты и все такое. Это было добротное здание с огромным парком с клумбами одуряющих цветов, с источниками минеральной воды, бьющими из пастей разных животных, особенно Лермонтовой нравился источник «Писающая собачка». Вода там была та же, но заряд бодрости от «собачки» был больше. Три дня она восхищалась природой, воздухом и водой, но потом стала хандрить без любви. Любовь была ее перманентным состоянием, прилепиться к кому-то и жертвовать себя всю было долгом ее жизни. Прилепиться в санатории было к кому. Вокруг шныряли коммерсанты, воры и сотрудники правоохранительной системы. Все искали на свою жопу приключений. Днем все чинно принимали процедуры, соблюдали диету, жемчужные и родоновые ванны, ходили к источникам. Но вечером весь санаторий превращался в вертеп, люди зажигали в трех ресторанах и дальних кустах так, что треск шел аж до самого Пятигорска. Лермонтова ходила по местам пребывания однофамильца и с восторгом читала себе под нос стихи Михаила Юрьевича, в который раз проклиная Мартынова, убившего ее родственника. Вот в такой дивный день у горы Машук в кафе под скромным названием «У Миши» она пила красное вино с дыней, свежайшей, как трехлетний карапуз. Воздух был прозрачен и чист, мужчина напротив, кавказской наружности, бил копытами и облизывал губы; кадык его нервно ходил туда-сюда. Он не подходил к ней, изучал откровенно и грубо — лев готовился к прыжку. Лермонтова не боялась этого льва, наоборот, поощряла его своим призывным взглядом, качество и смысл которого не вызывал сомнений. Смысл был таков: иди, возьми меня, черт тебя побери... Лев встал и, покачиваясь на гибких грациозных ногах, похожий чем-то на жеребца-ахалкетинца, подошел и представился Тенгизом, отдыхающим от смертной тоски в Германии, где он работал в торгпредстве по связям с капиталистами. Лермонтова оценила его стайл, и он получил за подход пятерку. Он сразу перешел на ты, рассказал о себе: 40 лет, МГИМО, работа в Германии, развелся месяц назад, готов к перемене участи. Лермонтова знала нескольких мужчин в этом периоде: легкая добыча при грамотном маркетинге. Гусей надо бить на перелете — так называется эта схема овладения мужчиной. Брать его надо тепленьким, пока он еще от рук не отбился. Тенгиз упал в руки Лермонтовой, как спелая слива. Они вернулись в Москву, славно зажили в его доме на Остоженке. Кругом шумела Москва, окна выходили на храм Христа Спасителя. Лермонтова жила с Тенгизом барыней, в доме заправляла его тетка, бездетная, всю жизнь живущая рядом с ним, как нянька. Тенгиз работал мало, основным видом его деятельности было подведение нужных людей к очень нужным для решения вопросов с обеих сторон Кремлевской стены. Получал он за это неплохо, на службу не ходил.
Все закончилось в один день. Он взял деньги за контакт с министром, дело не сделал, деньги отдавать не стал, люди его предупреждали, он не понял, и его убили вечером во дворе их дома на глазах Лермонтовой люди в черном. Лермонтова впервые овдовела, ходила в черном, строго держала обряд вдовы. Брак был незарегистрирован, бывшая жена Тенгиза выгнала ее из квартиры и... опять Перово, где уже осталась только бабушка. Родители наконец-то получили долгожданное жилье в Жулебине.
В гастрономе, недалеко от дома, Лермонтова встретила странного мужика — немолодого, несвежего, волосатого и очень потрепанного. Он покупал кефир и, заметив Лермонтову, предложил нарисовать ее портрет для выставки в Нью-Йорке, куда он собирался ехать через месяц. Лермонтова не удивилась этому предложению, это с ней и раньше бывало. В молодости ей часто это предлагали, но она не ходила — боялась художников, считая их ненормальными. Что-то помешало ей отказать этому дядьке, и она пошла с ним, как под гипнозом. Пришли в мастерскую в подвале старого дома — он был нежилой, аварийный. Когда-то там был сквот, там жила группа художественно отягощенных молодых людей, которые, самовольно заявившись, устроили притон для маргинальных персонажей, курили траву, пили, устраивали хеппеннинги или просто трахались вместе и по отдельности. Имен у них не было, только клички: Махно, Собака, тетя Маня. К ним приходили корреспонденты западных изданий и газет, которые писали о них всякую ересь, считая, что здесь рождается новое русское искусство, но, увы, ни одного Уорхолла или Магрита там не получилось. Художник остался в доме с тех времен, сделал себе имя портретами мужчин и женщин с кошачьими головами — не бог весть какая идея, но он хорошо владел пиаром и запутал много людей этими картинками, намекая, что он наследник С. Дали, и даже сочинил историю, как они встречались и Дали дал ему авторский перстень как наследнику его художественного метода. Перстень был всегда при нем — огромный черный камень в белой оправе. Лермонтова этого не знала, но вспомнила, что видела в светской хронике этого чудака, который вещал о Дали и своих кошачьих мордах. Рисовал он ее долго, по квадратикам на холсте с помощью проектора, тщательно прописывая все детали, потом распечатал на компьютере кошачью рожу и приставил к телу Лермонтовой — вышло хорошо. Название полотна — «Перевоплощение Лермонтовой из драной кошки в сладкую киску» — восхитило Лермонтову.
За дни, проведенные в подвале, Лермонтова отвлеклась от черных дум, привыкла к этому мазиле и даже прилегла с ним на кушетку, где он отдыхал после творческих оргазмов, — физиологические ему удавались хуже, а лучше сказать, не удавались и вовсе. Лермонтова, любившая это дело, слегка расстроилась, но педалировать эту тему не стала, считала, что со временем научит этого Дали любить. Лермонтова поняла, что с ней происходит невероятное: все прежние мужики были красавцами и жеребцами, этот же был зеркально другим. Маленький, некрасивый, полуимпотент, злобный, помыкает ею. Лермонтова мудро посчитала, что у нее прорезается новая страсть к садомазохизму. Девушка она была широких взглядов, не испугалась своих новых желаний и стала служить художнику музой, подстилкой и домработницей. Подошло время лететь в Америку на выставку. Работы отправили, сами прилетели позже. Выставка должна была проходить в галерее бывшего русского фарцовщика, который в Америке заделался галеристом и специалистом по русскому авангарду. Фима — так звали куратора выставки — поселил их в подвал своего дома, в комнату прислуги, где были маленький диванчик, душ и клозет; из излишеств был телевизор «Шилялис», вывезенный Фимой с исторической родины в 1976 году. На Пятой авеню, как ожидалось, арендовать зал не удалось, поэтому работы повесили в культурном центре при синагоге, что не понравилось художнику. Он не любил этот народ, хотел американского признания. Признание пришло в виде девяти еврейских старух, пришедших на презентацию выставки как художественная интеллигенция Нью-Йорка, была пресса в лице корреспондента газеты «Новое русское слово». Фима дал ему просроченный чек на 200$ и пообещал еще 50$ по выходе публикации. Муза приготовила фуршет, канапе с икрой, привезенной из Москвы, и водку «Столичная» в крохотных рюмочках. Фима нервничал, ждал критиков из «Нью-Йорк таймс» и Си-эн-эн, но, увы, они не пришли, видимо, Фима все это придумал для художника, а сделать не смог, да и не собирался. Начали презентацию под вспышки телефонов с камерой, которые были у бабушек. Фима сказал спич, что сегодня историческое событие, все присутствуют при рождении мега-звезды, художник с остервенением кланялся, Таня разносила напитки, бабушки охали, ничего не понимая, записывали названия и шептали «бьютифул» из приличия. Евреи не очень любят кошек, а здесь были кошачьи хари, но приличия нужно было соблюдать. Через полчаса все кончилось, они вернулись в подвал. Художник все понял о себе, напился и от****ил Лермонтову сильно. Она лежала на полу, рядом с диванчиком, где ей не было места, плакала и жалела своего гения, гладила его, он не унимался, все орал, что жиды украли у него жизнь, и в финале перед сном еще раз дал Лермонтовой в рожу за всю еврейскую нечисть в ее лице. Ей было больно и обидно: «Почему женщину русскую надо ****ить за происки жидовские?»
Фима утром забежал к ним, дал триста долларов и сказал, что это все, надо уезжать в Россию и работать над новым циклом — кошки уже не канают, надо работать с собаками. Через день они съехали к Таниной подруге в Квинс, где прожили восемь месяцев на шее порядочной подруги в творческих судорогах художника, который или лежал на диване, или пил на Брайтоне с мужиками без художественных наклонностей. Они жалели его, слушали бред о Москве и давали доллар на метро. Лермонтова стала отчетливо осознавать, что ничем помочь не может, и засобиралась домой на Родину, помня, что и эта глава ее жизни завершилась на печальной ноте. Прилетев в Москву, она обрадовалась, залегла в Перове на неделю в постель и стала думать, что делать дальше. Сделала сто звонков всем знакомым, сообщила, что жива, и один звонок оказался результативным.
Знакомая подруга, работавшая на радиостанции для геев и лесбиянок, предложила ей в ночном эфире говорить с ними об их проблемах и ставить музыку определенной ориентации. Попробовала несколько раз, ее взяли. Ей удавалось интонация сочувствия, и она стала популярной, ей писали письма, электронный адрес ее сайта трещал от фото и предложений руки, ног и других членов. В коридоре студии она увидела молодого человека с футляром. Она остановила его и завела с ним разговор: кто он, что играет? Мальчик был пухлым, хлопал ресницами и не понимал, что хочет эта тетка. Тетка Лермонтова быстро уложила саксофониста в свою постель, и у нее одновременно образовался и муж, и сын. Он был нежным и бесконечно глупым юношей, весь свой ум он выдувал в саксофон, а остальное время смотрел DVD и курил на балконе. Лермонтова звонила ему каждый час, беспокоилась, как он там без нее, была ему и мамой, и папой, что для него, сироты, было нелишним. Мальчик был неконфликтный, без друзей и вредных привычек, дул в свою дудку. Таня пыталась его куда-нибудь воткнуть, но, увы, он был не Бутман; тогда она устроила его продавцом в ночной ларек, где он продавал пиво и жвачку. Днем он спал, вечером дул в саксофон и гладил свою маму-жену с нерастраченной нежностью сироты. Лермонтова купалась в его любви, как старая ****ь на пенсии с молодым жеребцом. На душе было легко и светло, ее малыш толстел от обильной еды и внимания мамы Тани, записал альбом для саксофона с табуреткой — это был Танин креатив. Прокрутила несколько раз в эфире для геев его композиции, он получил работу в гей-клубе «Сладкая жизнь» и стал артистом, о чем и не мечтал. Беда пришла внезапно в виде чиновника префектуры, который отвечал за строительство в округе. Он был небедным дядей, семья жила в Германии без права переписки и возвращения на Родину. Чиновник в гей-клубе был в авторитете, его боялись, и он имел всех во все места. Глаз его упал на саксофониста, он стал его обхаживать, запутал и растлил душу несмышленышу. Мама у него уже была, он хотел папу и получил его. Папа забрал его к себе на дачу в Серебряный бор, где среди елок и берез он зажил как принц.
Малыш Тане не звонил, это было запрещено. Таня смирилась с этим, чиновник объяснил ей, что ему нужнее, и дал ей десятку на новую машину.
Все это мне рассказала она за одну ночь после двухлетнего необщения. Сильная, неутомимая, она до сих пор крутится как белка, работает как лошадь, не печалится, верит в себя и свою судьбу, ждет своего мужчину, не забывая всех тех, кто был с ней. Она любит их всех, как своих сыновей, общается с ними время от времени. Может быть, на взгляд других, ее жизнь — путанна и несчастна, но это не так. Ее счастье в них; она растворяется в мужчинах без остатка, без второго плана, падает в них, как в омут, и корабль ее все плывет и плывет!!!
Восьмое
чудо света
М ой приятель позвонил мне в далеком 92-м
году и сказал, что к ним в агентство обра-
тилось внешнеторговое объединение, строившее что-то за границей, на предмет проведения выставки их достижений в Египте на международной выставке в Каире. Он спросил, смогу ли это сделать. Я к тому времени четко знал, что надо говорить всегда «да», а потом уже делать то, что ты не умеешь. Я пришел на встречу в их министерство, где в комнате переговоров уже сидели конкуренты, там всем заведовала яркая блондинка средних лет с яркими губами и ногами, напоминавшими бутылки, стоявшие друг на друге. Она была всего лишь секретаршей главка, но я сразу понял, что она любовница руководителя и держит его за горло и причинное место. Конкурент № 1 был художник-постановщик с амбициями на Мельникова. Парижская выставка 1937 года, он хотел построить павильон с размахом и удивить мир. Но тут был другой случай, он уже тогда удивил меня, подготовив эскиз с учетом розы ветров и сметой в миллион долларов. Второй конкурент был режиссер-постановщик комедийного кино, тоже планирующий снять блокбастер с голливудским размахом, эдакий римейк «Броненосца Потемкина», о судостроении в период гласности. Оценив экспозицию, я понял, что они не учитывают главного — секретарша хотела погулять со своим мужиком на государственные деньги, и не более. Я понял это первым из конкурсантов и выиграл тендер без борьбы и эскизов. Сразу мной было принято решение не везти на выставку настоящие корабли и «КамАЗы», а взять модельки из игрушечного магазина. Стенд из 2 тысяч метров сразу сократился в 100 раз, я разделил его на две части, офис с кондиционером, баром и диваном — 80%, а стенд с модельками — 20%. Эскиз на одной страничке был выполнен соседским мальчиком за 100 рублей, а папиросную бумажку, покрывавшую страницу, я наклеил сам, вложив все это в папку, это я умел делать со времен дембельского альбома. Возник вопрос оплаты моего труда на этом проекте. В долларах тогда никто не платил, но тут зарубежный проект, я назвал цифру 400$, но, увидев непонимающие глаза заказчика с подругой, сказал «в день», что вызвало одобрение в их глазах. Я понял, что попал в цель, и похвалил себя за проницательность. Дней было десять, монтаж, демонтаж, добавив к этому первый класс и полулюкс я понял, что главное я уже сделал. Модельки достижений отечественной инженерной мысли были куплены, к ним добавили каминные щипцы и гидрокостюмы из латекса для дайвинга в Красном море, которые производили как ширпотреб на фабрике презервативов в подмосковной Баковке. Был еще детский надувной городок развлечений в стиле пирамид, его планировалось разложить на улице, очень беспокоило наличие компрессора в Египте, но партнеры подтвердили, что он есть и мы сможем надуть весь Египет. Пришло время лететь в колыбель цивилизации, где фараон держал мой народ в плену много лет. Каир встретил духотой и автобусом «РАФ» (рижского завода, без кондиционера, которого в нем сроду не было). Торгпред, милый молодой человек, встретил меня с почетом как руководителя российского стенда и повез в город, рассказывая историю Древнего мира за пятый класс про пирамиды и рабовладельческий строй. Гостиница, где проживали русские специалисты, приезжавшие строить в Египте объекты, была маленькой, но чистой и с кондиционером только в люксах, я был счастлив, что проявил твердость. Посольство находилось в старинном дворце среди древнего парка с павлинами и мозаичными полами времен Клеопатры и Марка Антония. Среди этого великолепия ходили пыльные тетки в длинных юбках и пиджаках, с лицами постными, понимавшими, что после их возвращения в Союз их ничего хорошего не ждет и их комнаты, забитые бытовой техникой и барахлом, купленным на базаре, уже никому не нужны, как и они сами, потерявшие статус небожителей для всех, кто не мог ездить за рубеж. Мужчины были повеселее, они пили каждый день местное пойло, называемое виски и джин. Делать мне было нечего, экспонаты стояли на таможне, гулять по Каиру по жаре 35 в градусов было не очень весело, толпы феллахов, спящих на улице и вымогающих бакшиш зрелище не для слабонервных. Стенд был смонтирован быстро, я скотчем приклеил надписи, сделанные в Москве, расставил машинки и модельки в витрины, зарядил в офисе весь холодильник и склад купленными в дьюти-фри виски, водкой и джином и стал ждать приезда делегации во главе со сладкой парочкой любовников — расхитителей государственных средств. Время я коротал с сотрудниками торгпредства, которые слушали о переменах в стране, где они долго не были, и пили водку, привезенную мной для решения вопросов с местными властями. Днем я ходил в соседний «Хилтон», где в бассейн пускали только своих гостей, но друзья из торгпредства подарили мне переходящее полотенце с буквами отеля, что позволяло уже не одному поколению советских специалистов экономить деньги, а, к слову сказать, бассейн стоил 20$, а это для российского спеца было ой как не мало. Как-то вечером ребята из торгпредства рассказали мне, что секс в Каире есть, не такой, как во времена английского владычества, но места есть — их только надо знать. До пирамид было далеко, и я решил, что надо начать с того, что ближе лежит. После двух литров «Столичной» меня и двух дядек с Урала повезли в клуб, где должны были быть представлены местные Клеопатры. Совершенно пьяные, на разбитой посольской «тойоте», мы полетели на встречу, предвкушая «Египетские ночи». В кромешной тьме нас привели в какой-то парк, где мерцали лампы на столах какого-то летнего кафе столиков на десять, где сидели мужчины и пили пиво одного сорта, качеством «Жигулевского» в период развитого социализма, видимо, запрет на употребление был не за горами, а качеством хотели убить в людях пагубную страсть. Клеопатра появилась вскоре и предстала перед нами во всей красе, краса ее была неземной, таких я видел только на вокзале в Перми в 72-м году — испитые, с синяками, подобия женщин, наш сталкер говорил, что им по двадцать лет, но на вид им можно было дать 60, — она протянула свою сморщенную корявую ладонь, и я понял, что это у них называется прелюдией. Она принесла всем египетского «Жигулевского», которое я пить не стал из боязни заболеть проказой и сорвать открытие стенда наших достижений. Мужики с Урала были решительнее и хотели продолжения. Оказывается, что первый сеанс она уже отработала, а вот завтра, если так будет угодно высшим силам, может быть, она сможет, но шансов немного, даже очень мало, но они есть. Я понял, что нас разводят еще на один вечер с пивом, понял, что с секс-туризмом надо кончать. Наш гид получил свою комиссию с очередной партии дураков-соотечественников, и мы поехали спать обманутые, как всегда, советской властью. Была одна проблема, вставшая в связи с отсутствием компрессора для надувания нашего Диснейленда. Конечно, никакого компрессора не было, мне предложили сто босоногих крестьян, готовых надувать наш колосс своими легкими. Я понял сразу, что это тянет на диверсию и осложнение советско-египетских отношений. Место нам было отведено очень центровое, между «Бош» и «Вольво», они привезли оборудование для работы в карьерах, многотонные машины, но мы не должны были ударить в грязь лицом. Эту грязь я решил засыпать жемчужным песком с берегов Нила, но подрядчик привез щебень из развалин соседнего дома, и сотня босоногих руками разровняла его за три часа, так мне открылась тайна египетских пирамид, построенных руками их предков без механизмов и инструментов. В павильоне «Вольво» я нашел компрессор, с помощью которого красили стенд, я договорился, что арендую его на время, и мое полчище рабочих понесло резиновые части в их павильон, так как компрессор они отдавать на наш стенд не хотели, не верили в социализм с моим лицом. Помочь хотели, но под присмотром за Большим Братом. Мы надули свой Диснейленд, и мои солдаты понесли это чудо дизайна через весь двор уличной экспозиции. Весь мир аплодировал нам, когда мы двигались с живописной колонной с батутом в руках, по дороге чуть было не снеся пару стендов, но, слава Богу обошлось. Зато порадовали мировое сообщество незапланированным карнавалом. Днем открылась выставка, на нашем стенде из-за огромного запаса алкоголя была масса гостей, в «Новостях» показали наш стенд, где искусным монтажом мои модельки выглядели лучше настоящих кораблей, на Диснейленд руководство не пошло из-за жары. Я прожег костюм послу, получил конверт с деньгами и понял, что моя миссия закончена, нужно было лететь домой, но с этим было непросто. По наколке друга из посольства я поехал в представительство «Аэрофлота» в Каире, где наш представитель без тени сомнения поставил мне в билет «О’кей», и я стал собираться на Родину. Он был милый человек, жил, как белый сахиб, на вилле, имел гарем из бортпроводниц и ни о чем не беспокоился. Я приехал в аэропорт, попрощавшись со всеми, но, увы, не улетел: самолет, как автобус, собирающий весь Ближний Восток, сломался в Найроби. Людей, у которых стояло «О’кей» в билете, было на три рейса. Представитель меня не узнал, он отправил своих из Министерства гражданской авиации и поехал к себе на виллу в объятия новой смены бортпроводниц, прилетевших из Омана. Я вернулся в отель, меня встретили с радостью и энтузиазмом, напоили. Я позвонил жене, доложил, она стыдила меня, что я не видел пирамид, я обещал ей, что завтра съезжу и посмотрю это чудо. Рано утром, как всегда, голос муэдзина разбудил меня в четыре утра, солнце слепило, как в полдень, и я решил ехать. Машины с кондиционером не оказалось, и я поехал на чем-то времен последнего фараона года пятидесятого. Водитель английского не знал, я тоже, мы поехали, не зная дороги, каждый поворот вызывал у меня вопрос, а туда ли мы, но чудо свершилось, и мы доехали до сфинкса. Машину я не отпустил, понимая, что обратно, возможно, придется ехать на верблюде, так как желающих взять мой кар было много. Внутрь пирамиды я не пошел из-за врожденной клаустрофобии, но зайти в магазин сувениров согласился, потому что получил гарантию, чтобы перевести дух. Тут меня ждало новое испытание: я не хотел ничего: ни папируса с моим именем, ни духов, ни лекции на арабском об истории их производства — ничего, но вход — фунт, а выход — два, мне впарили и духи из масла, и галабею (рубашку до пола), отбиться было нереально, продавцов лучше них я знал только цыганок, которые продавали тушь и тени из цемента, подкрашенного акварельными красками, у трех вокзалов. Три дня я вылетал из Каира, посольский водитель привык ко мне, как к сыну, и говорил, что не надо торопиться, у нас хорошо, вот хамсин (чудный ветер с песком), а потом будет рай. Я не хотел в рай, а хотел в свой ад, к жене, березкам и к холодной водке. Видимо, не зря мы бежали из Египта.
Контрольный
с клофелином
М ой товарищ рассказал мне свою историю на
берегу моря, в ресторане, где, кроме нас, си-
дели двести менеджеров по продаже химических удобрений со всего мира. Любимое развлечение кадровых структур после окончания туристического сезона — собирать свои стада в пятизвездных отелях и поднимать корпоративный дух. Они сидели тихо, ели и пили организованно, хлопали в ладоши при выступлениях боссов и облизывали губы, предвкушая немудреный секс с коллегами. Один маленький японец после трех даблов «Джонни Уокера» на террасе зажимал белокурую шведку, ростом в два раза превосходящую сына острова Хонсю. Он шутил, она смеялась, он представил себе, как у них будет, и вспомнил анекдот, когда ежик ползает по слонихе и кричит: «Неужели это все мое?». Мой товарищ, респектабельный бизнесмен с пестрой биографией и безупречными манерами, сумевший к своим сорока пяти годам проработать во многих странах и сколотивший своим горбом неплохие деньги, не потеряв при этом живости ума при полном отсутствии русских пантов, рассказал мне, как случай спас ему жизнь, иллюстрируя притчу, что меньшее зло спасает от большего. Жил он тогда на территории бывшей советской республики, где успешно изымал из недр ископаемые и богател вместо национальных кадров. Это не очень понравилось одному из местных фаворитов тамошнего царя. Без всякого предупреждения и «стрелок» он заказал моего друга сразу двум командам, и все было готово для приведения приговора в исполнение. Назначено все это было в местном стрип-клубе, где мой друг любил после тяжелой недели напоить всех и одарить всех девушек зелеными деньгами. Его любили все в этом клубе, как султана Брунея — его маленькие шалости раз в неделю кормили как минимум сто семей от Львова до Иркутска. Одна бабушка девушки из Элисты молилась на него, как на живого Бога: внучка посылала ей в месяц 10$, которые давали ей не умереть уже два года. В ту пятницу все было как всегда: мой друг захлопнул ноутбук, переоделся в новый костюм, отправил офис на уик-энд и поехал в свою «10001 ночь» в объятия своих азиатских цариц. Его встретил золотозубый кругломордый хозяин, пятясь толстой жопой в свои чертоги, и привел его в загон, украшенный звездами, вышитыми на диванах, с сомнительным количеством углов. Часть звезд были шестиконечными, и это всегда занимало моего товарища, он никак не мог понять эстетическую платформу этого дизайна в мусульманской стране. Он однажды спросил хозяина, что это значит; хозяин, знавший о его семитских корнях, закатывал глаза и давал понять моему другу, что это значит для него многое. Что он имел в виду, друг не понял, но тайна звезд между тем была, и только потом, после финала этой истории, он понял магический смысл этих знаков. Выпив сразу два больших стакана виски, он увидел двух новеньких, это были хохлушки из Полтавы, смешливые и вполне съедобные. Особенно вкусной была одна, маленькая, с бемолями третьего размера, аккуратненькая, одетая не с местного китайского рынка, а чуть лучше: на ней были вещи пятилетней коллекции «Шанель» и «Эскады». Она трещала без умолку, что она проездом, едет танцевать в Японию в клуб по контракту, здесь она отдыхает, но мой друг, назвав свою цену, сразу перевел ее в рабочее состояние, она с легкостью закончила свой выходной и начала работать своим ртом со скоростью устной речи.
В это время с двух сторон уже расставили стрелков, мастеров по стрельбе в глаз белки и валивших тигра с одного выстрела. Таких мастеров в то время был переизбыток, бизнесменов было меньше, чем тигров, поэтому их валили вместо них, так как красную книгу для коммерсантов еще не написали, а зверей надо беречь, увеличивать их популяцию в дикой азиатской природе. Мой товарищ тогда еще не знал об изменении своей популяции и пил свой пятничный виски с беспечной хохлушкой из Полтавы. Пожелав продолжения банкета, он повел ее в рабочие помещения клуба, где пожелал овладеть ею в полном объеме. В какой-то кладовке, где висели вяленые конские туши, он расположился с девушкой, бутылкой виски и двумя стаканами. Конина вяленая возбудила его круче кокаина, видимо, в каком-то своем перевоплощении он был конем в степях Центральной Азии. Он пошел к двери, чтобы запереть ее от греха поближе. Он вернулся к девушке, взял стакан в руку, выпил его и потерял сознание. Проснулся он через несколько часов, ничего не понимая, с головой, которая трещала, как шаманский бубен. Он вышел из подсобки, прошел весь клуб, кругом не было ни души, вышел на улицу. Охраны, машины, бумажника, часов «Вишерон Константин» и зажигалки «Дюпон» тоже не было, не было никого и ничего, он понял, что произошло нечто, объяснения которому нет. Доехав на такси до своего коттеджа на территории Дома приемов местного царя, он вошел к себе в дом, где его встретил помощник с глазами, в которых был страх вселенский. Он начал мычать, что приезжали уже все бандиты, пять раз спрашивали, где хозяин, он не знал, что и думать. Охрана уехала уже утром, из клуба все ушли, они предполагали, что он тихо свалил с телками в отель, как иногда бывало. Восстановив события, он понял, что клофелин из рук девушки из Полтавы спас его от пуль горных стрелков двух бригад, которым его заказали. Как настоящий бизнесмен, он посчитал дебет с кредитом. В минусе бумажник, три тысячи у.е. — он без пятерки не выходил, — часы и по мелочи, итого 4 тысячи у.е., в плюсе — живой, с трещавшей башкой. Звезды Давида в интерьере клуба и щедрая рука, насыпавшая клофелин, поломали планы его врага, который спустя много лет рассказал моему другу, как он это спланировал, где стояли стрелки и сколько ему это стоило. Он к этому времени стал очень большим человеком, с моим другом они уже помирились. Девушку, спасшую его, он больше никогда не видел, а так хотелось отблагодарить эту милую дрянь за чудесное спасение.
Химия
и жизнь
О дин мужчина жил себе и жил и не знал, что
ожидает его сегодня вечером в маленьком
баре возле офиса, где он тянул лямку на хозяина, наглого и самодовольного молодого человека, который захапал старый, обшарпанный НИИ, в котором, кроме двенадцати этажей, ничего хорошего не было. Мужчина, которого ждет пятничная история, работал у этого хлыща с отвращением, но уйти не мог — жена и дети хотели есть, а это он видел своей святой обязанностью. Дома у него все вроде было хорошо, его ценили за то, что он приносит деньги, а других достоинств у него и смолоду не было. Он был немолод, нечестолюбив, не следил за своей внешностью, весом и обувью, был сер, сед и без харизмы — сейчас модно, чтобы была харизма. Что это, он не знал, думал, что это большой член, а он у него был маленький. Он никогда не смотрел женщинам вслед, боялся, что ответный взгляд пронзит его рентгеном и прелестница сразу увидит его серые разношенные трусы, вялые мышцы и его харизму, он сразу сжимался, прятал глаза и бочком двигался к себе домой в раковину, где ему было спокойно, тихо и никто не измерял его презрительным взглядом, сразу определяя его зарплату и жилищные условия. Он знал, что ему нечего было предложить другим людям, в тендерах и аукционах не участвовал, даже не заявлял себя, заранее зная результат. Единственное, что он позволял себе, — в пятницу, после ненавистной работы, зайти в бар и выпить немного водки у стойки. Он ни с кем не дружил, не любил болтать в компании, ему хватало себя, и он был доволен своим обществом, своей пятничной водкой, и этот час в конце недели был единственным бонусом в его простой и незамысловатой жизни. Эта пятница была такой же, как и прошлая, он пришел в бар, заказал свою водку и, не оглядываясь по сторонам, выпил две порции, закурил, и ему стало тепло и хорошо, он ждал, когда хмель придет в голову и некоторое время ему будет хорошо, туман в голове отвлечет от тягот недели и можно будет улететь на время куда-то, где ему хорошо. Многие хотят улететь в рай, каждый в свой, у него не было рая, но и не было ада, он когда-то выстроил свою жизнь в определенный порядок, не искал и даже боялся потрясений, зная, что это ему не под силу, слыша от людей, случайно встреченных в жизни об их приключениях и опасных поворотах, он понимал, как это сложно, и даже опасался каких-либо перемен. Рядом с ним кто-то прошелестел, сел на высокий стул и заказал водку с апельсиновым соком — он знал, что этот напиток называется «отверткой», но не понимал, что ею можно отвернуть. Скосив глаза, он увидел серую офисную мымру лет 35-ти. Понятно, что она была не замужем, без детей и с подмосковной пропиской. В глазах ее не было огня охотницы за пятничными миражами, то есть поддать и бухнуться в койку со случайным собутыльником. Одета она тоже была кое-как — чисто, но без выдумки, без подчеркивания зада, груди или других несуществующих достоинств, губы и глаза были накрашены скверно, без выдумки, только обозначены, что они есть, во всем ее виде глазу зацепиться было не на чем, она давно поставила на себе крест, наверное, еще в двадцать пять, когда, переспав с первым начальником маленькой конторы. Терпела его жирные руки и еженедельные насилования в кабинете за прописку и жалкую зарплату, которая была нужна как воздух для оплаты угла в Мытищах и скудной жизни, промаялась с жирным гадом три года, сделала два аборта от этой свиньи, которая обещала бросить жену и сделать ей ребенка. Ничего он не сделал, она терпела его, даже привыкла к его пятничным наездам, ждала даже их, хотела как-то изменить его, разбудить в нем нечто человеческое. Но не будите зверя, говорят разумные люди. Тянуть лямку стало невыносимо, через три года она проснулась, очнулась от безумия и рабства, выкупила комнату в хрущобе и ушла от своего «кумира» в другую жизнь, где не было этого мрака и унижения. Любимый ловил ее, заставлял исполнять его привычные омерзительные штучки, плакал пьяными слезами, что он вот-вот уйдет от жены, скоро вырастет сын, и он будет свободен, и они заживут весело и счастливо, и будет у них новый ребеночек. Она понимала, что это вранье, и потихоньку за полгода освободилась от него и зажила сама себе королева. Нрава она была кроткого, пахать ей было не в падлу, и на новой работе ее ценили и даже платили какие-то деньги, позволяющие ей жить бедно, но достойно, она могла раз в год поехать в Турцию и зимой на неделю в Болгарию на лыжах, выпивать в пятницу свою «отвертку» и даже купить старенький «гольф», чтобы не мотаться в электричках. С мужчинами у нее не сильно получалось, после душного романа с жирной сволочью тело ее и душа ее замерзли, и она поставила жирную точку в своей личной жизни. Предлагать себя она не умела, охотники не видели ее в свои прицелы, а пьяным сбродом в электричках она брезговала. Выпив две «отвертки», она увидела мужчину — такого же офисного бедолагу, пьющего свою водку в свою пятницу. По первому образованию она была химик и прекрасно понимала химические процессы, возникающие в разных сосудах. Ее валентность и его валентность уравновесили водка и общая судьба, и она, не веря самой себе, первая спросила его новым для себя голосом очевидную глупость: «Как дела?». Он вздрогнул и не понял, к кому она обращается, и вместо ответа с улыбкой, что у него все «найс», хлопнул незапланированную рюмку и чуть не подавился. Он закашлялся, она, не веря своим глазам и ушам, хлопнула его по спине, и он сразу пришел в себя и с ужасом отодвинулся от сумасшедшей тетки, не понимая, что ей надо от него — он боялся клофелинщиц и, резко отодвинув свою рюмку, постарался сделать лицо более грозным, он ничего не понимал, туман в его голове слегка рассеялся, и мозг начал лихорадочно анализировать происходящее. За бумажник он не боялся, денег там не было — деньги были на карточке, а пин-код он даже под пыткой не скажет, он это знал точно. Женщина смотрела на него с улыбкой, она уже знала, как химик, что реакция пошла, и это знание давало ей силы. Она со скоростью спринтера выпалила ему на голову все свое спящее много лет прошлое, не смущаясь, не прячась, не оставляя внутри себя ничего, до донышка, все без остатка, захлебываясь своей историей, исповедью, давившей ее столько лет. Так бывает со случайным попутчиком в поезде ночью, после водки и курицы, когда не хочется спать и выплескивается все — светлое и темное — и, как река, затопляет и разрушает все дамбы и плотины, вырывается наружу, как поток, сносящий все. Мужчина, сбитый этим бурлящим потоком, сидел завороженный и инстинктивно стал успокаивать эту маленькую несчастную мышку, которая уже плакала, не сдерживая слез. Он понимал, что это не пьяный бред, он завидовал ей. Сам он уже много лет не может сделать то же самое, сбросить с себя груз невнятных желаний, неспетых песен, выплеснуть вот так сильно и страстно, не боясь, что осудят, засмеют. Он гладил ее руку, обнимал за плечи, говорил какие-то глупые слова утешения, которых он раньше не знал и не умел говорить. Она все плакала и говорила, он тоже хотел заплакать вместе с ней, но сдерживал себя, боясь показаться смешным. Он заказал еще две порции, и они еще выпили уже вместе, как одно целое, химическая реакция достигла точки кипения, и новая субстанция из двух разных молекул и атомов стала однородной и неразделимой. Он боялся, что у него не хватит денег, он на минуту вышел в туалет, вымыл лицо и руки, волнение унять не удавалось. Он посчитал наличность — вроде хватало, потрогал карточку, посмотрел на остаток, но сразу отогнал мысли о священных домашних деньгах. Надо было уходить из бара, прощаться, ехать домой, но уйти было невозможно. Женщина держала его за руку, как за соломинку, как за канат, и он почувствовал, что, если он отпустит ее руку, она утонет, пропадет, он не мог бросить ее, он не знал, как поступить, но решение пришло само. Рядом с баром был старый советский отель, где останавливались командированные, приезжавшие в их НИИ на согласование проектов, он бережно взял женщину за руку, привел в отель, решив, что положит ее здесь спать, а потом поедет домой в свою тихую гавань, где нет бурь и штормов. Номерок был маленький, с большой кроватью, он раздел ее, как ребенка, он чувствовал огромную нежность и ответственность за еще три часа назад совершенно чужого человека, ставшего за каких-то три часа бесконечно дорогим и невыносимо близким и родным, они ничего не говорили друг другу, слов уже не было, он уложил ее, она не выпускала его руки, смотрела на него, не отрываясь ни на секунду, он чувствовал себя сильным и значительным, он никогда не чувствовал себя так, эта маленькая женщина из чужой жизни влетела в него снарядом, разбила все его крепости и страхи. Он курил, сидел рядом с ней, она слабо улыбалась и, как маленькая девочка, засопела, умиротворенная и счастливая. Он сидел рядом с ней, забыв про дом, про святые обязанности, он что-то обрел в этот пятничный вечер, что-то такое, чего он еще не знал, но понял, что без этого он жить не будет.
Счастливый
человек
М ой товарищ — счастливый человек, он так
устроен. Проболтавшись в жизненных не
урядицах в 80-х годах, он вместе со страной, которую любит, как девушку, еще не встреченную, дожил до полной гармонии. Падение империи подняло его волной на гребень успеха, он не стал банкиром, воротилой шоу-бизнеса, нефть не забила фонтаном у него на дачном участке по Горьковской дороге, но два автосервиса и три аптеки в области давали ему приличный доход и не требовали постоянного внимания. Дни, свободные от борьбы за безбедное существование, он проводил в обществе юных и не очень дев и вел себя как настоящий патриций. Средств для этого у него хватало, а фантазии и жизнелюбия ему и так было не занимать. Он исповедовал железный принцип — ни дня без женщин — и занимался этим вопросом системно. Его картотека — это образец творческого подхода к данной теме. Он находил их в газетах, на рынках, в местах общего пользования.
Внешние данные его были умеренны, ни одного атрибута из серии «голубоглазый блондин, двухметрового роста», нет. Он был невысок, неказист, неречист, к этому нужно добавить ряд симпатичных штрихов — отсутствие растительности на макушке и возраст шестьдесят с небольшим.
День его начинался с обзвона предполагаемых участниц, начинал он всегда с новых приобретений, если с ними не получалось по ряду причин, брал проверенные кадры из бывших в употреблении, ничем себя не запятнавших (имеется в виду хамство и алчность). Сценарий их встреч был четким и выверенным как действия часового мастера. Он приглашал их в сауну, расположенную в жилом доме, которую сам построил десять лет назад для своего хобби. Сауна была без фонтанов, но в ней было чистенько и все содержалось в должном порядке. В гостиной служащий накрывал стол, вино С.Ч. выбирал сам, он знал толк, даже мог о нем многое рассказать, но время на это тратить не любил. Он был всегда галантен и предельно честен. Первая фраза в его сценарии всегда была такой: «Я женат, у меня двое детей и люблю жену уже тридцать два года», — тем самым он ставил жирную точку на перспективу избранницы на его сердце и карман, это не всем нравилось, но головная боль об их светлом будущем уходила за горизонт. Из практики никто после этого из них не уходил и спокойно ел и закусывал. Потом рассказывалось несколько историй о встречах моего друга с интересными людьми, которых он и правда знал — ремонтировал их машины в далекие восьмидесятые. Он точно знал, сколько кому из них лет и кто за кем замужем, а это самая ценная информация для людей, далеких от мира искусства. Несколько фотографий, довольно потрепанных от частого употребления, где он с Удовиченко, Галиной Польских и Жанной Болотовой дополняли его истории, как десерт обильную еду и выпивку. Второй акт прелюдии был музыкальным — он выносил караоке и пел три песни. Пел он плохо, но очень задорно, появление караоке произвело культурную революцию, люди, которым было петь запрещено под страхом смерти, почувствовали себя выдающимися исполнителями, он был из этой плеяды. Он пел всегда три песни: «Там, где клен шумит», потом «Зайка моя» — эта песня имела подтекст, в период исполнения ее он подмигивал, ритмично двигался с вожделением к объекту, но руки не распускал, дозировал свое чувство с безжалостностью хирурга. Третья, сокрушающая волю и парализующая тело жертвы, была песня «Доченька моя», песня закрепляла успех, обозначала разницу в возрасте, даже если она была призрачна, и в то же время отцовская интонация, приправленная нежностью и дрожью в припеве, валила жертву с ног в прямом смысле, и вот она уже трепещет в силках нашего охотника, она готова умереть от разрываемой сердце страсти.
Бурные объятия и крики завершают эту маленькую пьесу, где мой друг как бы в трех лицах — и режиссер, и сценарист, и главный герой. Она уходит в свою рутинную жизнь, где нет ни страсти, ни любви, нет даже этой не самой роскошной постановки в стиле домкультуровской эстетики. В реальной жизни есть тяжелая битва за существование, гора проблем и отсутствие какого-либо праздника, есть муж, который давно спит в пьяной коме, или отсутствие бывшего мужа, которое она тщательно скрывает на этих встречах. Невооруженным глазом видно, что мужа давно нет, но анкеты, рассылаемые ею, множатся, и ночью на дочкином разбитом компе она разговаривает в чате с такими же неудачниками мужского пола, представляющимися бизнесменами, банкирами или на худой конец служащими госструктур. Она не очень-то верит в эти бредни, но других нет, и опять она меняет фотографию на более качественную и размещает ее на новом сайте.
Уходит она с блаженной улыбкой и надеждой, что, может быть, этот милый человек, такой галантный и пылкий, оценит и позовет еще и встреча их даст ей импульс отогнать от себя тягостные мысли, что произойдет чудо, он увидит ее, пойдет за ней, но опыт ее общения с такими мужчинами говорит об обратном — еще встреча, может быть, еще одна, а потом он нырнет поглубже, где холоднее и рыба вкуснее. Но все равно она благодарна им за этот сладостный обман, за праздник, пусть маленький, но праздник, она заснет сегодня умиротворенная и уставшая и не подойдет к экрану, ожидая сообщений из брачного агентства, где, может, появились новые анкеты старых клиентов, где они поменяли фото, и?..
Наш герой сегодня совершит еще один акт милосердия и по накатанному сценарию осчастливит соискательницу на приз «Девушка дня», которая получит свою дозу любовного напитка от нашего бескорыстного целителя. Он дарит радость людям, он незаметный герой на фронте любви, он достоин медали за заслуги перед человечеством. Грязные политиканы получают премии от государственных организаций за несуществующие заслуги, а наш друг вот уже сорок лет изо дня в день творит добро. Если выбросить выходные и дни легких недомоганий, то получается, что за 40 лет (приводим расчет: 40 лет х 365 — 104 выходных дня) 80 тысяч женщин с небольшим обрели счастливые мгновения и надежду. Слава тебе, невидимый герой нашего времени, спасибо тебе, великий труженик!
ОКsана


Э то история женщины, которая уже двадцать
лет бежит от войн и катастроф, но они насти-
гают ее, как цунами, но она бежит снова, снова, потеряв разум, но не потеряв жажду жизни и человеческого достоинства. Она рассказала мне эту историю в старинном дворце сербского эмигранта, на берегу Адриатического моря липкой сентябрьской ночью при свете горящих факелов и под водку, которая лилась в меня вместе с ее исповедью не переставая. Ночь оказалась длинной, исповедь — тоже. Рано утром, оба без сил и пьяные, мы разъехались по домам, и я, проснувшись, не поверил в реальность рассказанного и пересказываю это как сон, который был или не был.
Киевская девчонка с малых лет ощущала себя особенной, отмеченной Богом, семья ее, оба родителя, жили полнокровной советской жизнью, делали карьеру, времени детям не было, и ее воспитали дедушка с бабушкой и собака, живущая в доме членом семьи. Обычные пионерские и комсомольские радости не коснулись ее, она была одна с младых ногтей, и все, что она сумела, было ее достижением. Маленькая женщина от рождения, когда ей было тринадцать, она, как Лолита, очаровала целое отделение районного КГБ, расположенное прямо против дома их квартиры сталинского дома, полученной дедушкой у Советской власти за заслуги на ниве марксистско-ленинской философии в местном университете. ОК ходила по дому, как и ее мать, голышом и совсем не стеснялась своей юношеской красоты. Оперативные работники теряли головы от нашей Лолиты, сходили с ума, некоторые, наиболее одаренные, звонили ей с намеками, остальные тупо дрочили, срывая сроки отчетов и плановых вербовок. В классе ОК была звездой, она была смышленой, все успевала, с одноклассницами не водилась, но вела себя ровно; девочки завидовали ей, но, поняв, что она им не соперница в битве за сердца школьников, перестали ревновать ее и замечать. Она сразу поняла, что ее ожидает в жизни, и начала готовиться к ней заранее: плавание, английский, пластика и много книг из библиотеки дедушки-профессора. Дома для эффективной борьбы с вредной идеологией у него были книги, за которые некоторым дали немалый срок. Она читала, усердно занималась, иногда гуляла с подругой из соседнего подъезда по Крещатику, где обжигающие взгляды мужчин волновали ее, и она знала, что и как с ними делать. Первый опыт пришел в лице преподавателя пластики, заслуженного учителя страны, гордости педагогической мысли, а на самом деле закамуфлированного педофила с высшим образованием. Он с радостью поделился с ОК своим богатым опытом, дал, так сказать, путевку в жизнь молодому дарованию. Молодое дарование не подвело учителя, сексуальные упражнения вошли в обязательную программу, а иногда она сама выступала с произвольной программой, удивляя старших товарищей своей интуицией и смелостью в экспериментах. Матери ее было некогда: она купалась в своей любви со старинным любовником. ОК знала его, жалела папу, но соблюдала статус-кво. В шестнадцать лет она полюбила старого пидора из художников-концептуалистов, начала рисовать и делать инсталляции под его руководством. Его мастерская под крышей на Подоле напоминала смесь наркопритона с элементами соцарта. Здесь ОК закончила образование досрочно, получила аттестат половой и эстетической зрелости с легким запахом плана и дешевого вина, которое она пила для остроты художественного видения. Надо было поступать в университет, но одним майским утром случился Чернобыль, все стало другим, семья ОК приняла решение бежать от этого в Крым, где у них был дом. ОК к этому времени была знакома и жила половой жизнью со студентом-медиком, ливанцем из Восточного Бейрута, который по тем временам был желанным иностранцем и давал шанс уехать из России, что всегда хотелось ОК до скрежета зубовного. Уехать, уехать — вот девиз, который словно колокол звучал в ней с детства. Студент дарил трусы и помаду, что по тем временам значило много, он мог накормить девушку в любом кабаке и слетать на выходные в Сочи пообедать. Он заканчивал Киевский мед и под давлением ОК предложил ей уехать в Бейрут. Она скрыла от него, что она еврейка, переделала нос еще до него и внешне ничего семитского в ней не было. Родителям ее отъезд не нравился, но бумаги они подписали, понимая, что Чернобыль хуже Бейрута и брака с мусульманином. Только дедушка — защитник режима был против, брызгал слюной и обзывал ее проституткой и изменщицей Родины. Он проорал до вечера, пока бабушка не закрыла ему рот, напомнив, как он, житель Львова, тоже хотел уехать в Америку до прихода Красной Армии, но не смог: пожалел мать, которую нельзя было перевозить, она не ходила, а так бы жизнь бы была другой. Не надо мешать, сказала бабушка, и ОК выехала в 87-м году в Бейрут с мужем, похожим на Омара Шерифа. Бейрут поразил ее безумно: море, антрацитовые ночи, воздух, пропитанный восточными пряностями, запах кальяна и блестящий мир восточного Парижа — так звали до войны Бейрут, — закружил ее в непрекращающемся празднике 1001 ночи. Семья мужа встретила ее хорошо, но вскоре она поняла, что муж ее бездельник и дурак, сидит в кафе на бульваре у моря сутки, курит кальян с друзьями и дрочит на всех баб, проходящих мимо. Работать в клинике ему было скучно, деньги тихонько ему давала мать, она же обеспечивала едой и прочим. ОК поняла, что в раю, каким был Бейрут, нужны деньги, а их не было, и она пошла на курсы массажа и английского в британскую школу. Через три месяца она стала ездить по вызовам на массаж, и жизнь ее переменилась. После приезда в Ливан из Союза ее Омар Шериф поблек и стал ниже ростом, она и так его не любила, а в Ливане бездельник стал еще омерзительнее. На одном из своих сеансов в билдинге на 30-м этаже она массировала стопятидесятикилограммового араба-миллионера, главу строительного концерна, построившего пол-Бейрута. Она случайно задела при массаже его крохотное достоинство, и ливанский кедр ожил, заохал, подарил ей сто долларов, и она чуть не ослепла от Франклина (100$). Первый опыт был удачен, араб вызывал ее несколько раз в неделю, возил с собой в Египет, любил ее, она вернула ему потерянные ощущения мужчины, и он готов был жениться на ней, но, получив месседж от старшего сына дедушки-жениха, ОК разумно отказалась от брака, понимая, что сын не позволит ей подойти к сейфам дедушки, а зарубит на подходе. Сослалась на то, что она замужем и ей нельзя уходить три года, а то ее вышлют из страны. Дедушка поплакал, да вскоре умер естественной смертью, потеряв смысл жизни после отсутствия шевеления в промежности. После его смерти от него остались карточки двух его друзей, одинаковых с ним по возрасту и деньгам, и карусель массажных упражнений завертелась, появились деньги. Муж знал, чем она занимается, но молчал, воровал у нее и шел на берег моря за миражами. Межобщинный конфликт в Ливане перешел в горячую фазу. ОК почувствовала, что надо валить, и первым делом поехала в Киев разобраться с родителями и показать дочь, родившуюся от ливанца-мусульманина и еврейской мамы. Девочка понравилась маме, но не понравилась дедушке, он не целовал ее, не брал на руки, не гордился ею перед соседями, он плакал и не мог простить внучке союз с иноверцем. Папа ее не был правоверным иудеем, до независимой Украины был членом КПСС, гордился своим тридцатилетним стажем в партии, хотя ничего не поимел, кроме варикозного расширения вен от многочасового стояния в операционной, где он был хирургом с золотыми руками. Ему целовали эти руки пациенты и подносили конверты, у кого было, а у кого не было, получали то же самое без подарков. В Киеве, встретив старых подруг, ОК начала зажигать в клубах и кабаках так, что слухи и стон стояли по Киеву долго. В одну из ночей в клубе «От ранка до сранка» (эквивалент тарантиновского «От заката до рассвета») она встретила сербского дипломата еще не бывшей Югославии. Он был молод, красив, талантлив и давал надежду, что с ним будет лучше, чем с бейрутским ослом и альфонсом. Роман начался сразу без разведки и артподготовки, химическая реакция из двух пробирок соединилась в реторте и закипела так, что остановил реакцию конец срока визы ОК и срочный выезд в Бейрут для массажных импровизаций с элементом реанимации со старых членов. Серб звонил каждую ночь, смеялся, пел, рассказывал свою жизнь, где тоже было все: в 18 лет литературный успех книги, сценарий по ней начали снимать в Швеции, потом работа управляющего в казино, бабки, крах. Обворованный партнером, он с помощью старинного друга отца получает работу в Киеве, где встречает ОК и теряет голову со всей страстью южного славянина и жителя морского берега. ОК понимает, что в Бейруте уже страшно, ночью стреляют, один из друзей потихоньку сказал ей, что муж узнал, что она еврейка и что после исхода израильских танков он публично отрежет ей башку на рыночной площади. Она, забрав дочку, бежит ночью из Бейрута в Киев, где ее ждет серб, готовый начать с ней путь, который приведет к испытаниям удвоенной силы. Приехав в Югославию за три месяца до бомбардировок Белграда, они успевают пожить в Дубровинке в родительском доме нового мужа, и начинается развал в Югославии, война, кровь, междоусобица, опять побег, теперь в Израиль, с целым паровозом родни: мама, папа, новый муж и девочка от араба. Израиль принял новых детей Израилевых: двух католиков, двух членов КПСС и арабскую дочь. Жизнь в Израиле получалась не сахар, дипломатов было до хера, директора казино могли работать на заводе металлообработки снарядных гильз, которые вскоре упали на голову братьев-сербов от Сплита до Косово. ОК пошла уборщицей в страховую компанию. Ее обязанности были простые и ясные: в ленч стоять на выходе из столовой офиса и подставлять черный мешок для объедков от ленча менеджеров 13-го этажа. Она стояла в джинсах от Армани, с пятью языками к тому времени и ловила объедки ленча от сотни мужчин, которые не глядели на нее никак, им хотелось с разных расстояний попасть ленч-боксом в пакет, представляя себя звездой «Макабби» или бьющим штрафные в НВА. А после баскетбольного шоу, после их трудового дня она убирала 20 офисов с плевками, жвачками, соплями под крышкой столов и прочими подарками отходов их жизнедеятельности. Езда двумя автобусами и месячная зарплата равная одному массажу в Бейруте, заставили искать другую работу без контакта с группой мудаков в офисе, а с конкретной спиной и жопой конкретного персонажа. Работа нашлась в салоне виртуального секса, где тариф был 3,99$ в минуту. На мраморном столе с компьютером и видеокамерой она стала трудиться, придумав себе ноу-хау женского сексуального производства. В умную голову ОК пришла безумная мысль, что она будет продавать свою услугу с новым специальным предложением, она может получить оргазм по команде абонента по мужскому принципу с оргазмом и выбросом семени. Используя нехитрые приемы с гелем и ограничением фокуса видеокамеры, она ловко манипулировала вагинострадателями из секс-сети и получала приличные деньги пополам с компанией, взявшей ее на работу. Муж знал о ее работе, но выхода не было, она ушла из фирмы, они стали работать дома на себя, и все стало налаживаться. Девочке от первого брака сделали дорогую операцию, спасли папу от старых болячек, дом в Кесарими уже строился, но случилось то, что случилось. Во время уик-энда в Эйлате муж с маленьким сыном, родившимся совсем недавно, был в супермаркете, когда раздался взрыв, потрясший всю набережную. ОК была на улице, муж с коляской внутри, вой сирен и вой свидетелей и раненых закрыл солнце. ОК стала рваться внутрь искать своих, полиция искать не пускала. Она заглядывала в каждую «Амбуланас», мобильный молчал. Три часа она стояла на коленях на газоне и молилась всем богам о спасении своих, через четыре часа вышел абсолютно невредимый муж с плачущим сыном, который два раза описался и не хотел лежать в мокром. После этого ОК получила стресс, который лечили долго, она не спала, картина разорванных тел и раненых не исчезала, она не выходила из дома, держала малыша в руках и твердила, что надо бежать дальше, туда, где нет этого ужаса и страха. В разгромленной Югославию в результате остался родительский дом и все: последние крохи улетели в результате неудачного бизнеса с магазином секонд-хэнд. Денег не было настолько, что писатель и сценарист с тремя языками и прошлой работой в дипломатическом ведомстве идет с женой мыть машины с ведром и тряпкой, чтобы накормить свою семью — двух стариков отцов и родственников из Косово, бежавших и укрывшихся во дворе их дома. ОК решила принять католичество, полагая, что старый бог не защищает ее и пусть новый с большим рвением закроет ее от всех бед. Священник принял ее с добрым сердцем, стал исповедовать по воскресеньям, но и тут не было мира — ее доктор-психолог уговаривал ее не ходить в церковь, хотя со священником дружил. Битва за паству рассорила друзей, и ОК оказалась виноватой, нарушивший клятву исповеди священник перестал дружить с доктором, а ОК потеряла и врача, и духовника. Новая церковь не приняла ее, мир маленького адриатического городка был тесен. Она бродила по городу одна, сидела в кафе, где собиралась местная богема, маленькие артисты местной оперы, псевдохудожники и дизайнеры, два сумасшедших поэта и девушки, страдающие от непонимания и желающие прильнуть к богеме хотя бы одним местом. ОК чувствовала себя среди них звездой, пыталась разбудить их, сделать выставку и биеннале, но, увы, ею почему-то брезговала эта рвань, не видели в ней пророка, она для них была иностранкой с непонятной биографией и мужем, который моет машины. Терпела она недолго. Однажды она пришла туда вечером в пионерском галстуке и значками Ленина, Че Гевары и Мао и сказала речь о них, об их истории, о стране. Речь была яркой и настолько убедительной, что на следующий день весь город знал об этом, и все вынесли ей приговор — ненормальная русская с имперскими замашками. Ее начали сторониться, общаться она могла только с малограмотной украинской торговкой на рынке и художником, побиравшимся на рыночной площади, которому она иногда покупала сигареты и пиво, и он всегда жалел ее и поддерживал в смятении духа. Он говорил, что все неплохо, день прошел, и слава Богу. К несчастьям духа прибавилось несчастье плоти: муж перестал спать с ней. Она не могла ему это простить, это мучило ее, потребность любить была ее сутью. Она иногда теряла голову и делала откровенно сомнительные предложения мужчинам. Они пугались. Она рассказала мне это на террасе большого отеля, когда пришла попрощаться. Мы сидели у бассейна и пили кофе, вдруг она спросила меня, можно ли ей поплавать, в ее глазах было столько мольбы, что я не смог ей отказать. Она без купальника, в домашних трусах бросилась в бассейн, прыгала, ныряла и была безумно счастлива. Вода была для нее средой обитания, она была нимфой и русалкой, она плавала и выныривала, пугая старичков туристов своим пылом и энергией, они все приподнялись со своих лежаков и со страхом и восхищением смотрели на эту золотую рыбку с раздавшимися бедрами и отвисшей от времени ношения грудью. Она чувствовала себя в этом бассейне киевской девушкой, плавающей в Днепре, когда еще ничего плохого с ней не было, все впереди, еще все у нее было впереди. Она вылезла из бассейна, тяжело дыша, с блестящими глазами, в которых была благодарность за этот маленький праздник, которым она будет жить долго. Осенью и зимой в бесконечных шатаниях из кафе в кафе, только этот миг в струях воды будет давать надежду, что Бог не оставит ее, и черная цепь порвется, и она опять поплывет...
Юноши,
дышащие
в затылок
М ой юный товарищ-метросексуал, далее М.Т. —
успешный бизнесмен тридцати лет. Парень
он фартовый, ростом под два метра, ветеран фитнеса. Там, где у меня живот, у него восемь кубиков, он носит костюмы, состав ткани обозначается мистической цифрой 180, говорят, что они в ходу у сотрудников Администрации Президента. Он ведет здоровый образ жизни, каждую неделю делает анализы и следит за уровнем лепидов в крови. При насморке делает комплексное обследование в ЦКБ и постоянно мониторит отходы своей жизнедеятельности. Все у него размеренно, одежда в шкафах лежит по цветам, работу домработницы он не ленится проверять сам, ложится на живот в спальне и проверяет, чисто ли вымыто в центре под кроватью. В рабочее время он может ответить на ваш звонок: «Извини, я на педикюре». До женитьбы он встречался с девушками исключительно для полноценного функционирования нижнего таза и простаты. Он ненавидел в женщинах отсутствие гармонии, и если в неположенном месте встречал неэпилированные волосы, это приводило его в отчаяние. Однажды он хотел жениться на девушке, но когда она прилегла в джинсах на его разобранную кровать и стряхнула мимо пепельницы на дизайнерский столик, это обернулось для нее крушением надежд на брак с этим принцем крови из Мытищ. Рестораны были его мучением, он не знал, чем себя удивить, пил дынный сок с сельдереем, ел овощи без соли и морепродукты с нулевой степенью заморозки, но ночью ему снились гамбургеры, крылышки с ядовитыми соусами — вот такое у него было раздельное питание. Приняв решение жениться, он стал искать светлое и чистое существо, не отягощенное кокаином и омутами Третьяковского проезда, и нашел ее в командировке в городе Краснодаре в лице горничной апартаментов. Она была кровь с молоком, а не дыня с сельдереем. Запутать ее было делом несложным, она боялась его, но менеджер отеля сказал ей, что можно нарушить регламент, потому что краю нужны инвестиции. Девушка про инвестиции ничего не знала, но парень М.Т. был видный и запах издавал волшебный. М.Т. забрал ее с работы, поселил у себя в люксе, где она каждое утро пыталась прибирать по старой привычке. Увидев на нем в первую ночь могендовид (звезду Давида), она спросила, что это за знак Зодиака, и он почувствовал себя козлом. В бассейне отеля, где они плавали, он ей предложил позагорать в солярии, она посмотрела в окно и заметила, что солнце уже зашло. Он сам одел и обул ее, научил пить вино вместо пива и сделал из нее за месяц командировки если не лебедя, то уж голубку точно. Он потерял голову от нее, она открыла в нем новые желания, где не нужны ролевые игры или «золотой дождь», все было по природной дикости и естеству. Были и неудобства: он не мог обсуждать с ней новости и сплетни в компромат.ру, шуток она не понимала. Командировка закончилась, и М.Т. стал собираться в Москву с драгоценным приобретением. Родители девушки были приглашены в ресторан на ужин для подведения итогов. Они пришли в глубоком нокауте. М.Т. не хотел новых родственников, но пришлось — он собирался всерьез и надолго и не любил непонятных ситуаций. Папа смотрел на М.Т. с недоверием, он желал счастья дочери, но боялся этого хлыща, который завезет ее в Москву, попользуется и бросит в какой-нибудь бордель или продаст на органы. Мама, наоборот, тряслась от страха по другому поводу, она тайно встречалась с дочкой, кровинушкой своей, и увидела, что ребенок счастлив, и боялась чем-нибудь испортить впечатление: а вдруг он не возьмет ее в другую жизнь, не вырвет из дикой нищеты и беспросветной госбюджетной жизни? Напряжение за столом спало, когда М.Т., как опытный, сказал тост за маму и папу и тем самым расставил все точки, дав понять, что его решение твердое, как ребро ладони, которое он тренировал еще со школьной скамьи. Папа выпил, расслабился до пьяных слез, стал говорить М.Т. «ты» и два раза обнял со смаком, что тому не очень понравилось. Они улетели в Москву строить новую жизнь. В Москве все пошло неплохо, М.Т. пережил охи и вздохи своего окружения, девочки в «Галерее» и «Вог-кафе» пофыркали и вычеркнули его из списка потенциальных женихов и стали ждать новое поколение из Лондона и Сургута. Мама с папой, как интеллигентные люди, не возражали, они хотели, конечно, свою девочку, но они уже давно робели перед сыном, создавшим им райскую жизнь с частными врачами и отдыхом в санатории «Архангельское». Им было неловко перед своими знакомыми за свою счастливую старость, но что же делать, так судьба раскинула карты. М.Т. интегрировал свою Элизу Дулитл в новорусскую жизнь, девочка впитывала все как губка, с удовольствием училась у двух старушек из Мориса Тереза языку и истории искусств у настоящего доктора искусствоведения, с удовольствием готовила М.Т. снившиеся ему котлеты из трех видов мяса и пельмени размером с хинкали. Он ее ругал за нарушение режима по схеме Волкова, но ел как подорванный, слегка раздобрел и стал менее рациональным. Ему нравилось, что девочка старается, прогресс ее был очевиден, упорство и жажда познания поражали его, она выгодно отличалась от холеных дур с дипломами МБА, и он был счастлив, как корова на лугу вдали от мясокомбината. Карьера его двигалась поступательно вверх, его любили два старших вице-президента, мужчина-англосакс и русская женщина, хищница из комсомольских ****ей, с хваткой стальной и объятиями крокодила аллигатора в период брачных игр. Она валила в свою койку топ-менеджеров рядами и колоннами, и отказа ей не было. Англосакс был тонкий щедрый человек, любивший виски, сигары и парней с кубиками и мускулистыми попками. У него тоже была очередь, но поменьше. М.Т. мечтал возглавить представительство в Женеве, там была площадка для взлета в Центральный офис в Манхэттене. Он желал этого так сильно, что готов был за это лечь с любым из вице-президентов, несмотря на их половые различия. Пока у них шла борьба за влияние в их представительстве за его зад и перед, он посмеивался и рассказывал своей ласточке об этом как гламурную историю из глупого фильма, девушка округляла глаза, отрываясь от тетрадки с неправильными глаголами и альбома Дали, где ей нравилось пока не все, а по-честному — ничего, она любила живопись из учебника «Родная речь» типа «Грачи прилетели», но напрягала себя и даже посмотрела три раза «Кофе и сигареты» Джармуша и на дне рождения англосакса поразила его своим мнением из «Коммерсант-Уик-энд» — библии для гламурных персонажей. Ситуация накалилась, когда топ-менеджмент московского офиса вылетел в Лондон на годовое собрание, где решался вопрос изменения стратегии по инвестициям. Англосакс был уверен, что порвет сладкого М.Т. — дома и стены помогают — вторая сторона тоже готовилась к бою, имея в запасе пару крапленых карт. В «Дорчестере», где поселили руководство, вкусно пахло, и М.Т. чувствовал себя на вершине блаженства. Он не терял времени, общался с местными, зондировал ситуацию по Женеве, за кем сила, и узнал инсайдерскую информацию о том, что англосакса посылают в Пакистан и сразу порадовался за свой зад. Он знал правило, что один раз не..., но как-то хотелось сохранить и лицо, и жопу, хотя чего не сделаешь ради дела. Ужинали в «Набукко» втроем, все фигуранты, англосакс блефанул после десяти дринков, в туалете предложил Женеву в обмен на стремительный минет тут же, в сортире «Набукко», но М.Т. не согласился и даже посмеялся над старым геем нагло и вызывающе. Уже в гостинице он знал, что отставная комсомолка сыграет с ним в покер и раздаст ему флеш-рояль, а взамен получит его тренированное тело в лизинг на неопределенное время, он знал, что у нее под Женевой есть шале, где она любила бывать, отдыхая от Москвы, где ее прошлое давило не нее и пригибало к земле, а вот в Швейцарии она изображала баронессу и дрючила прислугу, как русская помещица времен Некрасова. Он шел к ней в номер без сомнения в моральности происходящего. «Бизнес, ничего личного», — эта фраза оправдывает столько мерзостей, что ее надо запретить законодательно. Мегера вымотала его дотла — так поступают только с людьми, которые должны по жизни, так вот он и отработал за все и чуть больше. Желания ее были размаха Екатерины II, М.Т. по виду был гвардеец Преображенского полка, а по сути ленивый молодой кабан, который хочет спать, а не пахать, как жеребец, на старой кобыле. Он проснулся и ушел в душ, закрыв глаза, чтобы не видеть этого чудовища в утреннем освещении. Потом пили кофе, он получил ее согласие возглавить офис в Женеве. Вот оно, счастье, он даже хотел ее поцеловать за это, но следующее заявление шлепнуло по голове мешком с двухпудовой гирей: «Твоя кошелка туда не поедет! Ты понял?! Ты мой, или тебе не видать этого, как свою жопу в темноте! Ты понял?!» Он понял. Вышел вон и заперся в номере и стал рассуждать о сказанном. Он сказал себе: подожди, взвесим и раскинем. Места хотелось, девушку в Москве он любил, ему с ней было хорошо, но Женева перевешивала, он знал: что чувство пройдет, а место уйдет и другого не предложат. Можно временно уехать, согласиться, обмануть старую блядь, а потом вернуть все, переиграть, запутать. По дороге в Москву он сидел весь рейс в задумчивости, все считал, раскладывал, выходило — надо было сдавать девочку, ее было, конечно, жалко, она за два года расцвела, тянулась к нему, готова была для него на все. Он приехал домой, задарил ее, ночью утопил себя в ее нежности, прощался с ней. Она, не ведая своего будущего, радовалась и шептала ему чудесные слова, которые он никогда не слышал. Он утром изложил ей план: он уедет в Женеву один, она приедет позже, пока пусть поживет с мамой, папой на родине в Краснодаре, а потом, позже, она приедет. Она поехала с ним в Шереметьево, в VIP-зале уже сидела мегера и смотрела на него немигающим взглядом. Он кивнул ей, что все решено, она ощерилась, как аллигатор, и он почувствовал, как его яйца вздрогнули, он понял, что прошел в ферзи ценой своей лучшей фигуры, партия завершилась. Он обнял свою пешку, поцеловал ее, она смотрела на него во все глаза. Он хотел сказать ей, что он едет навсегда, что ей там места нет, она вынужденная жертва, но он не смог, не захотел, спрятал свою голову, как всегда, в песок и пошел в самолет, уносящий его в жизнь, где он из ферзя превратится в пешку, только на другой доске и в другой партии.
Шемаханская
царевна, или
Много ли
человеку надо
С лышишь голос человека несколько лет и не
представляешь, как он выглядит. Из инфор-
мации извне есть только голос, имя Глория и смутные ощущения, что ты где-то видел ее в суете мельком, образ черноволосой восточной женщины с усиками и пышной грудью, возраст и социальное положение неизвестны. Приходит день — и о! Ахнуть, умереть, не встать! Софи Лорен! Первый этаж лучше Софи Лорен. Роскошные черные волосы, крупные волны черных как смоль волос, копна антрацитового цвета, грудь волнуется и бурлит, как Каспийское море во время нереста осетров. Белые живые зубы, крупные, ровные от природы, не знавшие брекетов и отбеливания, точеные руки ровного шоколадного цвета, без морщин на сгибах локтей, длинные нервные пальцы с крупными украшениями, отполированными природой ногтями элегантной формы, а во втором этаже немного хуже, зад — троечка, а ноги с легкой кривизной велосипедного колеса без растительности (достижения эпиляции), короткие, несоразмерные с туловищем, но не отвратительно. Юбки короткие, платья короткие, вроде бы перебор, ан нет, собственный выбор стиля с открытыми ногами до бедер — это смелость и желание наперекор природе показать свое достоинство и сделать из недостатка преимущество. Это фасад, а вот теперь внутренний двор. Там все в порядке — быстрый ум, многослойная, на нюансах, речь, скорость вылета слов соответствует темпераменту, хорошая реакция, смелый взгляд и скулы, эротичнее которых не видел никогда. Двое детей, ранний брак с одноклассником, с которым с годами стало все ясно: не потянул ритм московской жизни, так и остался привычным к стилю жизни в Ереване, откуда пришлось уехать в период экономической блокады. Мало, что не растет в личностном плане, так еще и по бабам шастает, с говном всяким подзаборным. Поймала она его по звонку подруги, от любви сердечной, дружбы бескорыстной наколку дала, а та дура в баню поехала, застала всю компанию тепленькими, по роже залепила и больше домой не пустила, а почему — не совсем понятно: ну выступил мужик, плоть взыграла, дома так не стоит, но с кем — с отребьем в трусах с рынка Черкизовского, прокладки впервые в Москве увидела. Чем человек думает? А чем он кобель сраный думает? Головкой своей обрезанной? До развода с мужем мужиков лом был, несмотря что не девка, уже дети большие. Выглядит на 25 лет при свете и без макияжа. А выгнала тварь эту, и как отрезало. Не звонит никто, не дергает, что же такое делается? В 17 замуж, дети, мужу верность хранила, покорность, воспитание, менталитет, 35 пришло, кроме мужа и подруги пьяной, никого и не попробовала, а силы есть, желание есть, а не аукается. На пляже подходят, в ресторанах пялятся, боятся, не подходят, думают, ну к такой подойди, отчешет, у нее мужиков лом, еще навалять могут, нет, лучше я к твари пойду, здоровей будет. Все есть: работа хорошая, карьера на мази, дети устроены, все есть, а счастья нет. В цвете лет, созрела, значит, хочется упасть спелым персиком в красивое блюдо, а потом и в рот ему, желанному, описанному в снах, в кошмарах утренних. Холодно одной в постели карельской березы с черным бельем, где место есть и для двух пар. Нет его, бродит где-то по параллельным дорогам. Сказать, что не действует активно — так нет, открыта для сотрудничества, глаза не прячет, в люди ходит, а нет. К гадалке ходила, к модной. Сидит свинья раскормленная с глазками-щелками, вся в перстнях цыганских и под свечечку пургу метет про сглаз, про заговор, что муж брошенный заказал вуду африканскому порчу навести, ехать надо в Африку, деньгами перебить или ей двушку дать без гарантии. Чувствуешь, что парят тебя, разводят на порожняк, стыдно за себя, думаешь о себе хорошо, а делаешь вещи, что самой стыдно. Гадалка сидит, смотрит с жалостью, сама, свинорылая, с мужиком живет, из консерватории красавчиком, она ему смерть отговорила от руки товарища, жил с которым, теперь с ней живет чистым натуралом, с благоговением в складках жирных смысл ищет третьим глазом, который ведунья ему открыла, а жопу закрыла. Героиня наша домой пошла оплеванная, думу думать, как порчу снимать. Следующий лекарь была психоаналитик, рекомендованный подругой как человек тенденций новых, в Америке жила, практику имела обширную, сам Дастин Хоффман к ней хаживал, помогла ему комплекс после фильма гребаного выдавить из себя. Выдавила из него комплекс и квартиру купила на Остоженке в пентхаусе, хороший доктор, сидит, слушает херню вашу, а потом чек — и будьте-нате. Пришла к ней царевна наша с трепетом, вся на нервах, первый раз к психоаналитику, практики никакой, но белье новое надела на всякий случай, все-таки врач. Фильмы вспомнила «Анализируй это», «Клан Сопрано» — вот и весь опыт русского общества по вопросу этому. Раньше к подруге можно было сходить, поплакать в плечо, а сейчас не те времена, подруга слушать не хочет — своего дерьма полный дом, да и подруг уж нет после звонка, разрушившего ее личную жизнь с мужем гребаным. Никто никого слушать не хочет, зачем неприятности приваживать? Рассказывать свою беду доктору стала, запинаясь и нервничая, неудобно как-то, — вроде чужой человек, а так потом разошлась, как прежде в поездах при Советах было: сядешь в купе — яйца крутые, курочка, помидорчики, за жизнь до донышка, про все, а потом поезд пришел, вышел из купе, и все, абонент недоступен. Полтора часа монолога горячего, с отступлениями и эпизодами, все сказала, даже больше, чем все. Доктор глаза подняла и молвить стала: «Дело ваше ясное, история типичная, сначала делаем, потом думаем. Ну зачем в баню ехать было надо, что, не ясно, что в бане мужики делают? Конечно, обидно, но ехать было не надо, отбрить подругу пьяную, что все знала: у нас договор такой, раздельная половая жизнь, передовые отношения, нет, сами лезем в ловушку, а потом назад дороги якобы нет, стыдно, люди уже все знают, кости моют, смеются, все так живут, чего горячиться? Что мужиков сейчас нет, так это пройдет, мужика своего домой верни, и он сразу всех опять приведет, как мухи на говно слетятся, отбоя не будет. Как простить ему? Да никак, не прощай, живи, другим давай. Не прощай, если болеет еще». Вышла царевна от доктора, заплатила с бонусом и почувствовала — легче стало, машина черная остановилась, мужик в машину зовет, с виду нормальный, не маньяк, улыбается хорошо, напомаженный вкусно. Села, пусть будет что будет, поели вкусно, выпили крепко, он гладил руку, в глаза смотрел, в «Марриотте» очнулась, тепло, уютно, мужик сильный, негрубый, разошлись без ля-ля всякого. Утром муж позвонил, сперва про детей, потом скучаю, прости, устал, больше не повторится. Приехал через полчаса, худой, неприбранный, поел все: и суп, и котлеты, и спать лег от нервного напряжения. Тихо в доме, все довольны, терпение и никаких лишних движений. Да здравствуют психоаналитики — попы наших дней!
Переходящее
знамя
М альчик из Тамбова в 65-м году приехал по-
ступать в Москву, он дул в валторну, инст-
румент изящный, в разрезе напоминающий женские половые органы. Он был хорош собой — златокудрый фавн с есенинскими глазами, — его родители были почтенные люди: папа — начальник РОВД, мама — врач-педиатр. Сына отдали на музыку, как водилось в то время. Он подавал надежды и оправдал их, поступив в Московскую консерваторию, без блата пройдя конкурс и обаяв женскую часть приемной комиссии, особенно забрало женщину по истории музыки, сорокапятилетнюю профессоршу, еще совсем нестарую, жившую с дочерью от первого брака в Малом Кисловском переулке рядом с консерваторией. Мальчик в общежитии жить не хотел: грязно и холодно, и добрая профессорша договорилась с соседкой из третьей квартиры, где мальчик стал жить в домашних условиях. По правилами музыкальных заведений патронирование учеников было нормой, педагоги всегда видели в учениках больше чем студентов, а многие жили даже в семьях педагогов на правах детей. Наш случай был несколько другим. Женщина-профессор включилась в жизнь юноши с неистовостью и подлинной страстью, мальчик был очень милым, воспитанным, хорошо ел, еще лучше улыбался, гулял с собакой патронессы, выносил мусор, делал мужскую работу в женском жилище и совершенно не интересовался жизнью студенческой молодежи, не пил с ними вина, не рассуждал до хрипоты о пьесах Губайдуллиной и невероятных пассажах Гидона Крамера, он относился к своей валторне как к инструменту столяра, она была для него как рубанок или бензопила для лесоруба. Легкие у него были хорошие, губы чуткие, ему удавалось извлекать из нее все, что хотели педагоги и все остальные. Он учился по воле родителей, он тайно знал, что дудеть он будет в жизни в свою дудку, и уж точно не под чужую. В нем был талант совсем не музыкальный, он был по природе торгашом, торговать было его страстью, предметы торга не имели значения. Там, где возникал материальный интерес, и была его стихия. Ж.П. (женщина-профессор) привечала его, дарила ему вещи, водила его на выставки, в дома известных людей, гордилась им, как дорогой сердцу игрушкой, и играла с ним в игры на грани фола, ее будоражила его молодость, она желала его как последнюю страсть. Он легко поддался на ее уловки, и все случилось зимним вечером естественно и ослепительно, мальчик поразил ее своей интуицией и неукротимой силой. Все ее перманентные партнеры — доценты и музыкальные критики, — хорошо знавшие природу любви и историю вопроса, в практике были нелепы и слабоваты, она хотела бури и получила ее как Государственную премию. Дочку отдали на пятидневку в сад, и мама с новым сыном стала жить открыто под негодующие вопли соседей и ученого совета. Ж.П. вызвали к ректору, она пришла решительная и благоухающая, ответила на все вопросы, отмела доводы моралистов. Она держалась уверенно, членом партии она не была, имела дядю в Совмине, и от нее отстали, а вскоре перестали даже судачить, просто люто завидовали женскому счастью отдельно взятой женщины. Мальчик повзрослел, заматерел, отпустил бороду, как купец Третьяков, стал ходить основательно и медленно, розовые щеки под бородой пропали, и он стал визуально старше. Ж.П., наоборот, летала пчелой, взбодрилась и явно помолодела. Дочь, в выходные приехав домой, играла с папой-сыном и была счастлива. Закончив учебу, он получил место в аспирантуре, его воткнули в оркестр Гостелерадио, где он играл вторую валторну, а в антрактах в домино в паре с третьим тромбоном. Стал выезжать за рубеж, тут его талант бизнесмена раскрылся в полном объеме, лучше его никто не мог купить, а также продать, он знал весь механизм товарообмена и нажил неплохие деньги. Каждый год он позволял себе покупать новые «Жигули», всегда одного цвета, чтобы не вызывать классовой ненависти у окружающих. Ж.П. лезла вон из кожи, чтобы сохранить свое лицо и тело, но время неумолимо. Дочь от первого брака из ребенка превратилась во взрослую барышню, тоже совершила мамин трюк, забеременела от однокурсника, аборт делать было поздно, и в доме появилась третья женщина, а мужчина до сих пор был один. Внучка поставила точку в бабушкиной погоне за четвертой молодостью, и она сдалась. Села на свою задницу и стала воспитывать внучку. М.Т. жил с ними, кормил весь дом, возил их на дачу, ну, в общем, был один в трех лицах: папы, мужа и дедушки. В лице его они видели Отца и Сына и Святого духа. Падчерица оплакала свою любовь к идиоту однокурснику, огляделась по сторонам и увидела, что счастье ходит рядом, и не только ходит, но и спит, ест и даже посматривает на нее дурным глазом, забыв, как качал ее на коленях в детстве золотом. Расстановка сил была такая — ему было 37 лет, бабушке 65, падчерице 25. Дочка заперлась с мамой в спальне и сказала, что счастья нет, что она повесится или спрыгнет с крыши, все кругом твари и недоноски. Бабушка все поняла, заплакала и переехала в детскую, где сопела внучка. Вечером, гуляя по инерции с мальчиком-мужем и собакой, кокер-спаниелем, похожим на ее любимого детеныша, которого она вырастила для себя и вот теперь должна была отдать, чтобы дом не рухнул и не раздавил их всех, она долго не могла начать этот жуткий разговор, но, собравшись с силами, сказала ему, что она боится за дочь и не будет возражать, если он поможет ей пережить стресс в его постели (сказать в «их постели» она не смогла, не сумела). М.Т. похлопал глазами, сказал: «Ну что ж, будем спасать». Спасать он начал ее в ту же ночь, под сдавленные стоны бабушки-жены и сопение внучки. Все как-то наладилось, ничего явно не изменилось, только в композиции одна часть поменялась на другую, и все. В 91-м году после всех дел он влез в бизнес с подачи дяди из Совмина — последний подарок бабушки любимому, — отселил бабушку с внучкой на дачу — ребенку нужен воздух, а ему бабушка мешала радоваться жизни с новым поколением. Новая жена (естественно, гражданская), подготовленная матерью с малых лет служить мужчине верой и правдой, была незаметна и внимательна. М.Т. много работал, дома бывал редко, но жену не обижал, денег давал много, чужим ребенком не попрекал, внучку качал на коленях, как маму, и баловал, как принцессу. Приближался Миллениум. Переход в третье тысячелетие в этой семье ознаменовался переменами глобальными. Внучке незаметно стало двадцать, мама от хорошей жизни заболела раком молочной железы, ее ждала операция и инвалидность по женской части. В ночь с 31-го на 1-е вся семья сидела в загородном доме за огромным столом в мерцающем свете свечей и сверкании столового серебра. Тихо звучала музыка, в доме было тепло и пахло елью. Во главе стола сидел венец творенья — М.Т., крупный мужчина с остатками золотых кудрей, с пивным пузом, купающийся в собственном соку, как астраханский балык вместе с тамбовским окороком. Ему еще не было шестидесяти, он был в полной силе. Напротив него сидели женщины, его женщины, которых он перемолол на своей мельнице, отправив их на заслуженный отдых и не выбросил на улицу, он был добр и помнил хорошее, он любил их, как умел, они любили его, понимая, что обречены потерять его как мужчину каждая в свое время. Он одарил всем сестрам по серьгам и конвертам, выпил за свою семью в трех поколениях, погладил вторую жену, пощекотал бабушку и церемонно поцеловал ручку внучке. Старшее и среднее поколение переглянулись, все поняли. Выйдя из гостиной перед тем, как разойтись в свои комнаты, бабушка сказала дочке: «Наше переходящее знамя». Внучка поехала с дедушкой в «Гостиный двор».
Счастья
не бывает
много!
(Инструкция, как из женщины
сделать ****ь,
а из мужчины предателя)

С емья С.С. была стабильно успешна. Денег хва-
тало на все: на отдых, на школу дочке. Денег
было много, их не считали; деньги лежали в пиджаке С.С. — банки он не признавал, сам в них работал. Если они заканчивались, в пиджак падала очередная «котлета», и так, казалось, будет всегда. Когда все время хорошо, есть опасение, что может быть иначе. Мысли эти нужно гнать сраной метлой и не привлекать беду. Поздно ночью С.С. возвращался из казино — он ездил ночью один без водителя по старой советской привычке, не мог терпеть, когда его ждет человек у стен кабаков и других мест, — стыдно как-то и капитализм здесь ни при чем. Выйдя из такси, он, покачиваясь, шел в свою арку с ключом в руке. Окрик «Стоять! Руки за голову!» хлестнул как выстрел. С.С., не останавливаясь, двинулся дальше, не понимая, что это относится к нему. Паспорт у него был с собой, он был спокоен. Топот ног и звук передернутого «АКМ» остановили его. Подбежали два сержанта-мордоворота, и один сразу ударил его черной палкой по хребту, спину обожгла острая боль. «Вы чего? Охуели?» — успел сказать С.С. и упал от второго удара на колени. Следующая команда была «лежать». Лежать на асфальте мордой в лужу было неудобно и противно. Наручники ловко щелкнули на руках, и руки занемели. Его подняли за волосы и поставили к стене, как в «Криминальных новостях»: ноги врозь, мордой в стенку. «Вы что, пацаны, рамсы попутали», — промычал С.С., вспомнив фразу из боевика. Сержанты в кино не ходили и ебнули ему по почкам. С.С. охнул и упал. Пролистав паспорт и увидев прописку, они пошарили в карманах, забрали телефон, денег на сумму 500$ и ключи от квартиры. «****ец», — подумал С.С. и не ошибся. Защитники общественного порядка засунули его в машину без предрассудков, и С.С. сильно ударился лбом о верхнюю часть двери. В голове зазвенело — как будто колокол ударил на Пасху. В отделении его бросили в «обезьянник», где воняло всем, что С.С. ненавидел. Люди рядом сидели под стать запаху, наручники, слава Богу, сняли. Хотелось курить страшно, но сигарет не было, а просить было не у кого. Лихорадочно кружилось в голове, что делать, как выходить из ситуации. Мыслей здравых не было, легкий паралич сознания не проходил. С.С. решил действовать.
«Дайте позвонить домой», — сказал он дежурному, ответа не последовало, абонент был недоступен. Он читал газету «Жизнь» и курил сигареты С.С. С.С. повторил просьбу громче, ответа не было. После третьего обращения к клетке подошел сержант и через решетку ебнул С.С. в лоб ключами. Кровь залила лицо и он, довольный, захохотал. С.С. сел на место и понял, что дела его более чем херовые. Он всегда верил, что в состоянии любому объяснить и убедить, но, увы, здесь это не сработало. Он был раздавлен и потерян. Часа через два захотелось смертельно ссать, но спрашивать этих ребят было бессмысленно. Он задавил в себе все желания, но ссать продолжалось хотеть нестерпимо. Бомж рядом сжалился над ним и за 50 рублей, оставшихся в кармане, дал банку из-под пива, и С.С., стыдясь, поссал в углу на виду у всех. Услышав в забытье свою фамилию, он встал и подошел к двери клетки. Его вывели, надели наручники и привели в комнату на втором этаже, где сидел майор, гладкий и уверенный в себе негодяй, рожденный мучить людей и знающий в этом толк. В углу комнаты стояла камера «Криминальных новостей», готовая к записи. Листая паспорт С.С., майор посмотрел на него пристально и сказал неожиданно: «Ну здравствуй, Гиви, побегал и хватит!» С.С. оглянулся и понял, что Гиви — это он, но спорить не стал: практику выжидания выбрал наш герой. Оператор включил камеру и бодрым голосом начал говорить в микрофон, что сегодня задержан авторитет Гиви, разыскиваемый Интерполом за ряд преступлений на территории сопредельных стран, член ОПГ «Кавказ», скрывался в Кадорском ущелье, агент «Якудзы» и консультант «Коза ностры». С.С. слушал это и охуевал, думая, что это дурной розыгрыш друзей-олигархов. Но пахло здесь совсем другим. Потом слово перед камерой взял майор, он был собран и цедил слова с достоинством и уверенностью. Он сказал, что сегодня в результате операции «Захват» арестован преступный авторитет Гиви, находящийся в федеральном розыске уже ряд лет, и в результате титанических усилий его подразделения он был захвачен и вскоре будет экстрадирован в Кению, где совершил ряд преступлений с нечеловеческой жестокостью. Далее корреспондент обратился к С.С.
С.С. собрался с силами и сказал, кто он, что это недоразумение, потребовал адвоката и возможности позвонить домой. Съемочная группа и майор засмеялись и выключили камеру. «Ты можешь хранить молчание», — пошутил майор, разливая по стаканам виски. «Люблю «Блэк Лейбл»», — сказал майор и закусил виски огурцом с дачи в Пахре. Не принимая в расчет присутствия С.С., они обсуждали, какой хороший сюжет получился, и тележурналист отдал майору сто долларов, на которые они поспорили, что у них будет сюжет лучше, чем у Спилберга. «Спилберг» из «Криминальных новостей» тоже был доволен. Поставить этот бред в «Новости» было нельзя, но передать его немцам за 500 у.е. или японцам было можно, чистый навар — 400 у.е., да и с майором развлеклись нехило.
«Я хочу позвонить домой», — сказал С.С., и на удивление майор дал ему телефон и одну минуту. С.С. набрал домашний и выпалил жене без подготовки, что он находится в нашем ОВД. «Приходи, возьми деньги и позвони Саше!». C.C. отвели в обезьянник и забыли о нем, как об отыгранной карте, — он сыграл свою роль в их шоу и был уже не нужен.
Жена пришла через двадцать минут. Увидев его, она ужаснулась, но дежурный не дал ей подойти и отправил к майору. Майор принял ее ласково, объяснил, что ее муж, пьяный, оскорбил сотрудников при исполнении, ударил одного из них, и вот он здесь, и его ждет скорый суд и казнь. Жена собралась с духом и спросила, что делать и как решать вопрос, стала рыться в сумке, неловко доставая штуку. Положила ее на стол майору, майор мягко ответил, что взяток не берет и все должно быть по закону.
Подтянулся Саша, старый товарищ, опытный человек, умеющий нормально решать вопросы с разными людьми. Дежурный разговаривал с ним вежливо, разрешил подойти к клетке. С.С. обрадовался и сказал ему одно слово: «Спаси!» Саша стал пробивать обстановку, вышел во двор, сделал ряд звонков. Дежурный начал последовательно отвечать своим начальникам: «Да, у нас, хулиганил, напал на сотрудников, да, все задокументировано».
От округа звонки пошли в главк, из главка — в министерство. Они перезванивали Саше и говорили, что сейчас всех выебем, все порешаем завтра, сегодня — ночь, чего горячиться. В кабинете майора начался второй акт шоу. Майор пригласил жену в кабинет, стал расспрашивать, что и как, как жизнь, круг интересов, какая модель «Картье» у нее часы, сумка «Луи Вуиттон» — фуфло или нет, какая у нее машина — пятерка «БМВ», у него «брабус», где отдыхали в этом году — Турция, Риксос — ничего, он был в Текирове — хуже, и т.д. Жена нервничала, ребенок дома один, здесь тоже *** знает что, майор явно на что-то намекал, но понять было невозможно, да и мозги не работали. Деньги не берет, светские разговоры, что делать? Что делать, стало ясно через минуту. Майор резко подошел, взял ее за лицо своей лапой и стал тянуть вниз, в район брюк. Второй рукой он расстегивал брюки и достал болт, воняющий так, что блевать хотелось только от его вида. Мыться, видно, он не любил. Он молча задвинул свой болт и сказал одну фразу: «Выйдет сразу». Через минуту он заохал и задрожал, оттолкнул ее лицо и пошел в туалет отмыться от всего этого. Состояние жены было ужасным. Вся жизнь, все радости, вся борьба за свое я, «муж», ребенок, дом, детство, сомнения — все закончилось на коленях в кабинете майора с его ядовитой спермой на языке, щеках — везде, яд залил все. Ее вырвало, он пришел и сказал: «Ты чего, сука, гадишь в служебном помещении? Убирай, тварь!» Она поплелась в туалет, нашла ведро, тряпки не было, набрала воды, вернулась в кабинет, сняла свою куртку «Дольче и Габано», собрала блевотину, на коленях ползая по кабинету. После влажной уборки она стала напротив стола и ждала приговора. Майор был человек слова, он позвонил вниз, услышал доклад дежурного, что звонили хуева туча начальников, что будет большой шухер. Майор сказал себе, что все они отсосут у него, документы в порядке. «Приведи этого гондона ко мне», — потребовал майор. Сержант привел «гондона», он увидел жену, все понял, выслушал лекцию майора о том, что органы работают ради их блага, чтобы они не ****ели где попало, ему ничего не будет, он делает им одолжение как интеллигентным людям, сам такой же, а своих мы не трогаем, хотя надо бы, чтобы не борзели.
Майор дал визитку с цветной фотографией с двуглавым орлом и слоганом поперек «Решаю вопросы!» и отпустил домой с миром. Саша, которому только что позвонил генерал из главка, сказал, что все порешал, обещал приехать на Николину гору к Саше на дачу и попариться, как всегда. Саша был счастлив, машина работала, все можно порешать, если хочешь. Обнялись, вышли на улицу, доехали до дома. Саша уехал, гробовая тишина стояла в доме. Дочь, слава Богу, не проснулась. Как жить дальше, никто не знал!
С.С. выпил литр, не пьянел, строил планы, как убить майора. Он убил его уже раз пятьсот по-всякому, жена плакала не переставая, сидя в ванне уже четыре часа, скребя свое тело до крови. Болт майора торчал, как кол, во всех местах. Утром С.С. уехал на квартиру друга, водитель завез ящик водки, три блока сигарет и чаю. Он не выходил из дома неделю, пил, спал и разрабатывал сценарии. Жена автоматически жила, деньги кончились, С.С. на звонки не отвечал, а через неделю позвонил и сказал, что ему плохо. Жена приехала, положила мужа в больницу, пошла в ломбард, получила за свои цацки, которыми она гордилась, 6 тыс. у.е., заплатила за больницу, за школу, и денег не стало совсем.
С.С. из частной больницы попал в «дурку» со стрессом, никого не узнавал, состарился, стал похож на больную собаку и все писал в Генпрокуратуру, писал в ОБСЕ, в Страсбург, требуя справедливости. Обратный адрес «дурки» шанс услышать его не давал. Знакомые по разу дали денег, потом перестали звонить, на звонки не отвечали, жена перестала ходить к подругам — их это нервировало, мешало получать удовольствие от жизни. Машину пришлось продать, водителя и домработницу уволить, в конце пошли шубы и вещи прошлого года — на них продержались еще три месяца. Пришел день, когда жена поняла, что надо идти на работу. Никто из друзей не помог, не было вакансий. Женщину в «Гуччи» и «Армани» на работу никто не брал, а другой одежды у нее не было, пришлось идти в ларек в соседнем районе к Ахмаду. Он пожалел красивую женщину! Она таскала ящики, взвешивала, отмеривала, получала двести и нетоварные овощи, ездила по субботам в «дурку» к мужу, он ее не узнавал, злился. Иногда приходила дочка, он радовался. Она не жаловалась, говорила, что дядя Ахмад хороший, жалеет маму, но как-то плохо смотрит на нее и щипает.
Все наладилось! Вот так развлечение одних и тяга к искусству самореализующихся людей приводят к краху других. Майор стал полковником, а друг его руководит телестудией «Правопорядок».
Девять сталинских
ударов или Процесс
пошел
С. С. пребывал в состоянии серой непрог-
лядной тоски. Маша ушла от него в
другую жизнь, места в ней С.С. не было, начинать все заново не было сил, переступить через себя, сделать крутой поворот он не смог, жил и не жил одновременно. Навалились болячки, близкие заставили лечь в элитную больницу для обследования, первую в жизни. Больница была большой, богатой, с огромным парком и персоналом, получающим копейки и работающим соответственно. С.С. с удивлением познавал мир больных, где люди борются за жизнь с маниакальным упорством. Когда он жил в мире здоровых, он не ценил и не радовался, что по утрам из неприятных ощущений есть разве что синдром похмелья, который легко лечится двумя-тремя рюмками и борщом. Досуг в больнице был немудреным. С утра процедуры, потом газеты и гуляние по дорожкам парка, где рядом выгуливали себя ветераны советской номенклатуры. Старые, больные, никому не нужные, они, умирая, цеплялись за жизнь вопреки действиям медперсонала, которому до зубовного скрежета надоели эти старики: толку от них никакого, а мороки много. Так они боролись друг с другом, старая советская школа побеждала. С.С. наблюдал за всем этим с любопытством и прогнозировал свою будущую жизнь между капельницами и приемом медикаментов. Позвонил товарищ с воли и попросил подъехать в ресторан, поговорить и отвлечься. С.С. решил отвлечься и через пять минут стоял у проходной клиники, готовый к жизни в мире здоровых, но не тут-то было. Бдительная охрана остановила пациента, указав ему, что выход за периметр невозможен без разрешения администрации. С.С. слегка опешил: он никак не мог понять, как за свои деньги какие-то люди в форме, напоминающей форму полевой жандармерии времен Отечественной войны, не выпускают его, ограничивают его свободу передвижения. Охрана мягко объяснила ему, что выйти за периметр он не может, вдруг он умрет за забором больницы? С.С. резонно спросил у них, не перепутал ли он адрес. Может быть, это СИЗО и он не знает о переменах профиля данного учреждения? Ему корректно было указано, что не надо умничать, что лет эдак двадцать назад эти молодцы, служившие в системе исполнения наказаний, показали ему на его место на параше, но сейчас другие времена, пусть отойдет от периметра, а то будет хуже. С.С. вдохнул свежего воздуха и сказал, что он частный пациент и заплатил за десять дней стоимость «Жигулей», на что получил резонный ответ, что их охрану не купишь, а откуда у него деньги, тоже большой вопрос, и ответ на него скоро будет получен трудовым народом, что раньше такое говно, как он, на пушечный выстрел не подпускали к такой больнице. Пришлось отступить, вызвав водителя. С.С. за сто рублей выехал из проходной на встречу с товарищем, рассказал ему свои злоключения, товарищ смеялся, говорил. «Правильно вас дрючат, нас не купишь, встаньте в строй и не высовывайтесь». Через пару часов С.С. вернулся в клинику, где ворота были прикрыты, въехать на машине не разрешили, поздно, а пешком С.С. не впускали тоже, затеяв дознание, каким образом он покинул объект (режимный, между прочим). С.С. спросил седого начальника охраны: может ли он вернуться в палату для продолжения лечения? Ответ был однозначен: «Нет». С.С. не поверил своим ушам и пошел по дорожке к корпусу. «Стоять» — и топот ног двух вертухаев остановил его, он приготовился к захвату, но они только перекрыли ему проход. С.С. в замешательстве не знал, что делать, стал думать, как выйти из этого идиотизма. Он повернул к воротам и решил ехать домой, а утром приехать и разобраться с этой бандой. Ворота оказались закрыты. Его оттеснили к будке охраны и вытеснили в комнату, где сидел начальник охраны, готовый к дознанию второй степени. Куда прорывались? С какой целью? Что у вас под курткой? Под курткой у С.С. висел прибор, меряющий давление целые сутки, в нем был еще таймер, он тикал, это вызвало подозрение: не пояс ли это шахида? Сверив рожу С.С. с оперативными данными в компьютере с разыскиваемыми террористами, он облегченно вздохнул: слава Богу, не террорист, но факт несанкционированного проникновения за периметр налицо. Он звонил в отделение, где лежал С.С., там не отвечали, потом дежурный по клинике, заметил, что судьба С.С. в его руках. С.С. стал бить на жалость, говорить, что ему плохо, подскочило давление, это было видно на приборе, начальник охраны не поверил приборам и сказал, если ему плохо, пусть С.С. вызовет городскую «скорую помощь» и пусть его везут в районную больницу, там его лечат, а если он будет хулиганить, то посадят в отделение, где его знакомые вылечат его за пару часов, и он попадет из терапии в хирургию, предположительно в травму. С.С. стал звонить знакомому в Администрацию Президента, чтобы остановить это безумие, телефон не отвечал, переговоры о его судьбе шли уже на уровне главного врача. Он слышал отрывки переговоров: «проникновение», «сопротивление сотрудникам», «неподчинение», «завтра выписывается», «надо принять меры» и т.д. Через десять минут гордо и церемонно начальник охраны громогласно объявил приговор: ему разрешают вернуться в палату, учитывая, что завтра он выписывается, это плод его гуманных действий и доброй воли. Охрана разомкнула оцепление, С.С. поплелся к себе в корпус, отступив на безопасное расстояние, он крикнул в адрес гуманистов в белых халатах, кто они на самом деле. Двое из них дернулись отомстить, но начальник сказал, не надо трогать это, сам сдохнет от их качественного лечения. Вернувшись в палату, С.С. закрыл дверь на ключ, на всякий случай, вдруг они передумают и устроят показательное лечение с применением аминазина или галоперидола, он решил больше не принимать здесь никаких препаратов, боялся. Вечер был испорчен, у него была назначена встреча с медсестрой их отделения после отбоя для праздника души и тела. Медсестра была слегка коррумпирована в прошлое дежурство, и вечер предполагал быть томным. В данном отделении на фоне сплошных инсультов и инфарктов он был абсолютным секс-символом, он сам передвигался на своих ногах, а это было явным преимуществом. После борьбы за место в своей палате свидание с медсестрой померкло, он решил встречу отменить по причинам очевидным. Она могла быть агентом, войти к нему в доверие и обольщением заставить принять нечто, которое к утру сделает его дураком в прямом смысле. Неудовлетворенный и злой, С.С. посмотрел новости, где выступал министр по здравоохранению, который похвалил данную клинику за хорошие результаты по оздоровлению масс. С.С., находясь внутри системы здравоохранения, не поверил, но интерактива не было, они говорили, что это прямой эфир, а когда С.С. набрал номер студии, чтобы развеять сомнения общественности, ему ответили, что министр уже уехал и выступает на прямом эфире в другой студии, вещающей эту туфту на «Орбиту». Оплеванный, С.С. заснул, и ему вместо сна о медсестре так и не обласканной, приснился жуткий сон, где он лежал в сосуде, замороженный для клинических испытаний группой местного подполья из доблестной охраны и пролетарских слоев медперсонала. Они заморозили его во сне для последующего процесса над гидрой капитализма, который, они надеялись, будет не позднее 2010 года. У них уже была не одна сотня таких врагов народа, глубокая заморозка давала их энергии ощущение дополнительной силы, а будущим осужденным тренировку для следующих лет в морозной Сибири. Их подпольная сеть партии реставраторов хорошей жизни набирала мощь. На последнем съезде в городе Иваново был даже наблюдатель от власти, он одобрительно кивал, не подавая виду, что поддерживает. С.С. понял, что процесс уже не за горами, представил себя в клетке, в которой их возят по Москве, и подумал: сон этот надо кончать. Он кончил, стало тепло, в палате было тихо, по телевизору говорили об инвестиционной привлекательности страны, и лицо человека, говорившего этого, было до боли похоже на человека из сна, присутствовавшего на съезде подпольной партии. Сон исчез, а вместе с ним исчез пациент, который вылечился от всего моментально.
Дедушка
и девушка
П рофессор-океанолог семидесяти лет жил в
третьем тысячелетии в режиме второго. В
свой институт ходил редко, студентами, которых в его лаборатории осталось двое, руководил из дома. Тему его о природных катаклизмах в океанских глубинах закрыли еще в 93-м, но лабораторию не закрывали, ждали смерти ученого. Умирать он не собирался, наоборот, чувствовал, что его знания о стихиях будут востребованы в родной стране, а пока он работал на США, где цунами превратились для Америки в национальное бедствие, его там уважали, он получил грант и материально чувствовал себя неплохо. Жил он скромно, новыми пороками не страдал, да и из старых у него был один: он писал песни без слуха и голоса, пел их на вечерах в кругу своих коллег и был местной знаменитостью. Вина он не пил. Похоронив жену десять лет назад, он перестал искать новые приключения на женской территории. Его все устраивало, он жил в гармонии со временем и собой и не реагировал на перемены в жизни страны, он любил океан, и он был его единственной любовью. Иногда он ездил на дачу в Рузу, где в старом домике ему нравилось спать и думать о страстях океанической пучины. Он садился в свою «Волгу» с оленем на капоте и ехал на дачу.
В тот день моросил холодный дождь, он ехал аккуратно, предвкушая удовольствие от растопленной печки. На выезде из города на обочине стояла девушка в очень короткой юбке, накрашенная ярко, не по погоде. Профессор никогда не подвозил попутчиков, он не любил чужих в машине, но сегодня он нарушил установленный годами порядок и пожалел бедную девушку, мерзнувшую на обочине. Он плавно подъехал и жестом предложил девушке садиться. Она открыла дверь и быстро сказала: «Минет, двести», сразу скинув полтинник ветерану отечественной науки. Профессор, не поняв про деньги — он их брать не собирался, — решил уточнить: «Это до Звенигорода или после?» Девушка с раздражением захлопнула дверь. Профессор сидел в машине ошеломленный, он наконец понял, что делает эта девушка на старой Смоленской дороге — песню про столбы на ней они пели с друзьями на своих сборищах у костра. Он поехал дальше и пришел в себя через десять километров, девушка у дороги дала ему тему для новой песни, о том, что океан людей страшнее, и стихия в нем убивает ежечасно по одному, незаметно для Сн-эн-эн, и эта новость никогда не попадет на ленты информагентств. Он понял, что изучал не те стихии.
О вреде
обучения
вынужденно сидел дома. Жена с ребенком уехала отдыхать и поручила ему проследить за циклевкой полов. Он подчинился, и у него образовался тайм-аут на двое суток. Присутствие чужих людей дома раздражало, но С.С. подготовился к двухдневному заточению дома основательно. Он решил за эти дни подтянуть свой технический уровень, то есть освоить мобильный телефон, ноутбук и другие периферийные устройства.
Первое, что он успешно познал, была телефонная книга. Он внес «любимые» номер, потом пришла очередь SMS жене в три строки с содержанием, где из нормативных слов были только предлоги, соединительные слова и знаки препинания. Освоив эти вещи, он не стал счастливее, наоборот, он понял, что надо двигаться дальше, и вышел в Сеть, совершив прыжок из реальной скверны в пленительную виртуальность, где «Яндекс знает все...» Первым делом он прочитал о себе, потом о знакомых, порадовался, что о них были гадости в «Компромат.ру, и двинулся дальше. Погулял по музею «Прадо». Фотографии в цифре были лучше, чем написанные Веласкесом полотна. Он понял, что поздно поглощать культуру в таких количествах, можно отравиться. Щелкнув мышкой — и вот он уже на сайте «Знакомства для взрослых». Первой анкетой оказалась анкета мальчика из Нальчика, который искал партнера для игры «Контстрайк», следующая была шестидесятилетней госпожи из Сызрани, предлагавшей «Золотой дождь» и фистинг. С.С. ужаснулся уровнем пошлости у землян и вышел из Сети. Он включил радиоприемник, где сразу услышал песню мужчины, переодевающегося в женщину, с именем в рифму слову «вонючка». Оно пело, что все будет хорошо, и поэтому С.С. стало плохо. Потом он по привычке послушал радиостанции «Свобода» и «Голос Америки» — голоса своих СМИ, включая электронные, он слышать уже не мог, их бодрость внушала одно желание — немедленно повеситься или сделать харакири в режиме он-лайн.
Радиообмен был недолгим. Новости извне укрепили С.С. в мысли, что он сделал правильный выбор, — надо сидеть дома, а то ненароком можно попасть в какую-нибудь историю, уж точно не во Всемирную. Попался гламурный журнал на столике у жены, где он прочитал советы женщинам, как сохранить цвет лица с помощью инъекции мочи кузнечика и растертой в суспензию роговицы енота. Представить слепого енота С.С. не смог и пошел на кухню выпить водки. Водка согрела, появились новые картинки в голове; диалог-монолог с одним исполнителем, который на два голоса обсуждал в голове С.С., как жить дальше, закончился множеством новых вопросов.
С.С. вернулся к столу, включил ноутбук и решил позвонить знакомой женщине-спасителю, которая иногда помогала ему переживать пиковые нагрузки в мозге и нижнем отделе жизненно важного органа. Он позвонил, хотел позвать в ресторан с продолжением, она должна была ехать издалека, часа полтора, решили пообщаться в чате. Он сообщил ей свои больные вопросы, она утешила, хотелось обнять, она предложила посмотреть на нее через WEB-камеру, она ему все показала, он обслуживался в режиме он-лайн. Любовь в удаленном доступе радости не принесла. Радовало, что ехать не пришлось за этим через весь город, да и денег потратить пришлось бы немало. Захотелось досуга. На сайте «Азартные игры» он нашел свое, выиграл много виртуальных денег, два раза выпал джекпот и выскочил баннер «Вы выиграли в Северном полушарии». Он еще немного поиграл сам с собой в бильярд и победил сам себя с оглушительным счетом. Снова вошел в чат «Поговорим о наболевшем», где час разговаривал с женщиной, которая разместила вместо себя фотографию, смоделированную из лица Моники Белуччи, груди Памелы Андерсон и ног Наоми Кэмпбелл. С.С. тоже не сплоховал. Взял лицо Аль Пачино, бородавку Де Ниро, а тело с сайта «Звезды бодибилдинга». Ник у него тоже был ничего — Тополь пирамидальный. Они поговорили с виртуальной Джен Эйр о всякой чепухе и договорились съездить вместе на остров Лесбос на семинар по поэзии Сафо, где С.С. обещал вылечить собеседницу от лесбийских кошмаров. Днем абонент работал в мебельном магазине в секции «Стулья», в чем признался в конце и оставил мобильный телефон для контактов. С.С. был воинствующий натурал, и произошедшее его оскорбило. Время было позднее, С.С. выключил ноутбук и лег спать, ослепленный монитором и мыслями о несовершенстве мироздания. С.С. провалился в сон, как в омут, тут и кино подоспело в стиле арт-хаус. Вот С.С. в первых кадрах Зигрифдом летает возле озера и таскает балетных девушек на себе с удовольствием. Потом сюжет пошел покруче: дом пустой, семья ушла от него за ненадобностью, питание по телефону заказывать стал. Невкусно, зато никуда ходить не надо. Вот уже ножки отвалились, с девушками встречаться тоже перестал, зачем? В чате все происходит. В графическом планшете тело есть, красивое такое, гладкое, не болит нигде, а из жизни ушло за отсутствием функционирования. Дрочить перестал, руки свободны, одного пальца хватает, чтобы мышкой щелкать. Щелкаешь мышкой — придет кошка или другой зверек, приласкаешь его одной рукой и все, связь с природой осуществилась. Потом программу прислали из военного ведомства, товарищ близкий в НИИ работал, скачал и бросил по мылу. Теперь и палец не нужен, голосовое управление ноутбуком. Лежит себе С.С. колобком на подушке и слюни пускает, все лишнее, как гений, отсек, а форма шара — совершеннее нет, катись куда хочешь.
К утру наступила развязка, сразу пришли лиса и волк и стали предъявы бросать: дескать, тысячи должен, съедим тебя. Страх обуял С.С., увернулся от зверей и под кровать закатился. Лежит себе в пыли, ноутбук зовет, чтобы в МЧС и МВД сообщить, что демоны напали, но матрас гребаный искажение дает, сообщает: «Голос неопознаваем». Страшно стало С.С., дернул зубами шнуры блока питания и проснулся. Ощупал себя — слава Богу, ручки-ножки есть, пот вытер, сплюнул четырехкратно и сказал заклинание бабушкино: «Куда ночь, туда сон!» Только на столе золотые волоски от хвоста лисьего остались. Глаза открыл, день белый на дворе. Встал С.С. с постели влажной, ноутбук взял, прочую периферию, да и в окно выбросил на ракушку соседскую, из Сети вынырнул, осетром себя почувствовал, полным икры. Скоро весна, на нерест пойдем, икру метать будем в чистой воде.
Женщина-ветер,
или Ненаглядное
пособие
И. была женщиной яркой, знающей себе цену
и совершенно несчастной. Сегодня ей почти
50, ее лицо и тело еще влекут достаточно охотников до спелой вишни, но сдать себя в лизинг без любви придуманной и прочитанной сил уже нет. Страшно неловко оказаться в объятиях чужого человека, который не помнит и не знает ее — вдруг он увидит сегодняшним своим взглядом искусную подтяжку кожи, легкую дряблость груди, вызывающую еще совсем недавно слюноотделение у всего стада, не увидит того, чем гордилась, глядя в зеркало, еще совсем недавно. Молодость давала эту гладкость и шелковистость бесплатно, цену этому понять можно только тогда, когда это уходит. Усилия по сохранению былой прелести настолько масштабны, что результат не может радовать так, как первый сладкий вздох после оргазма, который теперь случается так редко и поэтому безумно желанен. Есть все, все свидетельства успеха: деньги, состоявшаяся карьера, нет человека, который может оценить сделанное титаническим трудом, неукротимой волей, страстным желанием доказать себе и всем, что ты смогла все пройти, вынести и победить. Муж сошел с дистанции лет двадцать назад, выпорхнул из однокомнатной возле Битцевского парка, где стоял продавленный диван, из семейных драгоценностей — сервиз «Мадонна» и набор стаканов для коктейлей из чешского стекла с машинками, в ванной каждый вечер сушились бережно постиранные в «Лоске» трусики «Неделька», теперь остались одни — «Среда», уже штопанные, но еще приемлемые. Первый муж появился двадцать лет назад. Любви с ним большой не было: несколько жарких ночей на турбазе в Туапсе, песни у костра, разъезд по домам, он — в Москву, она — в свой Кишинев, вялая переписка с рассказами и воспоминаниями. Мама-стоматолог, заслушав отчет любимого сына, решила, что девушка хорошая, из своих, нам подходит и надо ее брать. А то еще немного, и ее сынок, запутавшийся с женщиной — коллегой мамочки, погибнет в лапах этой мегеры с двумя детьми и парализованной бабушкой в их пропахшей болезнями и вчерашним борщом двушке на Сходненской, куда он ездил как ненормальный уже семь месяцев, изображая мужа, папу и няньку для бабушки. Маме денег было не жалко, а вот сын был один, и отдавать его этой твари из 28-го кабинета было невыносимо. Сына нужно было спасать, и спасать немедленно. Таким образом он оказался на турбазе в Туапсе, где встретил И., двадцатипятилетнюю студентку из Кишинева с мамой, папой и братом-скрипачом, будущим то ли Ойстрахом, то ли еще каким-то еврейским гением. И. была талантлива, но на гения не тянула, а в семье не может быть две звезды. Для этой роли выбрали брата, а И. была второй, любимой, конечно, но второго сорта, И. совершенно не сопротивлялась их выбору, понимала, что самой придется ползти, грызть камни и добиваться желаемого. Желала она много — успеха, любви, детей и счастья в виде полной чаши, которую она сама наполнит и выпьет со своим мужчиной, которого она представляла с лицом А. Делона и мудростью Ж. Габена. Такой мужчина у нее был один раз на комсомольском слете в Одессе в двадцать лет. Слет был в пансионате одесского порта, мужчина оказался доцентом из Новосибирского академгородка, молодой ученый лет сорока, специалист по поэзии вагантов, с седым «ежиком» как у Габена и руками Делона, раздевавшими ее бережно и нежно. Слет закончился внезапно, как сигареты под утро. Доцент уехал в Новосибирск к жене и поэзии вагантов, не оставив ей ни телефона, ни надежды. Вместо полной чаши пришлось выпить горсть «Назепама», но умереть не дали подруги по комнате. Пришлось жить дальше и ждать двойной портрет героя-мужчины, он не пришел позднее, таких в ее жизни не появилось, а вот в Туапсе маменькин сынок из Москвы давал шанс переехать на другую площадку, куда, по слухам, такие залетали. И. по настоянию мамы-стоматолога приехала в Москву, была представлена родне потомственных стоматологов, зубы у нее были хорошие, и она была принята в семью без предварительных условий. Из Кишинева она привезла немного одежды, сервиз «Мадонна», чешские стаканы и сережки бабушки со сломанными креплениями, вырванные когда-то у бабушки из ушей революционными матросами. Однокомнатная в Чертанове была райским местом, дедушка мужа умер в ней за год до ее приезда на диване, где она начала новую жизнь не с Габеном-Делоном (далее НГД). Мама подарила НГД красную «трешку» «Жигулей», купила постельное белье и отдала свои неношеные румынские сапоги И. (слава Богу, всего на размер больше), и новая семья молодых зажила в холе и неге. Сынок учился в «керосинке» без энтузиазма, стипендию не получал, пил пиво и жарился в преферанс с такими же баранами, которые не хотели идти в армию. Мама-стоматолог раз в неделю загружала сумки с едой и чистым бельем для детей и каждый вечер звонила им, получала отчет от И., хорошо ли с ней ее мальчику. И. училась в МГУ на журналистике, жадно впитывая все, что видела вокруг. Увидев в кафе «Националя» Ю. Роста, звезду журналистики тех лет, подумала, что вот он, Габен-Делон, но, увы, Рост не заметил ее, не рассмотрел ее блеск и талант и прошел мимо своего счастья. К концу учебы она уже работала корреспондентом в «МК», где каждый был гений и суперзвезда, много времени проводила в буфете «МК», там пили много и ели говяжьи сардельки и заводили романы. Перемены в стране совпали с расцветом И. как женщины. Ее муж НГД вел себя корректно, домой никого не водил, иногда бегал на Сходненскую к своей мегере, которую любил, несмотря на маменькины стоны. И. он тоже не обижал, супружеский долг исполнял исправно, но самой большой его страстью был видеомагнитофон «ВМ-12», он ночами смотрел кассеты, а днем спал, в институт не ходил. И. моталась по Москве, рыла землю, заводила связи с разными людьми, работала как лошадь, чаша уже у нее была наполовину полной, так как основным ее принципом был сокрушительный оптимизм. Она иногда разбивала себе сердце с разными негодяями, которые беззастенчиво пользовались ее телом в «Жигулях» ее мужа, которые она лихо водила по Москве. Внезапно пришел 91-й год, мама-стоматолог как-то не донесла сумки с едой до дома — обширный инфаркт и конец благосостоянию и беззаботной жизни. НГД сразу сдулся, стал невыносимым, требовал еды, которой не стало в стране, чистых трусов, а сам лежал на диване, перестал спать с И. и только ночью под «ВМ-12» дрочил до посинения под «Девять с половиной недель» и «Глубокую глотку». Больше его не интересовало ничего. Она боролась с ним, таскала к знакомым, пыталась спасти брак, честно исполняла свои женские обязанности. Ей было очень тяжело, но мальчик потерял маму, жизненные ориентиры и однажды ночью, пока она сидела в редакции, сбежал с магнитофоном «ВМ-12» и кучей кассет в мамину квартиру и заперся в ней переждать до лучших времен. Он до сих пор сидит в ней, размордевший, с пультом в руке, больной гипертонией и бешеной злобой на всех, кто помешал ему жить, как он хотел. И. стала жить без него и как-то вздохнула, перестал висеть груз в виде капризного мужика — бессмысленный груз, тянущий вниз. Начались будни капитализма, все закипело. И. ухватила время за хвост, начала работать в рекламе. Люди, которых она за это время засушила в своем гербарии, вдруг проснулись и стали полезными. Появились деньги и партнер мужчина средних лет, 99% Габена-Делона. Он был женат, но свободен по убеждениям, они вместе делали любимое дело, вместе ели, спали, строили планы, он обещал ей ребенка, которого И. страстно желала. Ездили, как все тогда, на Канары и Кипр, пересели с «Жигулей» на «мерседесы». Вместо сломанных сережек появились настоящие камни, строилась квартира на Патриарших. Габен-Делон все обещал, обещал ребенка, но все откладывал: то путч, то дефолт, то жена болеет. На выходные он уходил домой, она зверела, надевала свои бесчисленные платья, которые вываливались из шкафов, камни, зажигала свет во всех комнатах, выпивала коньяку и ехала в «Красную шапочку» с отвращением умной и достойной женщины. Эти мальчики были ей не нужны, но сидеть дома во всем блеске и спиваться не было сил. Но приходил счастливый понедельник, они снова вцеплялись друг в друга, дербанили бюджеты, закрывались в обед в комнате отдыха, и опять он обещал ей сына, который будет украшением их союза, плодом любви и наградой за путь, выстраданный вместе.
Бизнес по причинам независящим стал вянуть, деньги текли, но река обмелела, жар стал выходить стремительно из их совместной печки, остывать, общее дело разваливалось вместе с порушенным бизнесом, стали возникать трещины в семье, которой вот-вот уже можно было жить. И. не хотела думать, что интерес к ней был, очевидно, слегка корыстным — считать себя дойной коровой, а не предметом обожания было ужасно. Дойная корова — это не образ для женщины, которая все может, все умеет, искусной в интриге и любви, держащей себя в желаемой форме, не позволяющей себе ни на секунду расслабиться даже в постели, где всегда ей было важно доминировать. Она серьезно относилась ко всему в любовных играх со своим партнером, она была мотором, всегда что-то изобретала, ей особенно удавались ролевые игры. Однажды она придумала для него на два выходных игру в террориста и пленную журналистку. Он терзал ее по ее сценарию, она сидела под кроватью в закутке и стонала так выразительно, что соседи снизу вызвали милицию, и когда приехал ОМОН, пришлось дать немало денег, чтобы они уехали, не застрелив ее любимого как бешеную собаку. Другой раз отличился и сам Делон-Габен: он спьяну сжег ее трусы в пепельнице и поливал ее вином за 2 тысячи у.е., а потом слизывал его с нее и причмокивал. Игры закончились, ГД стал приходить реже, потом перестал вообще, его видели с девочками из агентства, которое он купил для новых проектов на TV. Летом в Каннах она, как член жюри рекламного фестиваля, встретила его в «Джиммисе» с блондинкой из сериала, и ей стало так больно, что воздух вытек из нее весь и она на секунду потеряла сознание. Он был под сильным кайфом кокаина, который стал потреблять по новой моде, постоянно трогал нос. Девушка смотрела на нее с легким превосходством молодой дряни, которые всегда смотрят на бывших жен и любовниц, их взгляды говорят им: «Ну что, кошелки, просрали? Уступите дорогу! Мы идем, дышим в затылок и скоро загрызем вас! Прочь с дороги!» Сдаваться этому напору молодых наглых тварей?! Да никогда! Пять раз бассейн, восемь раз зал, новые глаза, новые сиськи, подтяжки до треска на скулах — и опять в строю, не давая себе никаких поблажек. Не возьмем длиной ноги, возьмем другим — энергией, выдумкой, деньгами, наконец. Вытянем жилы, нервы, как канаты, пока держимся. Ночью в номере с видом на море, смыв с себя все и сняв корсет, давящий как стальные обручи, И. стояла у окна с бокалом любимого красного цвета запекшейся крови и ничего не видела: не было яхт, проплывших в сторону Сен-Тропе, где ее любимый с группой своих топ-моделей двигал на верхней палубе дорожки через свернутую в трубочку купюру. Она сделала его сама, всего — от ногтей до кончиков волос, — все это произведение было ее заслугой, она научила его носить костюмы, зарабатывать деньги, научила стричь волосы и пользоваться ножом, научила, черт возьми, трахаться с удовольствием и фантазией, научила жить не как свинья, менять носки и рубашки два раза в день, ходить в начищенных ботинках, а не в стоптанных валенках и заячьем тулупе. Она научила его говорить, правильно ставить ударения, спать, в конце концов, без трусов и ходить походкой свободного человека. Теперь он, свободный, незакомплексованный, успешный, выбросил ее на помойку как ненужного свидетеля былой серости. Больно и невыносимо смотреть в даль уплывающего счастья, где ей нет места и никогда не будет. И. долго еще стояла у окна, вспоминая все, что было у нее с ним за все эти годы. Закончилась вторая бутылка, она решила по многолетней привычке принять ванну перед сном, это расслабляло ее долгие годы в изматывающей гонке за призраками успеха. Она прошла в ванную, набрала воды, бросила сухих лепестков и чего-то пахнущего, легла с бокалом и сигаретой, и такая тоска смертная накатила на нее черной мглой, так жалко стало себя в первый раз за все годы, усталость накопленная навалилась свинцовой гирей, что рука ослабела, бокал разбился, вино окрасило воду цветом крови, она медленно взяла крупный осколок, не задумываясь ни на минуту, резко провела по запястью, и ее кровь смешалась с вином, и последнее, что она увидела, — это розовый малыш, убегающий в черную мглу.
Настоящий
полковник

М оему дяде восемьдесят лет, он бодрый ста-
ричок с живым глазом и активной жизнен-
ной позицией. Боевой летчик и фронтовик, он написал книгу о своих товарищах и с тех пор других книг не читает, только газеты по старой советской привычке, в «Новостях» его интересуют две вещи: погода в Америке, где живут дочери и внуки, и реклама препаратов для поддержания мужской силы. Жену он похоронил десять лет назад и с тех пор находится в активном поиске новых женщин. На этом поприще у него время от времени возникают коллизии, где дядя мой показал себя настоящим бойцом уже далеко не так хорошо видимого (вследствие возраста) фронта телесных упражнений. Он знакомится с женщинами — кандидатками на свое ложе в местах вполне определенных, особенно успешным является сегмент трех сосен — это поликлиника, собес и кладбище. Сначала у него, как в известной песне, первым делом закончились самолеты, а потом плавно и незаметно закончились девушки — они уходили в иной мир или просто теряли интерес к отставному полковнику. Он не хотел терять себя как мужчину и так замучил сексопатолога в поликлинике претензиями на снижение своих половых достижений, что врач в сердцах сказал ему: это возраст, батенька, надо остыть, пора перейти от практики к написанию мемуаров и посредством прошлых переживаний уйти в запас, а потом и в почетную отставку с этого поля боя, намекая на то, что ему, доктор, сорок и секс с подругой раз в месяц — его среднемесячная норма. Дядя мой не соглашался, мотивировал, что его друг с диабетом, без ноги и с катарактой еженедельно получает радость общения с прекрасным полом, а у него, слава Богу, две ноги и сахар в норме. Врач устал увещевать этого самца и скрепя сердце порекомендовал инъекции для ударных действий. Дядя настаивал на виагре, новой панацее. Врач не советовал, говорил, что сердце может не выдержать, и дядя принял его рецепт и стал готовиться к практическому использованию. Сначала он подвел некоторые неутешительные итоги: пока он лечился с этим дураком врачом, он растерял наработанные связи, состоящие из двух проверенных вариантов. Первой намеченной жертвой была домработница с Украины, оплачиваемая дочерьми из Америки, чтобы он не сидел без еды и чистых рубашек. Ей было с виду лет пятьдесят с лишним, мужа она убила еще пятнадцать лет назад, отсидела четыре года и с тех пор мужчинами брезговала. Полковника, моего дядю, она уважала за фронтовые заслуги, но спать с ним не хотела даже за повышение зарплаты, на которое он намекал ей. Вторая кандидатка была старинная подруга по военному городку, вдова, бывший товаровед военторга, жившая рядом в подмосковном городке одна. Он встретился с ней на кладбище, где они посещали родные могилы и общались платонически. Дядя мой давно приглядывался к ней как к объекту вожделения, но внутренне был не готов, боялся облома и, как боевой летчик, не хотел, чтобы его вылет в ее расположение оказался прерванным полетом. Теперь в кармане у него было сильнодействующее средство для подъема, и он готовился к этому виражу серьезно. Он сговорился с ней на посещение на ее территории, не предупредив о своих намерениях, операцию он готовил скрытно и просчитал, как ему казалось, все варианты, сбоя быть не должно. Он изучил досконально инструкцию по применению, выяснив, что оптимальный эффект должен достигаться через два часа после применения посредством заправки в боевой половой орган. С утра он долго брился до синевы, раскладывал по карманам все необходимое: платок, расческу — он носил ее принципиально, хотя основную функцию она не выполняла уже лет пятнадцать, — далее следовали бумажник, пенсионное удостоверение, страховой полис и телефонные номера дочерей на случай его летального исхода. Он был готов. Слегка перекусив, он ждал времени введения препарата строго за два часа перед боем. Весь ход операции с четким хронометражем был давно рассчитан. В 13.30 — введение препарата, 14.00 — переход до места назначения, 14.30—15.00 — прелюдия (вино, легкие закуски), 16.00 — финальное действие инъекции и феерический финал с последующим салютом и фонтаном. Пока все шло по плану: первый пункт — дозаправка аппарата — прошел без сбоев. Он проверил все в карманах, все было на месте, и только в лифте понял, что забыл презервативы, купленные загодя в соседней аптеке, — ларькам он не доверял, боялся контрафакта. Видео пиратское покупал из экономии, но тут нужно было все сертифицированное. Вернулся домой, достал заветную коробку с игривой девушкой в черном белье на обложке — она нравилась ему больше бывшего товароведа, но он не знал адреса этой красавицы. Перед выходом дядя посмотрелся в зеркало — он знал и чтил приметы, но осуждал мракобесие и суеверие. Заминка с гондонами рассердила его слегка, но оперативный план еще не пострадал, он знал, что ходу ему пятнадцать минут, и шел резво и целенаправленно, не отвлекаясь на мелочи. Возле булочной он тормознулся, увидев, что завезли свежий хлеб, хотел купить про запас, но подумал, что сейчас ему не до хлеба — зрелищ и развлечений хотело его естество. Закурив на ходу, чтобы унять легкое волнение, он понял, что случилась катастрофа. Он забыл зубы, шикарные протезы, сделанные в Америке, его гордость. После семидесяти лет пыток в отечественной зубодробительной терапии он справил, дай Бог им здоровья, зубы — не зубы, а пасть с белыми ровными клыками, которые украшали его как шеренги орденов на День Победы. Зубы остались дома в шикарной коробочке для качественного хранения. Забыл, старый дурак, взял гондоны, не забыл расческу, а зубы забыл. Он побежал домой, задыхаясь и обливаясь потом. Он выбился из графика уже на 15 минут, но понял, что может сократить прелюдию, мотивируя себе, что можно и без прелюдии, слава Богу, не дети малые. Зубы были на месте, он щелкнул любимой пастью и почувствовал себя сильным и молодым. Хищник шел за косулей (так в этот момент он представил товароведа-наложницу). В 14.10 он стоял у заветных дверей с тремя гвоздиками, шампанским-брют и нечеловеческим желанием порвать ее как тузик грелку. Дама открыла ему сразу, после первого звонка, видимо, стояла уже десять минут у двери и смотрела в глазок. Он вошел, оглядел поле битвы: в однокомнатном будуаре все сияло и блестело, диван целомудренно был не разложен, на столе стояли два бокала, торт «Наполеон» и три яблока голден. Стол был шикарен для одинокой пенсионерки, купающейся в роскоши монетизации. Дама была в откровенном пеньюаре, купленном еще в ГДР, в Потсдаме, где она работала в военторге в счастливые семидесятые. В стенке марки «Хельга» звенели бокалы чешского стекла и сервиз «Мадонна» кофейного цвета, это был весь ее антиквариат и наследство, на которые вместе с квартирой зарились две внучки и племянник из Кременчуга. Дама была еще вполне жива и завещание писать не собиралась, тем более сегодня, в день, когда, может быть, в ее жизни что-то произойдет. Сели за стол, дядя открыл шампанское, сказал тост о взаимодействии и вечных ценностях, которые никогда не исчезают. Он хотел добавить «банк Империал», но признаваться в плагиате не стал — зачем портить впечатление. Он смотрел на часы, до 15.00 — времени действия препарата — оставалось десять минут, а к главному еще даже не приступали на словах. Он намекнул даме, что они давно знакомы, знают друг друга, можно даже подумать о совместном будущем, но для этого нужно как бы сверить ориентиры, чтобы совместный полет их «Союза» не оказался прерванным из-за половой несовместимости. Дама слегка ошалела от предложения отправиться в давно забытый океан страстей и удивилась дядиному напору — она считала его интеллигентным человеком и не предполагала, что под личиной благообразного старичка скрывается половой гангстер и разнузданный тип. Дядя уже начал чувствовать нарастающий подъем внизу живота, и ему показалось, что он уже проходит сверхзвуковой барьер. Он стал мягко заваливать даму на диван, понимая, что хрустящей простыни он не почувствует, был готов овладеть ею по фронтовой привычке в позе Наполеона (так и не сняв сапог). Дама отказывалась, мотивировала неважным состоянием здоровья, неожиданностью и духотой августовского дня. Дядя пер на нее, как «МиГ» на «Б-52», но, увы, дама увертывалась и просила перенести бой на потом. Инъекция, сделанная американским мастером, сработала как часы. На дядиных «командирских» было ровно 15.00, когда его естество напряглось, как стальной канат, и превратилось в стальной стержень после термообработки. Такое в последний раз он испытал в госпитале для комсостава 25 лет назад, глядя на буфетчицу в столовой для старших офицеров. Тогда он не реализовал свой потенциал по причине срочного выезда в штаб округа, но сейчас, на заслуженном отдыхе, он отступать не желал, последний бой — он трудный самый! Дама сбежала в ванну якобы для спецподготовки, а на самом деле укрылась от этого маньяка. Он увещевал ее из последних сил, она верещала, что скоро выйдет, а дядя терял сознание, ломать дверь он не мог, но очень хотел, боялся скандала, с этим надо было что-то делать. Он достал свой мобильный, которым очень дорожил, — это был подарок дочерей для мониторинга его состояния и звонил он сам крайне редко, только в экстренных случаях. Такой случай был налицо. Он набрал телефон врача и кратко доложил обстановку, в которой оказался его член. Врач сказал, что это опасно, нужна разрядка, или побочный эффект его эрекции приведет к инсульту, надо снять напряжение физической нагрузкой, и предложил побегать по этажам данного дома для снятия экстрима. Дядя все понял, вышел из квартиры и стал бегать по этажам вверх-вниз, удивляя жильцов, выходящих из лифта, своими метаниями. Дядя порхал бабочкой с первого по двенадцатый этаж часа два, пока без сил не доплелся до дома. Он лег не раздеваясь на диван и стал анализировать, где он совершил прокол, почему план не сработал. Потом позвонил своей младшей дочери и все рассказал ей. Она начала ругать его, что он сведет их с сестрой в могилу, зачем он сделал эту глупость, когда он успокоится, ему уже восемьдесят, хватит, в его возрасте это даже стыдно, он умрет от своих дурацких забав, пора успокоиться и не дурить. Дядя не понимал, что они хотят от него — чтобы он, потеряв за эти годы все, что у него было, лег на диван вспоминать. А он хотел жить и хотел, чтобы его уже плохо летающий аппарат все-таки иногда поднимал его в небо, где была его молодость, его сила, его страсть, он хотел летать, а они предлагали ему лежать и ждать смерти в окружении внуков и представителей власти. Он не хотел. Поздним вечером позвонила дама с извинениями за свое легкомысленное поведение и просила не обижаться. Дядя в сердцах рассказал ей, что с ним произошло, она охала и сказала, что если бы она знала, что он так истратился на лекарство, то, конечно бы, ему уступила. Дядя принял ее извинения, согласился на ее настойчивое предложение прийти на следующей неделе. Он попил чаю, снял американские зубы и лег спать. Он знал, что после реланиума он будет летать, а вокруг него будут летать девушки, похожие на красавицу на упаковке гандонов.
«Отель
"Калифорния"»
Т имур закрыл ларек в одиннадцать, позвонил
хозяину и доложил выручку. Дел больше не
было, на улицах последние прохожие торопились к праздничному столу. Домой в комнату с сумасшедшей старухой не хотелось, а на улице находиться было небезопасно. Регистрация у Тимура была, но жизнь показывает другие примеры — его уже били два раза за черные глаза, и три раза он сидел в зассанном обезьяннике за физиологическое несоответствие с титульной нацией. Тимур не обижался, понимал, что дело не в нем, он никогда бы не уехал из Тбилиси, где все было сладко и ясно. Беженец из Сухуми, с больной бабушкой и младшей сестрой, он сознавал себя старшим и ответственным за них, родители сгорели в их родовом доме от выстрела пьяного боевика — однокурсника отца. Дети были в это время у бабушки в селе, так и спаслись. В Тбилиси, куда они поехали после этого, тоже пришлось вкусить прелестей новой жизни. Местные сочувствовали, но жизнь их тоже была не сахар. Он кое-как доучился своей психологии в университете и параллельно переводил инструкции по эксплуатации бытовых приборов с английского на грузинский; платили мало, но как-то перебивались с воды на хлеб. Все говорили, что надо ехать в Москву, там можно заработать в день столько, сколько в Тбилиси за месяц. Родственников у Тимура в Москве не было, но смотреть на умирающую без лекарств бабушку и печальные глаза сестры-подростка, с трудом пережившей смерть родителей, было нестерпимо. Он поехал со страхом и смятением, понимая, что его ждет, но не использовать шанс он не мог. Столица встретила его неласково, он снял комнату в квартире сумасшедшей учительницы на пенсии, платил он немного, но и эта сумма была для него почти неподъемной. Ни психология, ни английский, которым он владел неплохо, не понадобились, ему отказывали везде, даже не взглянув в резюме, — хватало имени и фамилии: «Нет вакансий» — это был ответ для человека без гражданства и регистрации. Он ходил по улице редко, склонив голову и ожидая любого обращения к себе, как удара хлыста. Пришлось сесть в ларек рядом с домом, где сутки через сутки он продавал всякое говно и благодарил хозяина, решившего его проблемы с милицией. Получал он немного, но мог посылать домой 150$, которые позволяли оставшимся существовать. Сам он жил в режиме жесточайшей экономии — не пил, не курил, иногда заходил выпить кофе в «Кофе-Хауз» — единственное, что он мог себе позволить — и когда пил, то всегда в его глазах возникал образ сестры, которая клеит свои кроссовки скотчем каждое утро перед школой. Он купил старенький компьютер и ночью часто выходил в Сеть и говорил с оставшимися в Тбилиси однокашниками — это было его единственным досугом. Ему всегда было холодно в этом городе, он не понимал, какая прелесть в нем, его мир у метро «Сходненская» был грязен, неприветлив и опасен, люди вокруг были его врагами, на работе он видел только их руки — они были разные, холеные и не очень, но все они торопились. Он развлекал себя тем, что по рукам пытался определить лицо, судьбу людей, и эта игра скрашивала его будни внутри ларька, где он чувствовал себя живым, но в гробу с едой и напитками. Новогодняя ночь ничего не обещала Тимуру — его никуда не звали, да он и не собирался: у него не было для этого ни одежды, ни денег, ни желания. Он шел домой, где сумасшедшая старуха, слава Богу, уже будет спать — она давно жила по своему календарю, в котором не было красных чисел, одни черные. Ее сын умер двадцать лет назад, а внучка жила в Канаде с малазийцем и бабушку забыла вместе с Родиной, предавшись заботам о своих многочисленных раскосых детях. Тимур пришел домой, тихо, как мышь, скользнул в свою комнату, переоделся и пошел на кухню варить пельмени с Дедом на упаковке. Из излишеств он купил пучок кинзы у метро и тем самым приобщил себя к своему грузинскому дому — этот пучок кинзы был для него в этот вечер и елкой, и весточкой из горячо любимой страны. Он вернулся в комнату, лег на тахту, на которой до него за время ее службы умерли не один десяток людей, и их голоса он слышал каждую ночь. Он включил старый приемник «ВЭФ», где радиодиджей вел программу «Найди друга». Ничего особенного в этой программе не было, ведущий обладал хорошим, обаятельным голосом, умел общаться с одинокими слушателями, которые маялись в тоске в новогодний вечер. Сам он никогда не звонил в эфир — стеснялся, да и давно научился разговаривать с собой сам, его ответы самому себе позволяли усмирять тоску, но слушать чужие исповеди ему нравилось, он чувствовал в них сходство состояний, это примиряло его, растапливало его оголенное и обожженное сердце, где не было места надежде. Чем ужаснее была история, рассказанная в эфире, тем ближе становился человек, сумевший излить свою душу в немой океан, где столько человек страдает от невозможности найти родственную душу. Без десяти двенадцать позвонила в эфир девушка, она, запинаясь от волнения, сказала, что она сегодня одна, как всегда. Бабушка ее не одобряет разговоры с посторонними людьми, от них одна беда, ей уже 28 лет, психолог, выпускница МГУ, работает в детском саду, знакомиться не с кем, знает три языка, танцы, спорт и ни одного романа за всю жизнь, нет, что-то было, но сердце не принимает пьяный бред одноклассников и грязные взгляды некоторых родителей ее воспитанников. Нет, она не Ассоль, не синий чулок, есть сердце, руки, ноги, но не происходит. Ведущий сказал ей мягко и доверительно: «А вы попробуйте выйти из клетки своих сомнений, совершите безрассудство, перешагните через свои предубеждения, откройтесь миру и не думайте о том, что будет завтра». Она, смущаясь, сказала, что не знает, он мягко подтолкнул ее оставить телефон и ждать с надеждой на удачу. Тимур, услышав все это, почувствовал в голосе этой девушки что-то такое родное и пронзительно-радостное, совпадение профессиональное и возрастное только усилило его интерес. Он позвонил, попросил не выводить его в эфир и сбивчиво объяснил редактору, что он хочет позвонить этой девушке. Многоопытная редактор выслушала его и поняла по его голосу, что он не искатель приключений, не охотник за легкой добычей одиноких сердец, и дала ему телефон. Тимур позвонил, время было без одной минуты двенадцать, телефон взяли сразу, он сказал: «Здравствуй! Я Тимур, поздравляю тебя с Новым годом». На другом конце провода тихий голос ответил: «Спасибо, и тебя с Новым годом. Давай чокнемся». Звучал 12-й удар, он услышал звон бокала в трубке, ответить ему было нечем, и он ответил: «Давай», — лихорадочно стал искать что-то вокруг, ничего не нашел и через паузу стал как помешанный говорить ей все о себе, о сестре, о Сухуми, о психологии, обо всем, что было с ним за эти годы, он говорил, не давая ей вставить ни слова, забыв, что он не один. Через десять минут он понял, что говорит уже долго, и замолчал. «Что ты остановился? Говори, я слушаю», — сказала она, сильно волнуясь. «Нет, говори ты». Она замолчала, и Тимур испугался, что она, оглушенная его страстным рассказом, подумает, что он сумасшедший или, не дай Бог, маньяк, и закончит разговор, но, услышав его бархатный и чуть хриплый голос, она растаяла и в трубке зазвучала божественная мелодия ее модуляций. Она рассказала ему, что родители уехали в Америку на заработки, ее оставили учиться под присмотром бабушки, которая зорко следит за ней, что жизнь ее ей не нравится, она ею не дорожит, все усилия ее тщетны, она не понимает, ради чего нужно себя мучить этой борьбой с нуждой, с непониманием, жестокостью мира, когда же ей выпадет шанс, когда ее усердие и труд будут замечены и сколько нужно ждать милосердия от Создателя, который не замечает ее. Он стал ее утешать, что Он все видит, что ей воздастся, не надо отчаиваться и роптать на судьбу. Они оба устали от этого разговора и попрощались, не договорившись ни о чем. Через минуту он позвонил вновь, и опять закружилась метель слов, признаний, совпадений и радость от реакции — такой близкой и не требующей пояснений. Все совпало — книги, кино, цвета и звуки. Он рассказал ей все свое детство, описал свою улицу в Сухуми, рассказал о родителях; она плакала и жалела его, он был пуст от прошлого и переполнен настоящим. Три часа говорили они, перебивая друг друга, все погружаясь в реку, которая несла их своим течением. Они плыли в ней, взявшись за руки, не зная, что ждет их дальше — камни или теплое море. Терпеть больше не было сил, и Тимур предложил встретиться немедленно. Она жила на «Октябрьском поле», он обрадовался — это была его ветка. Он лихорадочно собирался, достал из тайника сто долларов, страховые деньги на крайний случай и поехал к ней, не осознавая, не боясь и не страшась никого. Метро не работало, он сел на тачку и ехал к ней, считая светофоры, он загадывал, что если будет зеленый, все будет хорошо. Все светофоры были зелеными, он приехал раньше, купил одну желтую розу и стал ждать прямо у входа в метро. Первый раз за этот год он не боялся милиции и смотрел прямо, не отводя глаза, фортуна была на его стороне. Он сразу узнал ее, без описания, без сомнения, это была она, он видел ее и чувствовал, что знает ее давно, как близкого человека. Он двинулся к ней постепенно, она увидела его и тоже побежала навстречу, они обнялись. Держась за руки, они зашли в кафе рядом с метро, где допивали отмечавшие Новый год люди, ждущие открытия станции. Тимур заказал шампанское и мандарины, официантка поставила розу в бокал, и Тимур сказал слова, которые зажгли в ее глазах фейерверки. В кафе звучала волна любимой станции, она вдруг достала свой телефон и позвонила, ее соединили, и она звонким от радости голосом сообщила ведущему, что они встретились, поблагодарила его и попросила поставить песню «Отель «Калифорния»». Зазвучала музыка, Тимур пригласил ее, в этом кафе никто не танцевал, но им было все равно. Напротив кафе был зал игровых автоматов, где люди рубились за удачу, не ожидая милости от Создателя. Соискателей было мало, особенно выделялся сержант-милиционер, который в жилете и с автоматом рубился не на жизнь, а на смерть, ему не перло, он злился, по рации постоянно вызывали его наряд на службу, но он играл, не слыша приказы командования. Он видел эту парочку, когда они заходили, он сразу признал в молодом человеке кавказца, спец он был по расовому вопросу, он давно прославился на этой станции, определяя национальность на глаз — башкир, выдававший себя за китайца, не смог его поставить в тупик никогда. Самый известный случай в их отделении был, когда он вычленил из толпы голубоглазого блондина, уроженца Баку без регистрации. Он вышел из игрового зала злой как собака и пошел в кафе восстанавливать конституционный порядок. «Отель «Калифорния»» еще звучала в последнем куплете, когда он похлопал по плечу нашего Ромео и предложил предъявить документы. Паспорт и регистрация исчезли в его кармане, и он пошел на выход, не оборачиваясь. Тимур выбежал за ним и стал ему объяснять, что все в порядке, но наткнулся на взгляд, не оставляющий надежд. За ним бежала девушка с курткой и тоже пыталась внести ясность. Сержант повел Тимура в машину, девушка что-то кричала, призывая общественность, общественность молчала. Девушка стала тянуть к себе Тимура, ее оттолкнули, Тимур бросился на сержанта, получил автоматом по башке и очнулся в машине. Машина поехала медленно за угол метро, девушка еще бежала какое-то время, потом упала и долго лежала в снегу, сотрясаясь от рыданий и стыда. Пожилая женщина, убиравшая мусор, подняла ее, посадила на ящик у ларька и пошла дальше. Растерянность и ужас в глазах девушки и крик ее перекрыли раздававшуюся музыку из кафе напротив. Она сидела, закрыв глаза, без сил, без надежд, и ей показалось, что ничего не было сегодня и только в голове ее вспыхивали отрывки фильма, где люди во всей Вселенной парами танцуют «Отель «Калифорния»». Ей в этом мире места не было.
Пися хочет
в домик

М ой товарищ позвал меня в Прагу на выход-
ные попить, погулять в компании двух де-
вушек — символов целой эпохи в российской традиции обольщения. Мы их звали «шпилевые» (от нем. «играть»). Они были яркие, выразительные, повидавшие жизнь, у них были лучшие кадры Москвы, Нью-Йорка и Монако. Начинали они в советское время в компании первого советского плейбоя — его звали Бабек, фигура легендарная, сын высокопоставленного иранского политэмигранта, зажигавшего в Москве так, что и сегодня его истории не меркнут в памяти поколения. Личности в этой компании были выдающиеся: палестинский посол Рами, почетный консул Гондураса (забыл его имя), Рома Ф. и другие персонажи, проводившие в Совинцентре дни и ночи. Совинцентр был тогда оазисом цивилизации; там был весь набор интертеймента — бассейн, казино, варьете, лучшие кабаки и девушки, не чета сегодняшним. Они были красивы, образованны, говорили на нескольких языках — настоящие леди! Наши звезды были из той плеяды. Многие уже давно живут за границей, замужем за достойными людьми, воспитывают детей и внуков.
Вот таких два бриллианта достались в корону нашего товарища и его скромного попутчика. «Фалькон» прибыл в Прагу утром, президентский номер в «Хилтоне» стадионного размера сиял золотом и зеркалами, управляющий лично поправлял подушки в спальне и пятился задом с улыбкой, от которой у него сводило рожу. Обедали на берегу Влтавы в ресторане, пили, ели, веселились, девушки пили рюмку за рюмкой, стакан за стаканом, не сходя с дистанции ни на минуту. Вечером в национальном ресторане был накрыт ужин с фольклорным уклоном. Музыканты, седовласые мастера, игравшие еще при кайзере, извлекали из своих скрипок аккорды, выворачивающие души слушателей. Для русских они сыграли «Подмосковные вечера» и «Таганку» — видимо, их уже научили бывавшие здесь наши люди. Ужин закончился, и наступило время игры в казино в VIP-зале. Все было готово: фишки, виски и много-много камер для видеонаблюдения за игрой моего нервного друга, который любил требовать посмотреть результат предыдущих спинов. Все играли с азартом, «шпилевые» тоже были не промах. Слоганом вечера стала фраза одной из них: «Пися хочет в домик». Смысл в ней был, конечно, эротический. Это было ее фирменным обращением к любимому мужчине, который был ярким, она прожила с ним самые счастливые дни, пока прежняя жена не убила его на ее глазах. Это был их птичий язык: услышав это, он бросался на нее, и они были счастливы.
За игорным столом эта фраза имела другой, более высокий смысл: после этого заклинания шарик падал ровно в ту цифру, где стояла самая большая ставка. Хозяин казино, израильтянин, стоял в зале и умирал от того, как эти русалки выносят казино. Ставки были повышены, горы фишек росли, фразу «Пися хочет в домик» уже можно было написать золотыми буквами на могиле хозяина казино. Он попросил русскую уборщицу перевести эту фразу, чтобы понять, что это значит. Уборщица покраснела и сказала, что это она перевести не может, язык не поворачивается. Он настаивал, и тогда она, заикаясь, сказала, что это все дословно значит: «Член в квартире». Перевод был неточным, но хозяин понял, что член в его домик уже пришел и выкинуть его уже нельзя. Поняв степень своего падения, он лично принес гостям водки с клофелином, и вскоре группа победителей почувствовала себя плохо и закончила игру в туалете, где все блевали синхронно в «М» и «Ж». Улов был совсем неплох! Пакет с деньгами я нес, не приходя в сознание. Перед выходом в холл президентского номера ко мне подошел человек и тоном, не терпящим возражения, сказал: «Деньги сюда!» Я посмотрел ему в лицо и увидел маску Рейгана; голос показался мне знакомым. «Рейган» забрал пакет и вошел в люкс, я, обосравшись, не зная, что делать, пошел в свою комнату, примыкающую к апартаментам, где собирался повеситься, — звонить другу я не решился. Пока я искал веревку, зазвонил телефон и мой друг пригласил меня в свою гостиную для совместного лечения отравленной компании. Ноги мои не шли, но я пошел и увидел опять «Рейгана» и подружек. Весь стол был усеян купюрами, «Рейган» снял маску, и все заорали в один голос: «Пися хочет в домик!»
Утром на завтраке все пили ромашковый чай, девушки были свежи, как розы, — они уже сделали шопинг, поплавали, блистали макияжем и благоухали. Мастерство не пропьешь! После второго чайника ромашки заказали литр «Столичной», тарелку огурцов, вареной колбасы и майонеза — лучшее средство от отравления. Рецепт оказался верным — вечером вся компания уже была в Москве и в казино «Рояль» под пекинскую утку и свиные ушки весело провела остаток вечера и ночь, восклицая каждую минуту слоган, принесший столько радости.
Велик и могуч русский язык!
Фон
Рабинович

Ч еловек с такой фамилией и титулом немец-
кого барона — это не экзотика, это судьба. Био-
графия его причудлива, повороты судьбы от Монте-Кристо до семьи Ротшильда, каждое его движение — ядерный взрыв и каждый поступок — петля Нестерова. Жил мальчик в Перми в семье советских служащих, законопослушных и богобоязненных, они любили сына, и его судьба была им неведома. Мальчик рос шахматистом, с двойным подбородком, и жопины уши с детства заменяли ему и торс, и талию. Спорт он любил самозабвенно, но только по телевизору, он знал все составы команд в НБА и НХЛ, сборную Китая на чемпионате мира 1958 года он мог назвать подряд, как родственников. В шахматы он играл хорошо, до 13 лет подавал надежды, но Талем не стал, в шахматах ему не светило жесткого контакта с соперником, не было возможности выиграть ввиду явного преимущества, ну, например, сделать мат доской по голове или выбить глаз ферзем. Люди вокруг его интересовали не более чем декорации и статисты в его собственной большой постановке под названием «Моя жизнь». Он любил искусство, особенно антиквариат и золотые вещи, желательно старые, царских времен. Он знал доски, сам ими не торговал — боялся, но экспертизу проводил на глаз с расстояния двух метров мог определить какой лик, школу и даже регион, где ее украли. В 70-е годы он успешно откосил от армии, поступил в университет на географию, на исторический его не взяли по пятой графе, он не учился, не жил общественной жизнью, читал только каталоги и книги по истории искусств и постигал материальную культуру буржуазии и дворянства. К пятому курсу он покидает Пермский край и в 20 лет один как перст прибывает в Москву, где было больше антиквариата и людей, у которых его можно было отнять красиво и без уголовщины. Обладая абсолютным музыкальным слухом, он категорически в детстве отказался играть на скрипке, понимая, что лучший инструмент — это струны человеческой души, где можно играть любые мелодии по своим партитурам, а не по нотам чужих импровизаторов. Абсолютный слух ему тоже пригодился, еще в Перми он усердно посещал внучку ссыльного профессора из Питера, которая научила его английскому и немецкому, а он в благодарность выменял у нее столовые приборы Фаберже и другие осколки дореволюционного быта на лекарства и тимуровскую заботу до ее гробовой доски. Перевод в пединститут им. Ленина был несложным, он снял комнату на Преображенке у бабушки маминой подруги, которая была бездетной и была рада мальчику из хорошей семьи, вежливому, некурящему и непьющему. Бабушка была еще крепкой, с хорошей пенсией бывшего работника Министерства торговли, она обрушила на мальчика свою нерастраченную любовь, и он жил, как король, купаясь в ее заботе как сыр и колбаса в масле. Он любил есть в основном бутерброды с сыром и колбасой вместе, сначала хлеб, потом масло, потом сыр, потом колбаса, особенно хороша для этого была «Докторская», вот такой двойной гамбургер советского фаст-фуда изобрел наш герой. Когда он в первый раз попал в «Макдоналдс», то понял, что его изобретение круче, а по вкусу вообще день против ночи на букву «м». Еще он любил ходить в рестораны творческих союзов их было немного, проход в них был закрытым, но наш герой быстро нашел бреши в их обороне и стал потреблять шедевры советского общепита в компании богемы, фарцовщиков, а также и других стоматологов и парикмахеров. Сначала он ходил в ресторан сгоревшего сегодня Дома актера, где хитом был судак орли, потом плавно переехал в «Балалайку» — ресторан Дома композиторов, где давали обалденного жареного карпа и официанты приторговывали икрой и мелким ширпотребом, соединяя в одном лице и сферу обслуживания, и передвижной торговый дом. Официанты тех времен — это была каста жрецов, они были независимы и хорошо питались, собирая с банкетов нетронутые объедки и «сливон», последнее — это остатки из бутылок, недопитых гостями. Метод сортировки объедков был доведен до совершенства, разделка и упаковка недоеденных деликатесов и их последующая утилизация поражали воображение. Когда ресторан закрывался, — а с этим было строго — официанты накрывали себе поляну, напивались «сливоном» и падали замертво в бельевых и посудных, где шла «любовь» посудомоек и буфетчиц со звездами подноса и сервировки. Так и спали они до утра, а потом ехали домой досыпать, чтобы через сутки вернуться на свою сцену, где они вытворяли такие пьесы, что их клиенты — народные и заслуженные, играющие фальшивые и бумажные роли, были просто учениками студии при ДК завода Пластмасс. Мечтой любого тусовщика того времени был Центр международной торговли. Это был уже Запад, там зажигали только избранные, а их, как правило, не бывает много. Фон Рабинович (далее FR) попал туда через год после приезда в Москву, пройдя весь путь наверх легко и непринужденно. На вид он был безобидным толстым молодым человеком в очках, но модно прикинутый с помощью тетки из ансамбля «Березка» — труженица валютных коллективов, цвета советской культуры, первых челноков и совратителей советских людей, которые, заслышав слова «мохер», «кримплен», «видео» и «виски», теряли не только голову, но и стыд, совесть и воспитание. В Центре международной торговли были варьете, казино и даже японский ресторан, все это стоило денег, но имя им было «доллар», «фунт», «иена». Деньги эти у людей были, держать их в руках было опасно, давали срок за скупку более 15$. Особенностью ЦМТ были даже не магазины с бытовой техникой, одеждой и обувью — главный удар вы получали в супермаркете, где можно было купить все — от туалетной бумаги до виски «Чивас ригал» и клубники, это в декабре вызвало у избранных и пробравшихся туда граждан такой потребительский шок, который был сильнее инсульта и ставил неподготовленных в ступор. Если все магазины, торгующие на валюту по всей стране были бы в одно прекрасное утро открыты для посещения, как Мавзолей, то перестройка началась на следующее утро и власть рухнула под топот толпы, сметающей все, как стадо слонов. FR покупал в этом чудо-магазине только йогурты и воду в бутылках, и ему завидовали так, как сегодня не завидуют новому «бентли» или «мейбаху». Он, конечно, боялся, но у него был соответствующий несоветский внешний вид и английский лучше, чем у сотрудников КГБ, которые учили его не так усердно. Тем более что его покупки всегда были не более 15$, закон есть закон, суров закон, но справедлив. Он покупал, потом продавал, потом опять покупал и складывал зеленые бумажки в бабушкиной комнате в изощренные места, основной капитал он хранил в авоське за окном, где граждане без холодильников держали скоропортящиеся продукты, а летом — в сейфе, который он придумал в кочане из капусты (это был искусный муляж, сделанный на заказ на фабрике наглядных пособий, где делают овощи и фрукты для обучения школьников ботанике). Он не дружил ни с кем, но знал сотни людей из разных сфер, домой никого не водил, был осторожным человеком. Пришло его время любить, он отнесся к этой проблеме обстоятельно, как настоящий коммерсант. Любовный опыт был у него еще в Перми, где на факультете даже его очки и толстая жопа не помешали ему потерять девственность с аспиранткой — слегка горбатой, но умной и раскованной девушкой, которая из любви к искусству дала ему за хороший английский и чтение Фолкнера и Сэлинджера в оригинале. Он сделал ей реферат по Курту Воннегуту, а она научила его основам дао любви и Камасутре в практическом изложении на подоконнике в кухне общаги Иняза. Первый опыт его не вдохновил, старые вещи и купюры давали ему больше огня и страсти. В Москве он понял, что может попробовать и более вкусных красавиц, которых он видел в ЦМТ в военном венском кафе и лобби-баре. Валютные проститутки в то время давали только иностранцам, что раздражало многих русских плейбоев, которые бы могли заплатить не меньше, чем сраные финны. Они давали даже чехам и полякам, а нашим нет. В этом, видимо, не было ничего личного, предполагаю, что это была установка органов, а уж их установки были законом выживания — тут не забалуешь, себе дороже будет. FR разработал план под маской пакистанского студента (как будущий географ, он знал быт и права жителей Джелалабада и Кашмира, а язык у него был лучше, чем у сынов Вест-Индии). Он пришел в лобби-бар, где кучковались прелестницы, цвет отечественной нивы порока. Ему нравилась блондинка с длинными ногами и глазами синими-синими, грудь ее натуральная четвертого размера манила его, как младенца к Мадонне его любимого Рафаэля, он хотел ее, как икону Рублева, которую как-то видел, но взять ее было невозможно. Денег можно было найти, но и сесть лет на десять это маячило. Девушка не икона, с ней сладилось на удивление легко. В баре было темновато, поэтому псевдопакистанец с хорошим английским и запахом одеколона «Дрокар» был воспринят благосклонно, а после трех порций «Амаретто» и колготок вообще стало на мази. Был один тонкий момент — он не мог снять номер в гостинице, нужен был паспорт, и тут у него мог быть провал, но он взял в баре блок «Мальборо» и «Амаретто» и повел свою мадонну в бар «Красный лев», где, попав еще на 20$, напоил мадонну до состояния распутницы. Когда она сказала ему: «Пошли в номер», — он шепнул ей, что снимает квартиру в городе. Она была не в силах соображать и оказалась на Преображенке в однокомнатной квартире на продавленном диване. Исполнив все желания FR, она заснула тяжелым сном стрелочницы, уставшей за целый день на морозе. Проснувшись утром, она сошла с ума от обстановки вокруг и трусов псевдопакистанца — сатиновых, с огурцами. Он был не виноват, люди возили для мужчин только верхнюю одежду, до трусов у них руки не доходили. Она поняла, что ее развели как лохиню, что она попала. Она готова была порвать его, но за 20$ бонуса простила, взяв слово, что правда о ее провале умрет вместе с ним, а если он не сдержит клятву, то умрет реально, у нее длинные руки. FR накапливал свое состояние и все думал, как бы сделать удар и свалить на Запад, открыть галерею и жить без ментов и ленинских зачетов. Повод дали евреи, потянувшиеся на юг после 73-го года, стаи пошли косяками. Лететь налегке многие не желали, они желали переместиться в новую страну обитания со своим честно и нечестно нажитым непосильным трудом — николаевскими десятками червонного золота, иконами, картинами, камнями и прочими бранзулетками. Вывести официально все это добро не давали, считая, что все их добро — это национальное достояние — а как же. Не все были с этим согласны, а многие просто готовы были сжечь все, лишь бы не досталось врагу. Ходили темные слухи, что кто-то знает ход через африканских дипломатов и южноамериканских работников консульств, возят за 20 процентов все, говорили, что они могут провезти слона, но за половину. Слухи, источником которых был FR, сделали свое дело. FR с группой товарищей разработал схему, при которой к человеку, готовящемуся на выезд, приходили люди и предлагали диппочтой отправить в Вену или в Италию перебросить ценности, были наняты африканские студенты, которые изображали дипломатов с большими чемоданами размером с трехстворчатый шкаф, где картины, серебро и доски доедут до капитализма без шума и пыли. Все паковалось, опечатывалось красными печатями, изготовленными в часовой мастерской на Маяковке группой умельцев из Армении, и передавалось африканцам, которые везли все на свою квартиру в Ногинск, где дербанилось, и все были довольны, кроме хозяев этого добра, — они в это время были уже в Вене или еще где-нибудь, и выяснить судьбу своих камней и картин им было невозможно. Написать заявление в милицию они не могли по известным причинам, так и работало это трансагентство, имея неплохие деньги. Были случаи, что людей кидали по два или три раза, придумывая истории про Интерпол и форс-мажор. Финал пришел, как затмение. Один уважаемый человек, которого кинули на все, сумел передать своему брату, оставшемуся в Москве, что он ничего не получил, и брат провел частное расследование. Сначала нашли африканских «дипломатов» из Патриса Лумумбы, потом грузчиков, потом по цепочке дошли до человека, доверенного FR, который всем рулил. Его взяли из дома ночью серьезные молодые люди, отвезли в лес, подвесили в позе Христа и прибили двумя гвоздями, — третий гвоздь не понадобился, — он умер от инфаркта, не успев назвать FR. FR не стал ждать следующей группы и засобирался на Запад для собственной перестройки. Ехать в Израиль он не думал, он не хотел быть эмигрантом, хотел другого статуса и получил его путем брака с немкой, которая за долю немалую вышла замуж за FR и дала ему титул «фон», что очень веселило дедушку-фронтовика из Перми, который завалил в войну немало этих гансов и фрицев. Фон Рабинович, это было круто, титул барона известного прусского рода и фамилия Рабинович не изменили ментальности FR, он не стал другим, но если это бонус, то пусть будет, герб он не заводил и историю своего рода не перелистывал, но на визитке до сих пор герб того фона присутствует и очень хорошо работает в регионах, где бароны бывают не часто. Приехав на Запад, FR понял, что здесь его никто не ждет и ничего давать не собирается. Его сбережения, накопленные в России для жизни, которую он замыслил, были недостаточны, никакого пособия ему, как неэмигранту, не полагалось, а баронесса не собиралась его кормить за красивые глаза, слегка испорченные проблемами эндокринологии. Он снял мансарду в портовой части Гамбурга и лег на диван думать, как жить дальше. Пиво, шнапс и грязные притоны Гамбурга его не влекли, секс-шопы не манили, он был человеком чистоплотным и хотел только денег и галерею, но с этим было туго. FR стал торговать видео и аппаратурой для советских моряков, заходящих в порт, но местные, его пару раз предупредив, наварили по башке и разбили его товар, и его торговая сеть прекратила существование. Основной капитал он трогать не мог, пришлось пойти работать в турецкое кафе, где за день он нахаживал не один десяток километров, разнося тонны кофе и горы грязной посуды и все думал, думал, как выкрутить что-нибудь более серьезное дело. Дело нашлось, однажды в кафе зашли, не зная немецкого языка, трое русских начальников какого-то ведомства, уставших от беготни по лавкам за подарками своим детям и бабам. Он помог им заказать еду, посоветовал им, где купить видео и тряпки всей родне, выпил с ними водку, которую они достали из портфеля, и услышал, что в России теперь ожидаются перемены и скоро придется повернуть свое лицо к Западу и строить социализм с человеческим лицом. FR посчитал, что это его случай, его лицо вполне бы подошло, он был готов стать мостом между Западом и Востоком, но при условии, чтобы на мосту была маленькая дверь, где бы он имел один из ключей, который бы открывал двери за маленькую долю. Вскоре все наладилось. Ответственные товарищи из России стали приезжать чаще, FR их встречал, развлекал, сводил с нужными людьми, был их представителем в совместном предприятии Восток — Запад, ручеек материальных ценностей потянулся на Запад, а на счета передовиков перестройки пролился золотой дождь, и счета их стали пухнуть, как тщательно скрываемая беременность у малолетки. Им нравилась новая жизнь, в ней было столько соблазнов и приятностей, что лишать себя этого они не хотели, даже если бы их историческая родина в один момент истощила свои ресурсы, до которых они были допущены в результате перестройки. FR тоже не был обижен, но завидовал своим партнерам в России, они выступали по TV, их знали страна и мир. Ему в свое время делали предложение уехать в Россию, занять пост, быть публичным человеком, но FR, как человек осторожный, не пожелал — он помнил систему государственных институтов и не без основания полагал, что все это кончится не добром, а наверняка говном или еще чем-то худшим. Он с жадностью следил за процессом, смотрел «Новости» и газеты, видел, как рушатся репутации, мелькают фамилии его бывших друзей-знакомых — ломщиков и фарцовщиков. Тогда он гордился своей проницательностью, а вид бывшего товарища по кидалову, входящего в Георгиевский зал Кремля, вызывал изжогу и ненависть до потери зрения. Как это могло быть? Это сон дурной или явь? В жизни появился достаток, старые мечты были давно воплощены, он мог все — купаться в теплых морях, забыть о зиме, покупать все желаемое, но радости голодного от бублика он испытать не мог. Да и комфорт — это здорово, фарфоровые зубы не пустой бублик, жалко зубов, но ушли ощущения охоты за желаемым, когда хочется картину или женщину, и сил надо на это положить немало, и тогда радость обладания, полный восторг. Людей за эти годы FR не полюбил, жил один, ненавидел, когда в его старинный дом, полный антиквариата, кто-то входил, боялся, что жадным глазом оскорбят его коллекцию, просто шаркнут своими копытами по наборному паркету из Эрмитажа — эти мысли приносили FR невыносимое страдание. Даже девушек, которых он изредка вызывал к себе, он в дом не пускал, встречался с ними рядом в гостинице с минимальными удобствами. Была в его коллекции старинного серебра незаполненная ниша из 15 петровских кубков, находящихся, по его сведениям, в горном шале в местечке Гармим-Патен-Кирхен. Подхода к вещам не было, но его люди шустрили серьезно. Эти кубки были нелегально вывезены из России и осели в частной коллекции, пройдя несколько рук, и глухо упали на дно колодца в доме немецкого барона, пережившего войну без потрясений. Разведка донесла, что барон умер, сын его был женат, но коллекционером не был, автогонки были его страстью. FR после переговоров с агентами поехал на встречу со своей мечтой. В доме, родовом гнезде барона-коллекционера, его ждали сын-автогонщик и белокурая баронесса, говорящая с легким акцентом. Все было прилично, обед, осмотр, потом кофе, где FR случайно обратил внимание на манеру баронессы пить кофе. Выглядела она здорово: безупречно одета, подтяжки и SРА не прошли даром, но кофе она пила с ложечкой в чашке — он знал, что это привычка бывших русских, которые дома перестают следить за манерами, расслабляются — все-таки дома. Потом он вгляделся в лицо баронессы, облагороженное пластической медициной, и узнал в ней девушку из ЦМТ, которая подарила ему ночь любви за блок «Мальборо» и колготки в далеком 80-м году — это событие он помнил лучше Олимпиады, хотя заработал тогда неплохо. «Барон» и «баронесса» вспомнили одновременно ночь в однокомнатной на Преображенке, не признавая друг друга, глаза их увлажнились. Два носителя дворянского титула древнейшего немецкого рода с гербами на верхнем и нижнем белье перенеслись на 25 лет в свою кошмарную советскую жизнь, где ничего хорошего не было, но были молодость, восторг и радость от каждой минуты и глотка воздуха.
Вельветовые
штаны

Ч то остается в памяти человека после смерти
родителей? Ворох несвязанных вспышек в го-
лове и детали — целостной картины с годами уже нет. Это не забвение — просто время топит в повседневности лица дорогих людей, которых уже давно нет, и только цифры с тире посередине и фотографии из далекой былой жизни напоминают о земном существовании мамы и папы. Если в моей памяти я хочу представить своего папу, я всегда вспоминаю вельветовые штаны, которые он носил несколько лет, а потом уже лицо, взгляд, походку, слова и жесты. Я совсем не помню его молодым. Он родил меня и брата-близнеца в возрасте 28 лет, старшему брату было уже семь лет, и рождение близнецов стало событием. Мама хотела одну девочку, а получила двух мальчиков, вышедших из нее с интервалом в 20 минут.
По семейному преданию, я шел последним, и сегодня, через 56 лет после этого, я ощущаю себя особенным, на что всегда обижался мой брат, которому всегда доставалось меньше.
Папа мой родился в Польше, семья была большая, много братьев и сестер; все работали в порту грузчиками и возчиками, были здоровыми, пили крепко, много ели, в семье никто не имел образования, женщины сидели дома. Кроме школы при синагоге, никто не учился, носить мешки и водить кобылу можно было и без образования. Религиозного экстаза в семье отца не было, традицию соблюдали, в субботу не работали, свинину не ели, за стол в субботу садились всей семьей, читали молитву и выпивали.
Довоенная Польша не была благословенным раем, но жизнь работающего человека была нормальной. Отец работал у дяди, перевозившего мебель и прославившегося тем, что мог один занести рояль на спине на третий этаж. Мой отец работал в его деле на подхвате и был доволен своей участью. За год до его смерти в какое-то очередное воскресенье на традиционном обеде всей семьи я попытался выяснить подробности его детства и его семьи. Пытал я его два часа, он скупо отвечал что-то, но картина не складывалась никак. Во время войны вся его семья сгорела в печах рейха, и он, чтобы не сойти с ума, залил своей кровью костер воспоминаний. Уже в нынешнее время мой старший брат выезжал в Польшу искать следы погибшей семьи отца — никаких следов не нашлось. Прятать концы в воду и жечь людей наши немецкие партнеры умели хорошо. Папа спасся только благодаря моей маме, приехавшей в Польшу после ее раздела друзьями — Сталиным и Гитлером. Белосток попал в советскую зону, мама приехала строить социализм братьям. Мой папа всегда говорил: «Они протянули руку помощи, а потом ею оторвали голову». Он всегда говорил о СССР «они», никогда до самой смерти не признавая себя советским. Антикоммунистическая психология у него была в природе. Он видел больше тех, кто родился и вырос при Советской власти, все понимал, но болтать на эти темы не любил, только дома мог редко прокомментировать текущий вопрос. «Мудаки» — это был его единственный комментарий. Мама была заядлой комсомолкой, выпускница техникума, спортсменка. Она уехала в Белосток, где они встретились в 1939 году. Мама была чуть старше отца; я всегда считал ее менее красивой, чем папа. Он был высокий, с очень выразительным лицом, одевался с польским шиком и его любили женщины до самой смерти. Семья отца не одобряла его связи с коммунисткой, но отец не был послушным сыном и делал все, как хотел. В августе 1939 года Гитлер напал на Польшу, и мама с папой бежали в Союз, подальше от немцев, в город Витебск, где и стали жить без росписи, что очень не нравилось моей бабушке. Она боялась за маму: иностранец, не говорящий по-русски, без профессии. Отец приехал с деньгами, которые дала ему мама при последнем прощании. Семья отца осталась в Белостоке — ехать им было некуда: в Америку не пускали, денег на переезд не было. Так и закончили свои дни, улетев в небо через трубы газовых печей. Отец трудно привыкал к советской жизни, не понимал языка, образования нет; пока были деньги, жили они неплохо. Немцы в 1941 году быстро подошли к Витебску, отец, не подверженный идеологической обработке, сказал семье мамы, что надо бежать, через пять дней немцы будут здесь. Мама и бабушка ругали его за пораженческое настроение: враг будет остановлен, победа будет за нами. Он убеждал их, показывал на двор НКВД, где жгли бумаги, говорил, что семьи партийных лидеров с чемоданами уже уехали. Убеждал он их горячо: он знал, что такое немцы, по рассказам родителей, переживших Первую мировую войну. Немцы пришли в Витебск четвертого июля, а третьего, в ночь, отец, дав взятку коменданту вокзала, вывез семью мамы последним поездом. Поезд бомбили под Смоленском. Так мой папа спас семью моей мамы, дал мне возможность появиться на свет, спас моего старшего брата — мать уже была им беременна. Потом они попали в Самару, из Самары переехали в Фергану, где были в эвакуации до конца войны. В армию отца, как иностранца, не брали: власть не верила им, боялась пятой колонны. Отец знал все тогда о Катыни, где НКВД убило десятки тысяч польских офицеров, а потом отправило в Сибирь польских коммунистов, которые встретили Красную Армию с воодушевлением. Они хотели строить социализм, а поехали в Сибирь умирать в штольнях Магадана и лесах Дальлага. Папа мой где-то работал — то в охране, то в пожарной части. В 1942 году его все-таки призвали в армию, и он поехал на фронт, оставив беременную маму и ее семью в Фергане. При подъезде к фронту эшелон разбомбили, папа был ранен и с тяжелой контузией попал в госпиталь, выжил и приехал в Фергану, где уже родился мой старший брат. Потом его направили в сержантскую школу, где не кормили вообще. Он с товарищем залез в хлебный склад, и за две булки хлеба их посадили на полтора года в тюрьму. Через полгода отправили их в штрафбат и повезли на фронт под конвоем НКВД. Опять бомбили эшелон под Моздоком, опять ранение, госпиталь и только в 1944 году он попал под Кенигсберг, где в аду боев был ранен в голову и очнулся в госпитале немой, с трясущейся головой и медалью «За отвагу». Про войну он не рассказывал, мемуаров военачальников не читал, ордена и медали не носил и на День Победы иногда ходил ко мне в гости, где мы выпивали за тех, кого нет. Я пытал его, как это было: окоп, атаки, взрывы, он не отвечал и, если я очень приставал, говорил коротко: «Не еби мозги».
Вернулся он после войны совсем больной, контуженный, заикался. Мама его жалела, устроила директором колхозного рынка, где он начал пить ежедневно. Ему подносили и наливали, взятки он не брал: до смерти боялся милиции и прокуратуры, а подносили стаканчики все подряд. К вечеру он напивался до упаду, часто его даже приносили собутыльники. Мама через полгода приняла меры, забрала его с рынка и устроила в пожарную часть, где было потише — там отец скучал. Вскоре стали открываться артели для инвалидов и кустарей, которые что-то клепали, шили обувь, чинили примусы. Отец стал работать в отделе снабжения артели с милым названием «Возрождение». Много позже это название мешало мне воспринимать искусство Ренессанса. Вместо образов Сикстинской капеллы и дворцов Ватикана всплывали образы инвалидов артели «Возрождение» и засранных кабинетов в халупе, где сидел мой отец. В сейфе у него всегда стояла бутылка водки, луковица и черный хлеб. Это был его обед и ужин. Он пил всегда, отвернувшись от вождей, чтобы не портить аппетит. Он пропадал в поездах, доставая кожу, клей, гвозди, мыло. Ездил с водителем по стране, добывая все это, сидел за столом с другими тружениками по добыче дефицитных материалов.
Работа его была абсолютным творчеством, он был, когда надо, артистичен и обаятелен, но, придя домой, снимал маску и рычал как зверь на детей и жену. Его покой был абсолютной величиной, никто не имел права шуметь, мешать спать, ему первому подавали еду. Он никогда не спрашивал, какие оценки у детей, как их здоровье и так далее. Папа прославился тем, что пошел однажды в школу на родительское собрание к нам с братом. Вернулся он довольный и сказал маме, что о нас ничего не говорили плохого. Выяснилось, что он был в другом классе — хорошо, что не в другой школе! Нас он не воспитывал совсем, крутился сутками на работе и по командировкам, в парк с детьми не ходил, иногда порол старшего брата, нас никогда не трогал, но взгляд его приводил нас с братом в трепет. Из газет он читал одно издание — «Физкультурник Белоруссии», где узнавал все, что его интересовало. Читал только детективы, телевизор не смотрел, в театр не ходил, в кино тоже, обожал футбол и ходил на стадион, не пропуская ни одного матча местной команды. Сидел всегда в центральном секторе, в перерыве выпивал. Мнение его очень уважали болельщики, и даже футболисты везде первыми здоровались с ним. Позже на футбол он стал брать нас с братом. Поездка на футбол была для нас крупным событием и приключением. Ехали через весь город, с папой все здоровались, спрашивали прогноз на матч, предполагаемый состав и так далее. На стадионе он садился на свое место, его никогда не занимали. Он болел очень сдержанно, бурно не реагировал, игру понимал, переглядывался со знатоками, в перерыве брал себе водочки и бутерброд, а нам лимонад и пирожные. Однажды он надел новые вельветовые брюки, купленные мамой в Вильнюсе в командировке. Мама всегда одевала его с иголочки, себе ничего не покупала, все — ему: костюмы, рубашки, шляпы. Он очень любил шляпы, они ему шли, он в них был похож на Грегори Пека, звезду Голливуда, и немного на Аль Капоне. В юности он занимался боксом, мог за себя постоять, потом, позже, растерял свой пыл, а перед уходом уже боялся хулиганов и нервничал, когда кто-нибудь в трамвае ругал жидов. Он склонял голову и терпел то, что не мог выносить в молодости. Вельветовые штаны ему нравились, они напоминали ему юность в Польше, где умели и любили фасонить; он был из их числа. Поднимаясь с нами на трибуну, он не заметил кучу говна под ногами, поскользнулся, упал вместе с нами и вляпался в кучу новыми брюками. Домой ехать переодеваться было нереально. Он как мог отмылся в туалете, но пахло от него как от бочки ассенизатора. Когда мы ехали в переполненном трамвае домой после футбола, возле нас был вакуум. Это была самая комфортная поездка на моей памяти. Приехали домой, мама отмыла нас всех, накормила, положила спать, всю ночь стирала нам вещи. К утру все висело в шкафу, завтрак из трех блюд стоял на столе. Первым был всегда папа, потом дети и в последнюю очередь сама. Когда она спала, я не помню. Не было случая, чтобы, проснувшись, мы застали ее в постели. Даже болея, она никогда не лежала. Папа был красивый мужик и, как я понимаю сегодня, слегка ****овал, но без фанатизма. Мама не следила за ним, не лазила по карманам, не слушала подруг, которые говорили ей про Машку из парикмахерской и Лизку из овощного. Когда он из командировки в Могилев приехал весь в помаде и пьяный, был устроен показательный процесс. Уложив детей спать и накормив отца, она сказала ему, что пусть он уходит, хватит. Он вышел из дома в 11 часов, походил по улице, выпил еще с соседом, вернулся через два часа. Мама его пустила и простила. Он никогда не извинялся и прощения не просил. С нами, с детьми, он разговаривал редко, только в воскресенье на традиционном обеде в четыре часа. Все собирались за тяжелым круглым столом, ели большой обед из шести блюд на белой скатерти, наедались до отвала. Он сидел ровно столько, сколько считал нужным, редко шутил, потом внезапно вставал из-за стола, не прощаясь, уходил спать в другую комнату, и все. Гостей не принимал, в гости к другим ходил редко, друзей приводить в дом у нас было не принято, только дети, а потом внуки, и так до самого ухода. Воскресенье, обед, ущипнуть внуков, поболтать со взрослыми о текущем моменте, выйти из комнаты и к себе в комнату почитать книгу для сна и снова на работу.
В доме никто ни с кем не целовался, не прощался, никаких нежностей. Маму он, видимо, любил за преданность и доброту, но чувства свои не показывал. Я никогда не видел, чтобы он ее погладил, обнял. Только в старости, когда она очень болела, мог погладить ей руку — вот и вся любовь. Он был очень закрытым человеком, друзей не имел, собутыльник из соседнего подъезда дядя Сема потерялся, когда папа перестал пить. Только семья, и больше ничто его не интересовало. Он плохо писал по-русски, образование — четыре класса и пятый коридор, так говорили тогда. Но это был такой коридор жизни, что пять университетов не вмещались в него. Он был мудрым, здравомыслящим человеком с яркой природой. Оценить это смог я только много лет спустя. Его раздражали мои книги по философии и истории, альбомы по современному искусству вызывали смех. Однажды он был у меня в гостях и начал листать альбом по поп-арту, мою гордость. Пролистав его, он сказал, что это херня и выброшенные деньги. Когда я заинтересовался историей религии, он сказал, что все попы, раввины и муллы — «разводящие», по нынешним понятиям, и что Бога нет, если он допустил Освенцим и прочее.
С молодых лет он всегда болел, болеть не умел, боль терпел, лечиться не хотел. Маме стоило титанических усилий заставить его заниматься этим. Он долго лежал в больницах, ездил в санатории, всегда отдыхал один, без семьи, каждый год ездил на курорты. Мама собирала его, отправляла и хотела, чтобы он там выглядел хорошо. С отдыха он не писал, не звонил, фотографий не привозил, ничего не рассказывал. Он был самым главным ребенком моей мамы, и она всегда хотела одного: дожить до внуков и не умереть раньше его, боялась оставить его одного без своей опеки.
Здоровье оставляло его, он уже плохо ходил. На работе его ценили, он достиг небывалых вершин в карьере. Неграмотный, говорящий по-русски с акцентом, не член партии, был замом директора обувной фабрики. Мама гордилась им, советовала ему, и он слушал ее. Машина ему была не положена, но он пользовался машиной лаборатории. Он не мог залезть в трамвай, дойти до остановки для него было пыткой. Каждое утро он стоял у окна в восемь утра и ждал, придет машина или не придет. В этом не было никакого пафоса, просто он не мог ходить. Все в доме замирали в эти минуты и молились за него. Машина приходила, он уходил спокойный и уверенный, и всем было хорошо. Своей машины у него не было и быть не могло. Получал он неплохо, но все уходило на семью. Воровать он мог бы, но боялся власти, наученный еще в войну. Шутить с властью он не пробовал и нам не советовал. Мать крепко заболела раньше его. У нее обнаружили страшный диабет, началась гангрена, срочно сделали операцию, отняли ногу выше колена, в доме появился инвалид. Папа потерял голову, он привык быть центром нашей вселенной и, неприспособленный, сам не мог разогреть себе еду, найти носки и рубашки. Дети все жили отдельно в своих семьях, навещать ежедневно было трудно. Хотели взять в дом домработницу, но он был решительно против чужого человека в доме.
Мама быстро освоилась в коляске и опять стала готовить ему еду, смотреть за ним. Ей самой было невыносимо трудно без ноги в коляске. На костылях она не смогла, плохо видела от глаукомы, сама подавала себе судно, он не мог этого делать из-за природной брезгливости, но лекарства ей подавал, включал ей телевизор, то есть делал, что мог. Мы, сыновья, по очереди навещали их, распределили обязанности. Я никогда не думал, что смогу ухаживать за мамой, убирать за ней, мыть ее в ванне. Ей, наверное, было ужасно стыдно это, она очень переживала, но жизнь учит всему.
Моя тогдашняя жена отказалась жить с моими родителями вместе. Можно было съехаться в одну квартиру, они хотели жить со мной — это была их воля, и я не прощу ей этого никогда и жалею, что не ушел сразу к ним, пожалел дочь, а родителей не пожалел, хотя они этого так хотели. Отец стал сдавать, ушел с работы, скучал, находиться дома он не мог. Заболел он в последний раз резко, слег в больницу; ничего особенного у него не было. Мы ходили к нему в палату-люкс, я переехал к маме и жил с ней душа в душу. Она жила его заботами, звонила ему в больницу десять раз в день, руководила врачами. Она, в своем ужасном положении, была на высоте — собранная, целеустремленная, положившая свою жизнь на алтарь семьи, бросившая университет, где подавала большие надежды в журналистике, десятки раз отказывалась от карьеры, тащила воз работы и дома. У нее было удивительное качество — решать все вопросы жизни по телефону: дар убеждения у нее был страшный. Она устроила на работу моего брата после ГПТУ в автобусный парк. Его не брали в связи с низкой квалификацией. Завкафедрой иностранных языков поставил мне зачет по языку, который я знал на уровне алфавита, после трехминутного разговора с ней. Она его не просила, а объяснила, что меня выгонят, а я единственная надежда в семье. Когда у папы были проблемы с прокуратурой, она дозвонилась до прокурора области, и дело закрыли на следующий день. По телефону она добывала лекарства, помидоры, места в детском саду и так далее. Видимо, она, сама не зная, владела методом зомбирования своих абонентов. Вечером мы все, братья, навещали папу, а потом разъезжались по домам. Он умер во сне в пять утра. Мы приехали в больницу, меня одного отвели в морг. Мои братья не смогли пересилить себя, я зашел и увидел его с раскрытой брюшиной: проходило вскрытие. Картина эта у меня перед глазами до сих пор, и с тех пор я не могу смотреть на туши мяса в холодильниках. Потом были похороны, мама не плакала, никого не узнавала, спрашивала, кто пришел. Всю ночь до похорон мы сидели возле него, она держала его за руку и говорила одно и то же: «Зачем ты оставил меня, зачем?»
После похорон она потеряла стимул существования, лежала безмолвно, плакала, когда я не видел. Старший брат забрал маму к себе, ей там было хорошо: жена брата была женщиной доброй и с чувством долга. Я приходил к ней, сидел рядом, видел ее страдание и от бессилия что-то сделать не находил себе места. Потом, через год, ей стало совсем плохо, нужно было отнимать вторую ногу. Мама отказалась категорически, держаться на этом свете ей было не за что. Свет в ее окошке погас вместе с уходом папы. Она тихо умерла ночью. Я помыл ее сам, без эмоций, мы одели ее и отправили на свидание со своим солнцем.
Жизнь их закончилась, они лежат вместе под одним камнем, мои братья ходят на могилу, я не хожу — не могу разговаривать с камнем, не смотрю фотографии. Прошло уже почти 20 лет, как их нет, вокруг другая жизнь, и я думаю, что нынешняя жизнь их бы не радовала. Сегодня, когда я пишу об этом, я плачу о том, как мало радостей им дала жизнь, как жестоко с ними обошлась судьба. Скоро мне будет столько же лет, как моему папе, он умер молодым в 61 год, успев ровно столько, сколько отмерено.
Умереть — не поздно и не рано. Смерть всегда вовремя. Я написал это для своего сына, он не знал их, и, может быть, эти записи что-нибудь скажут ему.
Сергей Сергеевич
и Маша
С ергей Сергеевич — зрелый мужчина после пя-
тидесяти, у которого пока еще ничего не бо-
лит, — жил себе и не мучился.
Спортом не занимался, боролся с весом, но вяло, как только завязывать ботинки становилось трудно, он закрывал рот и не ел неделю, без еды было скучно, но жить можно. Выпивал, как правило, только в пятницу, но иногда и в среду, четверг и понедельник, много не пил, так, двести — триста водочки с пивом было его нормой. По его теории пить пиво с водкой правильно потому, что пиво дает стремительный результат, выступает как ускоритель, но и выводит алкоголь быстро.
Работу С.С. не любил, смысла большого в ней не было. Он работал вице-президентом банка по связям с госорганами, т.е. его работа была выпивать с чиновниками и коррумпировать их по мере возможностей. Людей этих С.С. знал из прошлой жизни, а новое поколение управленцев с ноутбуками было еще циничнее, деньги брали и без застолья, чего время зря тратить, да здоровый образ жизни стал модным.
Платили ему хорошо, денег хватало, не олигарх, конечно, но конверт он получал очень пухлый, там всегда лежала «котлета» плюс бонус, соцпакет и карта на представительские расходы. Единственное неудобство — это ежедневные обеды и ужины с нужными людьми, иногда ему казалось, что он стал машиной для переработки деликатесов. Он ненавидел суши и морепродукты, а его клиенты любили за его счет съесть дюжину устриц, омаров и прочих лангустиков. Сам он любил водочку, селедочку, огурец и котлеты. С женским полом С.С. был в состоянии полного и мирного сосуществования. Жену любил, но спал в кабинете уже лет девять. Иногда посещал с партнерами сауны, где можно было получить полный пакет услуг и любовь и оплатить это с корпоративной карты. Любви или хотя бы романа он не ждал, хлопотно это все. Глядя на своих знакомых, которые путались с молодыми, он видел, что беспокойство и проблемы с этими кисками нарушают гармонию и стабильность сладкой жизни.
С.С. вел замкнутый образ жизни, в театры не ходил, в консерватории тоже, все это было в молодости, тогда он все посмотрел и послушал, а с возрастом стал более избирательным и не давал себя инфицировать глупыми фантазиями, осталось из старых привычек чтение книжек, которых стало много и совершенно доступно. Раз-два в месяц он заезжал в кафе-магазин О.Г.И. и покупал десять новинок и тем и занимал свою духовную плоть. Телевизор почти не смотрел, кроме новостей, по старой привычке не пропустить очередную гадость государства. Остальное в ящике его смешило: рейтинги, ток-шоу, реклама смогут испортить аппетит даже здоровому человеку. Мог посмотреть фильм типа «Крепкий орешек», и все, Ларсов фон Триеров и Вуди Алленов не понимал. Из новых привычек появилась лишь страсть поиграть в автоматы, но только по маленькой, но иногда мог завестись и просрать немало. В игре была какая-то новая реальность и некая замена оргазма, который уже приходил реже и реже, видимо, причинное место перекатилось в голову.
Легкие романы с С.С. случались, его любимым контингентом были секретарши его руководителей, отношения с ними складывались легко, они все любили дорогие рестораны, куда их не водили кавалеры, и мелкие подарки (трусы «Ла Перла», например, с последующей примеркой) или новый мобильный. Размышляя о том, почему же секретарши становятся его легкой добычей, он пришел к выводу, что, используя их по назначению, он получал как бы дополнительный бонус в виде того, что он таким способом имел еще и начальников своих. Пустячок, а приятно.
В какой-то поездке в очередной филиал он познакомился в ресторане с девушкой Машей, пришедшей на день рождения подруги по фирме, где они торговали металлом. Платили им хорошо, девушки были материально независимы и за стол могли заплатить сами. С.С. не скучал, он любил один посидеть за выпивкой без разговоров, и сам себе он был интересен. Машу он приметил сразу, было в ней что-то яркое, хотя тип ее был не его. Ему нравились невысокие брюнетки с большой грудью и попой стульчиком. Маша была блондинкой без груди, со спортивной фигурой, с тяжелыми ногами, раскачанными при езде на велосипеде или коньках. Смотрела она прямо, без кокетства и ужимок, выпивала аккуратно, пластика ее рук радовала естественностью, и отсутствие выпендрежа в одежде и косметике говорило о том, что девушка психически здорова и не закомплексована. Ресторан был приличным, музыканты играли крепко и пели весь набор русского шансона с энтузиазмом. С.С. танцевать не любил, живот и потеря квалификации лет двадцать назад не поднимали его от стола уже много лет. Выглядеть как Богатырев в фильме «Родня» ему не хотелось, и он решил совершить поступок, который сам поразил его своей неожиданностью. Он решил спеть со сцены песню Лозы «Плот», слова он знал смолоду, а петь он умел и знал это.
В молодости, будучи студентом на практике, он был солистом эстрадного оркестра «Волны», где пел «Червону руту» и «Эти глаза напротив...», и был звездой целой швейной фабрики. После первого выступления гл. экономист вызвал его в кабинет и посоветовал ему бросить экономику и пойти в артисты за всесоюзной славой. С.С. был человеком требовательным к искусству и решил не засорять своим голосом культурную пашню. Быстро договорившись с музыкантами, он запел и заметил, что Маша обернулась и слушала с широко раскрытыми глазами. После первой песни пришел успех, видимо, страсть прорвалась наружу, по просьбе гостей С.С. спел для Маши «Листья желтые» и «Таганку» и понял, что у него есть свой зритель. Через десять минут объявили «белый танец», и С.С. загадал, что, если Маша его пригласит (а он этого страстно хочет), он бросится в пляс, несмотря ни на что. Он знал за собой силу внушения, для того чтобы свершилось, нужно закрыть глаза и сконцентрироваться, повторяя про себя: «Я желаю этого». Он зажмурился и ощутил на своем плече чью-то мягкую руку, и голос с легкой хрипотцой позвал его в круг, он открыл глаза и увидел ее рядом, и запах ее был ему сладостен и приятен. Сам танец он не помнил, только чувствовал ее крепкие и нежные объятия. Он вспотел, нес ей какую-то чепуху, она почему-то смеялась, запрокидывая голову, шея ее была вся в красных пятнах, волнение ее он чувствовал всеми своими органами. Слияние двух лун произошло одномоментно. Танго закончилось, компания Маши переезжала в ночной клуб добавить огня, С.С. попрощался с девушкой, телефон не взял, утром он уезжал в Москву, а пригласить в номер не решился, боялся отказа, самолюбия смолоду было ему не занимать. Уже в самолете он почувствовал, что ему жалко потерять это знакомство, но отыграть назад уже было нельзя. На следующий день после приезда он заметил, что Маша не выходит из головы, все гуляет в его мозгах. С.С. был человеком решительным и решил ее найти в чужом городе, имея в арсенале только имя и род ее занятий. Двадцать телефонных звонков — и вот телефон Маши на столе. Короткий перекур и голос Маши в трубке. Быстро напомнил ей вчерашний танец, он почувствовал, что она удивлена его звонку и омерзения у нее он не вызывает. Десять минут разговора с Машей убедили С.С., что надо развивать успех. Он звонил ей каждый день, несколько раз в день, иногда после водочки пел ей в трубку песни, в общем, вел себя не по возрасту и зрелому уму. Через свою структуру он передал девушке мобильный телефон для спецконтактов в любое время. Он убедил Машу прилететь к нему на выходные, и она согласилась без условий. Встретил С.С. ее в Шереметьево и повез в дорогой пансионат, где все было богато, азербайджанский ампир, так он назвал этот стиль. Муранские люстры, золотая сантехника и много псевдоантиквариата… Ресторан там был советского типа, но готовили чисто и без фокусов. Была царская баня, русская, турецкая и японская в бочках.
С.С. к встрече подготовился, купив в «Дикой орхидее» три комплекта белья «Вулфорд»; объяснил продавцу размер лифчика на глазок и не ошибся. Приехал в пансионат, где его знали как друга директора. Номер был двухкомнатный, с двумя кроватями и общей гостиной, С.С. давал этим понять, что секс не главная его цель, хотя подарок говорил об обратном. Вот такой дуализм с фрейдистской подоплекой.
Сразу пошли обедать, в ресторане был малый зал для VIP-персон, там иногда бывал премьер-министр, который после бани любил здесь пообедать в кругу соратников. Официанты были все из местных, жили в пансионате, работой дорожили и обслуживали старательно. Выучки у них не было, да и не требовал никто — не царя принимаем. У премьера была любимая официантка Таня с шикарной золотой фиксой из золотоподобного металла, она была бойкая, смеялась всем тупым шуткам начальников, юбку носила короткую, размер ее тела был 52—54, ей кто-то много лет назад сказал, что у нее красивые ноги, она не забывает об этом уже лет сорок.
Встретила она С.С. и Машу душевно, как старых знакомых, глазом не моргнув на молодую попутчицу — выучка была советская, видела она всяких и мальчиков и девочек, семью кормить надо и молчать в тряпочку. Обед шел хорошо, Маша ела его с аппетитом, С.С. после водочки шутил, рассказывал истории про артистов, с которыми был знаком, ничего не выясняя у Маши про ее жизнь, в общем, было тепло и душевно.
После обеда вернулись в номер, где без всякой неловкости каждый лег на свою кровать, и С.С. понял, что этого ему совсем не хочется.
Вечером была запланированная баня, что слегка взволновало С.С. — все-таки баня, не оперный театр, надо будет раздеться, а фигурой своей С.С. был всегда недоволен. Но все прошло неплохо, без происшествий, С.С. обратил внимание, что Маша не осматривает его с подозрением, а наоборот, оказалось, что ей нравится, как выглядят бывшие борцы. После бани в номер принесли ужин, пили, много смеялись, С.С. рассказал о себе, почти не скрывая ничего, Маша тоже простодушно поведала о маме, папе и кавалере Пете, который около нее уже четыре года, она привыкла к нему, но не любит, иногда спит с ним без особого удовольствия, замуж не хочет. С.С. после бани и ужина захотелось спать, и они разошлись по комнатам. С.С. не спал, он не знал, как совладать со своим волнением и определенным желанием. Не придумав ничего умнее, он позвонил ей на мобильный, и они проговорили довольно долго. С.С. решил, что пора дарить подарки, и занес Маше в спальню коробки с бельем, она лежала, закрыв глаза. Вернувшись к себе, он курил и блаженно улыбался. Закемарил и проснулся от света в торшере, в тени которого стояла Маша в шикарном прикиде с улыбкой. Вид ее поразил С.С., и он почувствовал, что организм правильно отреагировал на увиденное. Он встал и попытался обнять Машу, но она смущенно увернулась, поблагодарила и юркнула к себе. Давить на все педали С.С. не стал и вскоре заснул сном праведника. Утром после пьянки он всегда был мрачным, неразговорчивым и долго входил в ритм дня. Маша спала, накрывшись с головой, безмятежно, одеяло немного сползло. С.С. увидел ее крепкий зад и ногу, она была гладкой, без растительности, с крупной ступней, тщательно обработанной в салоне. Долго стоял под душем, долго брился, делал это очень старательно, он всегда немного ленился заниматься собой; у них с женой была примета: если С.С. начинал более тщательно следить за собой — значит, появлялся интерес, так было у них в период романа, так и осталось до сих пор. С.С. вставал всегда рано, Маша спала до одиннадцати — он ее не будил.
Проснувшись, она вела себя очень естественно, не смущалась своей ненакрахмаленности, быстро приняла душ и вышла в халате на завтрак. Через пару часов она уезжала — решили быть в номере. Маша пила чай, не болтала, С.С. тоже молчал, смело гладил ее по голове — вот и вся эротика романтической встречи. Она уехала, С.С. вернулся домой, заперся в кабинете и стал ждать, когда она приземлится и можно будет услышать ее голос, картинка с ее лицом в голове не проходила, видео было, а звука не было. Прошел уже час после прилета — телефон молчал, два часа — телефон молчал, он стал лихорадочно звонить в аэропорт, со страхом думая об ужасном. Но самолет успешно прилетел, он позвонил ей домой, дома ответили, что ее нет, будет завтра. Телефон молчал, всю ночь он не спал, рисовал страшные картины, дождавшись утра, позвонил ей на работу, услышал ее голос и вместо облегчения начал орать. На том конце провода были не готовы к такому повороту и после небольшой паузы ответили громко и отчетливо: «Пошел ты на ***, чего орешь». Это его как-то успокоило. После сумбурных объяснений выяснилось, что была у подруги, телефон забыла включить, а отзвонить забыла, была в ней, оказывается, юношеская нечуткость. С.С. еще попытал Машу, ревность, о которой он уже давно подзабыл, вернулась ему в голову. Поехал на работу, поболтался и решил выехать в выходные с Машей в Будапешт. Визы не надо, еда хорошая — почти Европа. Опять позвонил Маше — предложил, ей понравилось, она в Будапеште не была.
В пятницу вечером они встретились в Шереметьево, быстро прошли формальности, С.С. выпил пару рюмок, Маша купила какое-то говно в дьюти-фри. В самолете сидели рядом для близости, и близость была школьной. Он трогал ее — она тоже была сплошное электричество. Гостиница была хорошей, кровать одна, быстрый совместный душ, и уже без всяких прелюдий естественно произошло то, чего оба они страстно желали. Потом началось путешествие по большому кругу. Ресторан на Дунае, суп-гуляш в железном котелке, гусиная печень и много-много водки, потом казино, где Маша, как ребенок, ставила, ставила с восторгом и явным удовольствием. Она орала на дилеров, била копытами, С.С. смотрел на нее радостную и возбужденную и был счастлив. В середине ночи парочка вышла на улицу и, погуляв немного по набережной, зашла слегка добавить, выбор мест был невелик, и в первой же подворотне подвернулся найт-клуб, оказавшийся приличным стрип-баром с комнатами. Албанцы-секьюрити на входе были слегка удивлены новыми визитерами. Сюда с девушками, как правило, не ходили. Но С.С. было все равно — он был в кураже — редкое состояние для него уже много лет. Не глядя на меню, что было ошибкой, уселись рядом с подиумом, где на шесте плясали наши бывшие соотечественницы с Украины, Рязани, Молдовы. Маша положила ноги на стол и пила шампанское. Подошла администратор, старая ****ь, из портовых, и попросила ее снять ноги со стола. На что резонно получила ответ, что показывать ****у можно, а ноги нельзя, где смысл. Спорить смысла не было, и им предложили выйти, не мешая группе индусов наслаждаться прекрасным. Маша своим поведением отвлекала гостей и наносила удар по бизнесу. Счет С.С. приятно поразил — стоимость выпивки была астрономической, пришлось платить. В пять часов утра уставшие, но довольные они вернулись домой, замертво упали в постель без сил.
Силы вернулись в семь часов утра, и С.С. нежно и бережно свершил задуманное еще в стрип-клубе. Он встал, ушел в город, было тихо, у вокзала он выпил кофе с булочками, восхитительно вкусными и свежими, зашел на рынок, купил фрукты и букет желтых роз, ровно 21 штуку. Вернулся в номер, оставил это и пошел в бассейн для бодрости. Часов в десять он вернулся, Маша открыла глаза, увидела цветы и фрукты, и радость ее захлестнула сердце С.С. Потом был еще целый божественный день и еще одна ночь, они не разлучались, были рядом все сутки, вернулись в Москву и разъехались по домам. Через несколько дней Маша позвонила С.С. и сообщила, что приезжает в Москву на выставку и десять дней будет здесь. Новость была оглушительной, предвкушая встречу, С.С. спланировал все по-взрослому, снял номер в «Паласе» на десять дней, а дома сообщил о длительной поездке в составе делегации банка. Собрал вещи и переехал в «Палас», где зажил с Машей на полную катушку. Днем она была на выставке, зато вечером и ночами она принадлежала ему. Он радостно делился с ней всем, чем мог и умел. Кормил ее всегда в новых местах, покупал ей книги — она в этом плане была стерильна, — два раза посылал в театры на модные постановки в Большой и Ленком, ходил с ней в кино, в караоке-бар и в казино каждый день, где оба радовались, выигрывая, и бесились в проигрыше. Много лежали, узнавая друг друга. С.С. чувствовал себя хорошо, и количество секса, получаемого в таком количестве, только его окрыляло. Все было так хорошо, что становилось страшно от такого счастья.
За день до отъезда С.С. не пошел на работу и ждал в гостинице свою девочку с легким нетерпением; чтобы время шло быстрее, он спустился в ресторан слегка выпить и скоротать время. В холле он наткнулся на знакомую секретаршу, перешедшую в другую контору. Воспоминания о ней остались приятными, и он позвал ее перекусить в ресторан — она всегда любила покушать даже про запас, выбирала долго, хотела всего и много. Выпивая с ней и болтая ни о чем, он неожиданно напился и потерял бдительность. Телефон звонил, он не слышал, телефон брала бывшая знакомая и из вредности говорила Маше, что С.С. занят, подойти не может. Сколько длилось это, С.С. не помнил, когда он пошел отлить, он заметил в холле Машу, которая с хмурым лицом пила чай и смотрела на него бешеными глазами. Она, оказывается, наблюдала за ним и этой сукой, но подойти не желала. Он что-то объяснил ей, говорил, что эта баба ему никто, но голова его работала не очень. Он вернулся к столу, чтобы рассчитаться, но как-то завяз за столом, телефон звонил, тварь опять говорила Маше неприятные слова, все шло не так. В конце концов Маша подошла к столу, взяла С.С. за рукав и стала уводить его в номер. В номере он заснул по пьяной привычке, и когда проснулся в два часа ночи, он увидел Машу, которая пила вино и плакала. Он не любил плачущих женщин и начал орать на нее, что она дура, что та тварь ему никто, что он любит ее и ее подозрения глупы и если она не понимает его души, то пусть валит откуда пришла. Маша быстро собрала вещи и пошла к двери на выход, С.С. не удерживал ее. Она ушла, он лег спать и когда проснулся, с ужасом понял, чт он сделал, стал звонить, телефон не отвечал. Той же ночью С.С. покинул пустой номер и вернулся домой с подарками, купленными по дороге из гостиницы. Заперся у себя в кабинете и звонил, звонил, но абонент был недоступен. Весь день телефон Маши молчал, и только вечером раздался звонок, и родной голос сказал: «Это я»; С.С. стал говорить срывающимся голосом, что он мудак, что все не так, что он скучает и готов приехать к ней хоть сейчас. Что-то растаяло в воздухе, и погода в их совместном мире не ладилась, как бывает только после грозы или страшного ливня. Она тоже ругала себя за несдержанность, но это было уже не важно. Они перезванивались ежечасно, шептали друг другу слова на птичьем языке, понятном только им, строили планы новогодних праздников. С.С. сдуру пообещал Маше поехать с ней в горы на лыжах, которые он не признавал, а уехать не смог, дома его бы не поняли. Обещать было, конечно, глупо. Он с трудом объяснил, что поехать не может, а придумает что-нибудь потом на старый Новый год. Маша решила планов не менять — поехать с подругой на неделю в горы, а потом уже по программе, нарисованной С.С. Перед Новым годом в аэропорту Шереметьево он подарил ей подарки и стал ждать ее возвращения. Она позвонила ему по прилету, как провела день, целовала его в трубку. На следующий день была какая-то суета, дел не было, играл в автоматы, выпил, поехал домой и позвонил Маше. Что-то в ее голосе ему сильно не понравилось, это была Маша, но не наша. Разговор был коротким и очень скованным, как бы под контролем. Он позвонил еще раз и стал говорить, требуя объяснений. То, что услышал он, убило его. Маша зомбированным металлическим голосом сказала ему, что больше они не встречаются, она встретила человека, он предложил ей выйти за него замуж, уехать в Италию, и это будет хороший выход для всех. С.С. не веря своим ушам стал орать, что она тварь, что она не может с ним так поступать, что это невыносимо, но голос на той стороне был холодным и непробиваемым. Водитель, который вез С.С., вцепившись в баранку, решил утешить С.С. и сказал, «что все они ****и». Они приехали к дому, С.С. был растерян, черная туча была в его голове, он все звонил, орал, выбирал самые отвратительные и мерзкие слова, плакал. Они договорились, что она выключит телефон, и он, пожелав ей счастья, пошел домой. Жены дома не было, она была на даче. С.С. выпил с ходу бутылку любимого «Русского стандарта» без пива, без закуски и сидел молча за столом и набирал, набирал Машин номер, абонент был недоступен. Он попытался объяснить себе, почему все так круто изменилось, почему его любимая девочка так с ним поступила, но никаких разумных объяснений не было. Мир для него потерял цвет, он не спал уже сутки, уезжал из дома, играл, ходил в притон, где девушка, которая должна была своей любовью вылечить его от боли, слушала его бред про дрянь, которая бросила его, зачеркнула его жизнь, убила его. Приезжая домой под утро, он опять пил, звонил, звонил, звонил. Разговаривал о своем горе он со всеми — дилерами, барменами, официантами, нищими, старыми любовницами, они звонили ей со своих телефонов, посылали ей сообщения — телефон молчал. На третьи сутки он решил найти отель, где она должна была жить, где конкретно, он не знал, ночью он приехал в интернет-кафе, где стал изучать все места, где катаются на лыжах в Турции, — к удивлению, их оказалось немало, поиски были безрезультатными, и тогда он решил, что нужно привлечь детективное агентство. В пять часов утра он позвонил в детективное бюро, голос человека, поднявшего трубку, его воодушевил, он быстро рассказал о своей проблеме, человек сказал, что ждет его в десять утра. До десяти утра было еще часа три, дома находиться было невозможно, и С.С. решил пойти пешком, рассчитав, что ходу ему еще часа два. Мороз был градусов двадцать, шапки у С.С. не было уже лет двадцать, он ездил на машине, но помехой это не стало. Голова горела как духовка, он шел по ночной Москве, никого не боялся. Шел, шел и звонил, звонил. Дождался десяти утра у дверей конторы агентства. Подъехал старый «мерседес», и вышел человек в дубленке и ондатровой шапке одного года выпуска с «мерседесом». По выправке пенсионера было видно, что он из органов. С.С. зашел, охранник проверил его ручным прибором, отобрал мобильный телефон и пригласил в кабинет. Кабинетик был стремный: портрет Сталина, плакат висел «Не болтай!», пишущая машинка и лампа для допросов времени дела врачей. Экс-полковник проверил паспорт, и С.С. в очередной раз изложил свою «одиссею». Он хотел, чтобы Машу нашли в Турции по каналам, и дал информацию, где и с кем она. Полковник расспрашивал, но в основном о С.С. и не описывал план разыскных мероприятий. Через десять минут он спросил С.С., готов ли он подписать договор, С.С. ответил утвердительно. Курить он не разрешал, и С.С. попросился выйти на воздух и покурить. После перекура его опять обыскал охранник, и совещание продолжилось. Заплатив первый взнос 1,5 тысячи долларов, С.С. понял, что полковник ничего не найдет, и с договором в руках вышел на морозную улицу с полным неверием в широкоразведывательную сеть русской резидентуры. До формального приезда Маши остались сутки, нужно было что-то делать, но что, уму было непостижимо. С.С. позвонил своей старинной подружке и с воем и воплями расписал ей свое горе, она его выслушала, поохала, попросила в долг долларов 800, быстро приехала за ними, целовала С.С. и плакала вместе с ним минут пять и уехала дальше в свою счастливую жизнь. С.С. решил пойти в Сандуновскую баню вернуть себе человеческий облик, пригласив с собой профессиональную массажистку тайской национальности, такие уже появились на русском рынке вместе со служанками-филиппинками и английскими нянями. Тайка была маленькая, коротконогая, с огромным достоинством — она не знала русского, а по-английски С.С. мог заказывать только еду, разговаривать о заказе такси и кока-колы. В бане тайка помыла С.С., как мама в корыте в раннем детстве, побрила трехдневную щетину, долго делала усмиряющий гнев массаж, потом за умеренный бонус сотворила минет с одновременным массажем предстательной железы. Для С.С. это было неожиданностью, но в этот период новое ощущение было не ко времени. Потом они долго пили и ели, т.е. пил и ел С.С., тайка сидела на корточках и меняла тарелки. До прилета Маши оставалось три часа. С.С. опять напился, рассказывал тайке страдания, она слушала и, казалось, очень сочувствовала ему всем своим тайским сердцем. Потом, наговорившись, он заснул под руками нежной тайки и проснулся от звонка мобильного телефона, звонила Маша. С.С. весь задрожал и ответить сразу не смог. Он боялся, а вдруг она перестанет звонить и выключит его, но сделать с собой ничего не получалось, она звонила, С.С. молчал, на двадцатый раз, собравшись с духом, он нажал «Сенд», хриплый неметаллический голос сказал: «Привет». С.С. не смог ответить, онемев и остолбенев одновременно. Маша что-то говорила ему, что хочет его увидеть, соскучилась, любит его, поняла, что ошибалась. Голос у С.С. пропал, он боялся и не верил, что это все о нем, что она обращается к нему, что это не сон, и тут его прорвало, он начал орать в трубку, что она тварь, блядь поганая, и много-много другого, весь груз четырехдневного бреда был выстрелян в трубку, вся боль, ненависть, обида — все было в этом монологе в течение десяти минут. Телефон был выключен, мосты были взорваны, обратной дороги не было. Тайка испуганно жалась в углу, не понимая, что случилось с таким добрым господином. С.С. пошел в душ, где круговые струи должны были успокоить его взорвавшееся сердце. Выпив до этого уже немало, он споткнулся и разбил себе о кафель голову и на некоторое время потерял сознание, тайка услышала грохот, забежала в душ и увидела С.С. в крови и заверещала, как кузнечик. Приложив мокрое полотенце, она пыталась остановить кровь, понимая, что если этот белый господин крякнет здесь, в душе, ее вышлют из России и все ее братья и сестры подохнут с голоду в их тайской деревне возле Пхукета. Но господин, слава богу, открыл глаза и стал судорожно искать телефон. Телефон не пострадал, он опять зазвонил, и Маша с твердой решимостью требовала свидания и продолжала плакать. Голос С.С. ей не понравился, от распухшего носа и выпитого дикция была нарушена, и все последующие переговоры вела тайка, благо Маша знала английский прилично. Она быстро выяснила, что произошло, они обсудили схему лечения и место пребывания тела С.С. Следующий раунд переговоров прошел так же драматично, С.С. орал на Машу, Маша плакала и хотела увидеть его хотя бы на пять минут. Тайка собрала свои манатки, одела С.С., заклеила его нос пластырем. С.С. дал ей пятьсот долларов за моральный ущерб, тайка посмотрела купюры на свет и поняла, что можно будет построить три хижины для семьи и купить мотороллер другу, которого она любила и надеялась женить на себе. С.С. ехал в Шереметьево со злобной решимостью убить эту тварь сразу без объяснений, подъезжая к Шереметьево, он заехал за цветами, чтобы сразу совместить убийство и похороны. Ехали долго, телефон не выключали, выяснение подробностей ее ****ского поведения было обстоятельным. Размер члена этого наследного макаронника был самым безобидным из его исследования. Маша говорила, что он ей не понравился, вино заказывал неправильное, рассказывает скучно, много волос на теле, он весь был какой-то шерстяной. На вопрос С.С. «А какого *** тогда в койку прыгаешь с гиббоном, тварь?» ответа не было. «Видимо, закодировал, сука рваная», — сказала Маша. «Вот я сейчас приеду и раскодирую тебя, поганка, на всю жизнь запомнишь!»
В Шереметьево у табло стояла его солнце, луна, день и ночь, свет в окне в спортивном костюме, бледная, как мел, его девочка. Увидев его с разбитой мордой, она побежала к нему, спотыкаясь и плача, он подхватил ее, они обнялись, целуя друг друга. Потом вышли на улицу и начали второй акт. Во втором акте начало было следующее. Он отдал ей букет любимых желтых роз, а потом сразу ударил по роже, сильно и больно. Она не отстранилась, приняла удар как наказание заслуженное. С.С. потух, сдулся, сгорбился и сразу стал старым, с черными кругами под глазами, сбитый летчик — вот так выглядел наш герой. Через сорок минут он понес ее сумку и лыжи, она с красной щекой и желтыми розами плелась сзади. Сил уже не было ни на что. Перед спецконтролем они молча попрощались. С.С. поехал домой, жена была дома, тихо стрекотала стиральная машина. Он поговорил с ней о пустяках, лег в супружескую кровать, поцеловал жену в плечо и понял, что та жизнь уже кончилась, а в этой жизни еще будет много и всякого.
С.С. и Маша
Эпизод 2
М ожет быть, правда жизни предполагала бы
смерть героя, но жизнь богаче вымысла. В
реальности отношения сложились совсем иначе. Ровно на следующий день после отлета Маши в свой город С.С. встал утром с супружеского ложа и стал готовиться к новой жизни, пригласил жену на обед в ресторан «Ле дюк», который она любила, выпили. С.С., как всегда, выпив лишнее, плакал в голос, пугал жену, сознавая, что это только пьяные слезы, для релаксации. После обеда возникло ощущение пустоты, непреодолимое желание позвонить Маше, усугубленное выпитым усилилось, и, набрав заветный номер, он услышал что хотел.
Ответили ему сразу, после осторожных вопросов о делах все опять взорвалось в воздухе, вопросы о прежних художествах, когда ярость прошла, с трудом пришлось признать, что страсть его не только усилилась, но стала нестерпимой. Приехать к С.С. Маша не могла по работе. С.С. понял, что надо уехать к ней и быть рядом. Взяв отпуск, он улетел на следующий день, сказав, что дней на десять. Встречались молча, с тревогой и радостью, провели выходные замечательно. Маша каталась на лыжах, С.С. лежал в номере и перемалывал в мельнице своей головы все прошедшие черные дни, злился, доставал Машу унижающими подробностями о своих приключениях в ее отсутствие и целовал ее с болью. Проклиная себя за низость, залез в ее сумку, впился в записную книжку, прочитал все записи, нашел телефоны каких-то мужчин и приготовился к допросу третьей степени. Маша пришла с горы, и С.С., выпив для храбрости, стал пытать ее, кто тот, кто этот. Чем безобиднее были ее ответы, тем большая ярость топила его в желании убить ее. Она плакала и просила его оставить ее в покое, но в конце концов опять был мордобой без тяжелых телесных повреждений, а потом страсть со слезами. Выходные прошли в надрыве и объятиях, и С.С. понял, что уехать не может, что будет жить возле нее. За два дня была снята квартира в старом городе, куплено белье и подушки, телевизор и занавески в ванную. Квартирка была однокомнатной, нежилой, в окна дуло и свистело. С.С. купил скотч и вату и заткнул все щели. Это он умел делать до эпохи стеклопакетов. Маша оказалась неважной хозяйкой. Приходила с работы, они пили дома водку с вареной колбасой, которую жарил сам С.С. Он и мыл посуду, т.к. тарелок было две, стол в кухне был колченогий, табуретки врезались в голое тело, ели и пили тут же в комнате на коробке от «Сони-Тринитрон», купленного для досуга. На коробке все сервировалось, в двух тарелках и в пластиковой посуде из соседнего супермаркета. Было холодно, отопитель тепла давал мало, выпив, накрывались тремя пледами, смотрели телевизор, обнявшись, и все были счастливы. Утром Маша уходила в свою фирму, и С.С. проводил свой досуг с рюмкой и телевизором, показывающим три программы, и ждал ее. Днем ходил в магазин, докупал еду и водку и думал, что вот и свершилось его желание, они рядом, он просыпается с ней и засыпает с ней, так будет всегда. Домой он звонил исправно, узнавал новости и опять нырял в свою любовь под плед к девочке своей, сладкой и желанной.
Прожив неделю в этом ритме, С.С. стал чувствовать, что этот спартанский быт утомляет его, еда на ящике из-под телевизора, незакрывающаяся дверь туалета, щели в окнах и одуряющий запах масляного отопителя стали раздражать, как нарыв в паху в период его созревания.
Маша была беззаботна, приходила, ела, ложилась к нему, и так каждый день. Трусов и носков у С.С. было достаточно, так что до стирки его исподнего не доходило. С.С. это было невыносимо. Чем меньше чистого белья оставалось в шкафу, тем с большей ясностью он понимал, что жить с ней не получится по причинам совершенно очевидным.
Ресурс его счастливой жизни исчез однажды вечером. Мело весь день, а к вечеру задул ветер, который вырвал все нехитрые затычки в окнах, и в комнате загулял такой холод, что находиться в ней было нестерпимо. С.С. бросился на окно с пледом, пытаясь противостоять стихии. Маша не шевельнулась помочь ему, забралась под одеяло с головой. После того как было забито пледом окно, теплей не стало. С.С. дрожал и крутился, к утру ветер стих, стало теплее, и С.С. стал ясно понимать, что любовное ложе тихо плывет к скале и если не принять мер, то неминуема катастрофа, он окажется на острове и будет Робинзоном, полным мудаком и Пятницей.
Ночью он позвонил жене, она не испугалась, поговорили, С.С. много внимания уделил погоде в доме, тепло ли в доме, чем очень удивил жену. В доме их было тепло, водитель вчера был на рынке, сын хорошо ест, не болеет, все хорошо.
Утром Маша ушла продавать металл, смеялась, вспоминая, как С.С. бросался на окно, закрывая собой щели, в общем, ничего не заметила.
Днем С.С. позвонили с работы и попросили принять руководителя банка, приезжающего в город на семинар по проблемам инвестиций. С.С. сделал несколько звонков, организовал программу пребывания. Руководитель любил глубинку, здесь он был и красивее и умнее, его пригласили местные власти. Разместились на дачах крайкома партии в добротных домиках с евроремонтом. Вечером была баня с местными авторитетами, представителями Думы и прочими представителями региона.
С.С. предупредил Машу, что ночевать не будет, и поехал встречать руководителя в аэропорт. Все было по первому разряду, машины к трапу, мигалки, сопровождение. Быстро в душ, и вот уже в бане весь цвет региона и руководитель со свитой и С.С. Местные подготовили сюрприз, были приглашены две группы поддержки: первая группа — это члены женского клуба «Досуг», девушки взрослые, от 30 до 40 лет, и малообеспеченные учительницы, социальные работники, уставшие от безденежья и отсутствия мужчин. Они собирались в клубе «Найди свой путь», где их знакомили за тысячу рублей с заезжими орлами. Эти яркие встречи им нравились, приезжие были лучше местных — это были принцы. Бедные золушки знали, что эти романы недолговечны, но надежду не теряли, да и повеселиться и поесть вкусно удавалось редко. В этих встречах был особый смысл, так местная власть адресно помогала малообеспеченным.
Во втором отделении должны были приехать стриптизерши для тех, кто любит погорячее.
На даче крайкома был свой ресторан, но для удивления гостей был приглашен новый французский ресторан, гордость столицы края; там делали фуагра из свиной печенки, медальоны из оленины, виноградные улитки и омары. С.С. уточнил у метрдотеля, где они берут улиток и омаров, он не моргнув глазом ответил: «Из Астрахани». Происхождение этих продуктов было туманным, но никто не отравился, слава богу.
С.С. этот ресторан уже знал с прошлого раза. Ресторан находился в здании драмтеатра и носил гордое имя «Шекспир», в том же здании находился второй французский ресторан — «Мольер». Они принадлежали разным группировкам, их объединяли высокий сервис и жесткая дисциплина. В первое свое посещение С.С. приехал в июльскую жару и с гостями пришел в «Мольер», понимая, что он более французский, чем «Шекспир».
Гостей в «Мольере» встречали с душой, заказали все лучшее, особенно удивило С.С. карпаччо из строганины, равиоли на манер уральских пельменей, улитки и фуагра, есть которые он не стал, побоялся. Так вот официанты были во фраках и белых перчатках. Когда С.С. спросил официанта, не жарко ли ему во фраке и перчатках, официант ответил, что это стиль ресторана. С.С. на правах хозяина стола попросил официанта снять перчатки, он смутился и сказал тихо, что он вчера снял во время перекура и получил молотком для отбивания мяса по пальцам за нарушение формы одежды. Снял перчатку, и С.С. увидел черные ногти официанта, по виду как маникюр черным лаком.
Ресторан «Мольер» должен был быть накрыт к десяти, но руководитель приехал раньше и в девять уже стучал зубами и хотел есть.
Местные быстро принесли водки, вывалили на стол местный сыр, колбасу таежную, майонез и холодную рыбу, дело пошло, и никто не вспоминал о фуагра. Девушки из клуба «Найди свой путь» немного нервничали. Всех рассадили «мальчик — девочка». С.С. досталась женщина — психолог для слабослышащих детей, выпускница питерского вуза, в очках, крупная, со страдальческим выражением лица. Она сразу заговорила о том, что любит Москву, была в Ленкоме, мечтает посмотреть Хабенского во МХАТе и погулять по вернисажу в Измайлово, где она купила фальшивую гжель. С.С. намек не понял и налегал на водочку. За столом выделялись два персонажа — зампред крайдумы и руководитель С.С.
Зампред был красив и талантлив, он раздал всем свой СД с песнями, которые он записал с оркестром драмтеатра, и сборник стихов о крае.
Это был их совместный проект с начальником УВД, человеком неординарным. Он тоже был за столом и даже прочитал в тосте четверостишие.

В крае порядок, солнце в зените;
Нас не догонишь — мы на коне;
Боль за народ, нет волоките!
Мы на Байкале в самой цене.

Зампред хромал, ходил с палкой с набалдашником, который был украшен резьбой и инкрустацией, сделанной умельцами местной зоны. Ручка палки была стилизована под член слона, и это стало понятно позже не знающим его.
Второй персонаж — руководитель С.С. — был раскован, гладил сразу двоих учительниц и хотел гладить и зав. городской библиотекой, но не доставал до нее и очень хотел, чтобы она подползла под столом и сделала ему минет прямо здесь. С.С. знал о его пагубной страсти, но помогать не стал, в бане все равны, работать надо.
Музыка тоже была специальной. Местный начальник здравоохранения любил «Пинк Флойд», и руководитель банка был старым рокером, вот и звучала «Стена» весь вечер. Учительницы не любили «Пинк Флойд», но молчали, понимая, что Сердючки сегодня не будет. Часам к двенадцати приехала группа стриптизерш, и две группы поддержки вошли в клинч, понимая, что не всем сегодня достанутся внимание и ласки. Эта схватка придала перцу ужину. Стриптизерши начали танцевать на бортике бассейна, С.С. слышал, как начальник охраны банка доложил руководителю, что девушки проверены, анализы хорошие, после анализов сидели на базе отдыха без несанкционированного доступа.
Зампред с палкой уже сходил несколько раз в массажный кабинет с учительницами, они возвращались довольные и смотрели на него с нежностью. С.С., который знал, что он перенес инсульт, удивился силе законодателя и представил, что он делал, когда работала и вторая сторона его тела. Поменялась девушка и рядом с С.С., она была еще огромней психолога, уже выпившая, гладила С.С., как куропатку, и звала освежиться в бассейн настойчиво и нежно. С.С. быть с ней не хотел, но из деликатности прыгнул в бассейн для бодрости. Туша свалилась на него, и он пошел на дно, закон Архимеда с этой глыбой не работал, вода вскипела вокруг них, и она стала покусывать С.С. за член зубами двухгодовалой касатки с намерением вместе с членом откусить и ногу. «Челюсти-4» С.С. не понравились, он вынырнул на берег и закрылся с рокером из здравоохранения, где они выпили за «Пинк Флойд».
В бассейне был уже полный разгул, включили лазеры в подводном освещении, свет был только внутри бассейна, стриптизерши и учительницы изображали русалок, руководители без трусов — меч-рыбу, и все сверкало и сияло. На бортике бассейна скромно стоял летчик-космонавт из второй сотни и без лампасов, он не котировался, неграмотные девушки не признали в нем героя. С.С. справедливость восстановил, объяснил той, на кого запал космонавт, что человек он заслуженный, и через секунду космонавт без скафандра и трусов был уже в невесомости. Это был его лучший полет.
Устав от этого фейерверка, С.С. пошел спать, позвонил Маше, она была спокойна и мила, он покурил и заснул. Проснулся он в шесть часов и увидел рядом с собой на кровати касатку из фильма «Челюсти» и похолодел. Ее размеры были оглушительными. Она тоже проснулась и сказала ему, что он был замечательным, последний раз ей так хорошо было в Шарм-эль-Шейхе в 96-м г., где с ней был араб из полицейского управления. «Ты — лучше», — сказала ему касатка и захрапела. С.С. быстро оделся и сбежал из номера в холл; через полчаса выплыл его руководитель и спросил, как он провел ночь. Врать было бессмысленно. Он понял, что эта шутка его рук дело. Дотерпев до обеда, С.С. сел в самолет делегации и без вещей, не попрощавшись с Машей, улетел домой, оставив ей все, включая телевизор «Сони-Тринитрон».
Инструкция
уходящей

заболел после всех передряг с милицией, с нервами, после этого все как-то порушилось в один момент. Он не лечился, боль не терпел, но последнее время часто стал чувствовать себя плохо, шумело в голове, раздражение нарастало без причины, доставалось всем — и семье, и Маше, которая сжалась в комок и не понимала, что происходит. Когда человек пьет каждый день, у него каждое утро шумит в голове, понять, что это давление, непросто. Лето было жарким, кондиционер был единственным спасением. Месяц назад, вспоминал С.С., он стал ловить себя на том, что ждет каких-то неприятностей, откуда, какого свойства — было непонятно, но тяжесть предстоящих проблем давила не переставая. С давних пор С.С. чувствовал спинным мозгом предполагаемые неприятности. Повлиять на судьбу никак нельзя, но подготовиться и собраться удавалось почти всегда. В этот раз судьба нанесла уже двойной удар, повышение давления и страх смерти был первой волной этого цунами. Вторая волна накрыла С.С. с головой, Маша стала растворяться в воздухе медленно, но уверенно. Он стал замечать, что звонит она реже, приезжает нечасто. Мотивы для невстреч были объективными: семейные обстоятельства и нездоровье были поводом для редких встреч. С.С. сам замечал, что перестал держать руку на пульсе, пропускал дни без звонков, Маша тоже пропускала сеансы связи, редкие встречи были недолгими, часто возникали паузы, молчание, отсутствие радости от взглядов, объятий, иногда встречи были просто очень коротки, и даже возникало облегчение от несоответствия встреч желаемой радости прошлого буйства. Дел много, суета, всякое бывает, все устроится, опять накатит, и будет, как всегда, праздник души и тела. Были в прошлом уже планы переезда в Москву, житие рядом. С.С. все тормозил принятие решения, боялся сложностей, проблем. Маша просила поискать квартиру рядом, злилась, нервничала, а потом резко закрыла эту тему и больше к ней не возвращалась. С.С. стал часто грубовато шутить, что стал стар, потерял стержень, пора, девушка, тебе замуж, пора дрейфовать в сторону молодых и здоровых, хватит жить рядом, клевать крохи с чужого стола, и так убедительно он это делал, что Маша стала принимать это за чистую монету и постепенно эти мысли стали ее собственными. Она и вправду устала жить на сдачу, на объедки, где ее желания, планы, личный интерес в расчет никто не брал, все крутилось вокруг С.С. — ее солнца, планеты. Маша устала крутиться в его орбите и стала тормозить. Каплей, раздавившей ее окончательно, стала запланированная поездка на отдых, обсуждаемая уже целый год: вот придет лето, семья уедет, руки будут развязаны, Маша облазила весь Интернет, отсмотрела тысячи отелей, пляжей и островов, варианты были хороши, но С.С. лениво отвергал каждый выстраданный маршрут, отработанный во всех вариантах и тонкостях. Когда наконец решение было принято и осталось подтвердить только бронь и оплату, возникло препятствие в лице семьи: товарищ пригласил на яхту по островам и побережью Италии, отказаться С.С. не мог, Маше путано объяснил, что придется отложить желанную поездку, она в очередной раз утерлась, проплакала две ночи, страшная усталость и боль дала неожиданный результат — через неделю боли и мороки пришло твердое решение прервать этот бесконечный бег за удаляющимся миражом. Виду она не подавала, звонила по инерции, ну и внутри что-то вылетело, с корнем вырвался груз ожидания и зависимого состояния. Она собрала волю, организовала свою неделю жестко и планомерно. Понедельник — шейпинг, вторник — бассейн, среда — баня, четверг — салон и подруга с вином, пятница — воскресенье — дача, семья, воздух, здоровый образ жизни. С.С. в ее жизни не было — формально он был, звонил, звал в гости, Маша отказывала, он не настаивал, жил своей жизнью, утешал себя тем, что все по-старому: Маша у него есть, он в любой момент может дернуть ее, она прискачет, утешит, даст энергию и уедет к себе в свою жизнь, в свои проблемы, в свой мир, где он есть и будет всегда, пока он этого захочет, все простит, стерпит, схавает и утрется. Ни подвоха, ни намека на раздрай он не чувствовал, спинной мозг не сработал, видимо, гибкость была потеряна с возрастом, да и готовиться к краху не всегда охота. Сергей Сергеевич маялся давлением, Маша прилетела на пару дней, пыталась успокоить, но нездоровье и страх не давали радости, хотелось спрятаться, не показывать немощь, ограничения: пить нельзя, играть нельзя, все нельзя, Маша рядом даже раздражала. С.С., не умеющий терпеть, был резок и желчен, говорил гадости, гнал ее: уходи, ищи другого, не люблю, сил нет, она расстраивалась, не понимая по молодости, что это неправда, а только реакция на страх перед неведомой болезнью и дискомфорт от неприятных ощущений. Слова эти ранили ее, били наотмашь своей жестокостью и несправедливостью, хотелось ответить тоже больно и метко, но совесть не позволяла мучить больного, бесконечно близкого человека. Он долго и длинно конструировал ей новые подходы ее новой жизни без него, с новыми людьми, говорил о ее будущих мужчинах гадости, рвал ей жилы, мучил, становился невыносимым, высмеивал ее и их дорогое ей прошлое, бросал комья грязи в ее недетскую любовь, смеялся над ее слезами, изгалялся над загубленной молодостью, топтал и давил ее радость. Да, сегодня все не так, как когда-то, да, усталость, нет той остроты, но и отчуждения нет, человек родной, сердце болит. Все рушится, жить в маяте нельзя, жить рядом нельзя, ребенка нельзя! Что же можно, если все нельзя! Как пробиться к нему, к тому, которого уже нет, жалко обижать, бить, больной человек, мается, но собственная боль жжет немилосердно! Воскресенье пришло с тяжелой головой и общим облегчением. Маша улетала днем, С.С. лежал с таблеткой под языком и ждал двух вещей — облегчения от лекарств и отъезда Маши. Он понимал, что крепко обидел ее, но сил изменить ситуацию не было. Слова, сказанные в запале, он не помнил, относился к словам он легко к своим, конечно, — чужие слушал, переживал, долго их мусолил, осмысливал, искал подтекст, интонации, все искал глубинные смыслы и тайные намеки. Свои слова в расчет не брал: ну сказал, ну брякнул, не подумав, слова не более слова, поступки, действия — вот что сто#ит, понимать это надо, если мозги есть, а если нет, ну так это не лечится. После отъезда Маши дурное расположение не покидало его, он не звонил ей весь вечер, злился, что она не звонит, не спрашивает, как он, по большому счету участия он не любил, не хотел показывать слабость, к ночи давление прыгнуло, заломило голову так, что он понял, что, может быть, дело закончится плохо. Стал лихорадочно думать, как его не будет, страх как-то ушел, он начал думать о простых делах: на сколько семье хватит денег, кого просить за сына и жену, кто реально выполнит его просьбу, где ключ от сейфа и разные разности. Мыслям о Маше в этих судорожных размышлениях не было, все перешло в плоскость близкую и понятную. Он понял, что он за нее не отвечает, поручений по ее судьбе отдавать некому. Это не поразило его — просто ясно и четко нарисовалось окно, в котором он не видел ее, нечеткий образ уходил, как облако в черное небо. Утро пришло, а вместе с ним и облегчение и ясность, что это не финал, надо действовать, сделав какие-то дела, и к обеду все стало налаживаться. Был врач, утешил, дал советы и уехал. Дома было тихо, чисто и спокойно. Серьезные проблемы физиологического свойства отодвинули переживания о Маше на периферию, где она была, вместе со старыми фотографиями, в архиве страстей. Боль физическая и страх отодвинули отношения, место которым, как оказалось, только когда все хорошо рядом, в первом круге, где семья, и только это было его заботой и болью. С.С. уже вторую неделю болтался дома, пил таблетки и был наедине с собой — семья отдыхала в Турции, им было хорошо, С.С. старался их не беспокоить своим состоянием, но остро чувствовал одиночество. Быть одному было С.С. совсем нестрашно, наоборот, новые ощущения без чужого глаза легче осваивались в его голове, сочувствия он не переносил. Сам по природе своей он был глуховат к чужой боли, прятался от нее, внутренне избегал находиться рядом с несчастьем, верил, что неприятностями и проблемами можно заразиться, как инфекцией. Жена всегда упрекала его за нечуткость и полное безразличие к чужому страданию — не важно, подлинному или мнимому. Сочувствовать он не умел, не хотел и даже злился, когда жена жаловалась ему на свои болячки, был нравственно глух и невнимателен. В то же время мог всплакнуть у телевизора по поводу голода в Йемене или Ботсване.
К вечеру стало легче, и он позвонил Маше сам, начал тяжело, потом разошелся, шутил, опять отсылал ее в новую жизнь, к сильному мужчине, который будет всегда рядом. Маша слегка сопротивлялась, говорила, что ей никто не нужен, устала очень любить без перспектив, говорила, что больше никогда не откроет дверь в свое сердце, будет жить просто, без затей, страданий и самоотречения. С.С. между прочим, вскользь, спросил как всегда, любит ли она его, старого ишака. Через паузу со своей жесткой прямолинейностью она со вздохом сказала, что уже нет, но это ничего не значит, будем вместе, пока получается. С.С. остолбенел, и удушье накатило черной волной. Он на секунду потерял сознание, не веря услышанному. Он как идиот переспросил, так ли он понял, и еще раз услышал то, что слышать не хотел и не ждал. Он бросил трубку, успев сказать ей, что она пошла на... Десять минут он проглатывал этот подарок, комом застрявший в голове, и не мог переварить это, как это может быть — после всего, после всех передряг, когда все как бы наладилось — и все под откос, снова черная мгла, и мозг ищет рациональных объяснений. Решил резко подвести черту, закурил и позвонил вновь, собранный и готовый к решительным действиям и словам. Голос Маши был напряженным и дрожащим, она ответила: «Да», и С.С. без подготовки выстрелил речь, содержание которой он помнит до сих пор слово в слово, как бы выбитой на памятнике могильном его высокому чувству. Он сказал: «Извини за грубость, это больше не повторится, не любишь — не надо, тогда и всех причитаний и фальшивых слов не надо, не надо ничего, обойдемся без сострадания, больше не звони, не ищи, переживем как-нибудь. Есть вопросы или комментарии?». Молчание. «Нет? Очень хорошо, успехов в личной жизни». Конец связи. Связи, конечно, конец не пришел, время еще не подошло, с этим надо было что-то делать, надо как-то разобраться, и С.С. начал опять на своей мельнице молоть в муку свои мысли и искать ответ на вопросы, которым нет решения. Это был второй круг ада, в который он вступил после исторических событий зимой двухлетней давности. Телефон он выключил от страха перед желанием позвонить и продолжить выяснение обстоятельств. Спланировал дела на следующую неделю, чтобы отвлечься от новых реалий, зная, что эти штучки не работают, все-таки подготовился к бою, победы в котором ему не достанется никогда.
Опять, как в прошлый раз, телефон немым укором торчал в кармане и соблазнял новыми звонками, в которых можно было еще и еще раз разжигать пламя ненависти и злобы, добивать близкого человека жестокими словами, правды в этих словах не было, только боль нежеланная, хотелось позвонить, утешить, узнать, что да как, но рука не поднималась. С.С. ждал ответных действий, слов, слез, утешения, возврата в состояние наличия прежнего трепета и равновесия. Держался он целые сутки, находил себе дела, на телефон смотрел, боялся пропущенных вызовов, их не было, сам не звонил, постоянно крутил в своей мельнице-голове последние слова. «Не любит?» Вот, е.т.м., хорошее дело, а кто право дал, кто разрешил рвать сердце, кто вправе решать твою судьбу своими мерзкими ощущениями? Не имеешь права, сука драная. Злоба душила, но внутренне он понимал, что решение ее не блажь, не желание обидеть, а выстраданная боль, усталость и желание успокоить себя, жить без надрыва, без болезни душевной, спасти себя, наконец, от внутреннего раздрая, тянущегося уже так долго. Отношения двух людей имеют свою логику, они должны чем-то завершиться, — браком или разрывом. Срок любви, как и всякому процессу, есть. Если нет хорошего финала, как в Голливуде, будет плохой — как в жизни. Цивилизованно заканчиваются отношения в плохом кино и в ток-шоу, а в реальной жизни все грязнее и материалистичнее. Хорошо, если просто дракой, слезами и временной ненавистью. А если дурной сценарий, суицид, кухонный нож или скалкой по голове? Ненависть и отчаяние, пока больше ничего в С.С. не было, хотелось убить и забыть. Страстно хотелось узнать, как она? Что чувствует, жалеет ли об утраченном, мучается, желает ли все вернуть, покаяться, попросить униженно, все отыграть назад. Назад! Не выйдет, сука! Сдохнешь в тоске, поймешь, тварь, чего лишилась, ответишь за свою гнусность! Может, тебе еще шубу подарить за примирение? *** тебе в морду! Других ищи лохов! Разводи их! Тут больше не обломится, харе! Злость проходила, С.С. понимал, что его жестокие сценарии — это только боль и реакция на потерю, какие шубы, в них ли дело, за покой и радость меховой фабрики не жалко. Телефон молчал, С.С. сам крепился, не звонил, пьеса еще не сыграна, и в каком она акте играется, он не знал. Терпения хватило на два дня, позвонил на третий день, решительно и нервно придумал крепкий повод — отдать мифический долг. Водитель поехал, отдал, С.С. сидел в ресторане, сжавшись в комок, и ждал реакции на пробитый им первым заговор молчания. Спросил у водителя, как это было, как выглядит, ничего особенного не узнал, позвонил опять, якобы проверить исполнение своего задания. Говорил с Машей холодно, отрывисто, пытался прочитать в родном голосе отношение к себе. Проанализировать ничего не удалось, сеанс был кратким и, кроме напряжения и раздражения, ничего не принес. Злобы и ненависти в нем уже не было, он стал думать, что пересиливать себя не надо — зачем возводить барьеры там, где не надо, к чему эти условия необщения, когда жизнь превращается в ад, к черту борьбу самолюбий, ведь родной человек страдает, сам страдаешь, к чему эти детские игры в обиды, когда точно знаешь, что причины для этого есть, человек не железный, не каменный, и предел упругости кончается, устает даже металл, но позвонить и вернуть все назад все равно не получается, самолюбие, е.т.м. Вот так сдохнешь и станешь жертвой бодания с собственным «я», ради чего, для чего — неизвестно. Эти дневные ковыряния в себе только все усугубили. Проиграв опять значительные деньги и не получив ни развлечения, ни радости от игры, С.С. ехал домой, разобранный на запчасти. Настроение ниже нуля, давление зашкаливает, в голове сумятица и, как метроном, стучит в голове одна тема. За пять минут до подъезда дома приходит ясная и четкая схема, которая все ставит на свои места. Какого хера нужно ждать! Надо звонить, говорить и не дрочить на пустом месте. Звонок, ответили сразу, разговор пошел по нормальному руслу, то да се, дела, какие ощущения, трудно ли в новом качестве, то есть без меня, как здоровье. В ответ тоже вопросительные интонации, но осторожно, не переходящие в сферу личного, разговор двух игроков в шахматной партии, где правил нет и результат известен заранее. Оба партнера боятся вступить на скользкий лед соблазна первому сдать позиции, обнажить свой интерес по отношению к другому, раскрыться и поддаться чувству. С.С. первый дал старт, и слова, сметая друг друга, потекли горячей рекой, растапливая лед двухдневного молчания, обрушил на голову бедного маленького человека все свои проблемы и горечь, эгоистично перекладывал их на другого человека и тем самым освобождал себя от этого груза. Легче ему не стало, а Маше стало еще тяжелее, она тоже жила эти два дня скрипя зубами и загружала себя ненужными делами, только чтобы не сорваться и не звонить, не увеличивать боль. Конечно, ей хотелось пожалеть своего мужчину, но сил уже не было, усталость не проходила, его было слишком много со всеми его проблемами, хотелось укрыться на время, перебиться, отодвинуться. Она не совсем искренна была, когда говорила, что не любит, но что с ней случилось, она понимала не до конца, разобраться с собой она не желала, плакать по этим поводам было уже невыносимо, она плакала не в момент обиды, а после, через несколько дней, уже не помня по какому поводу, но это не уменьшало боль, этого уже не хотелось, покоя хотелось и поменять что-то в своей жизни — найти новую работу, сделать ремонт, освободиться от пут зависимости даже от любимого человека, который уже не оправдывает душевные инвестиции. Можно было, конечно, прикинуться, соврать, сделать вид, что хорошо, но актрисой Маша была плохой, сыграть заинтересованность и участие органично было нельзя, да и партнер был не из сельского клуба, не обманешь этого мудака притворством. Но решение надо искать. Маша его нашла, взяла путевку и поехала в Черногорию на две недели. С утра С.С. каждый час звонил Маше, разговаривали они тепло, рассказывая друг другу о своих ощущениях в дни молчания. Маша сидела в аэропорту уже три часа, чартер ее откладывали, она сидела в ресторане и бухала, С.С. звонил не переставая и все говорил с ней, постоянно наставляя ее не выступать, она перенервничала все эти дни, постоянно влипала в какие-то истории, поругалась с соседками за столом, послала их, они вызвали милицию, ее чуть не забрали, потом уже в невменяемом состоянии во время таможни она наехала на сотрудника, шарившего по ее телу в поисках взрывчатки, она оттолкнула его, обвинив в сексуальном домогательстве, чуть-чуть не забрали еще раз. На увещевания С.С. она ответила: не волнуйся, все под контролем. В конце концов, пройдя все контроли, она еще приняла на грудь и опоздала на рейс после шестичасового ожидания. Скандал с представителями турфирмы и авиакомпанией ничего не дал, людей с билетами оказалось больше, чем мест, и те, кто оказался ближе, попали в самолет, а некоторые независимые и пьющие в кафе, где есть водка и можно курить, остались за бортом. С.С. успокаивал Машу, что это херня, через неделю будет следующий рейс, можно полететь в другое место и т.д. Маша готова была сражаться с деятелями туризма до крови, телефон ее сдох за целый день разговоров, и с восьми часов вечера абонент был недоступен, дома она не появилась, не перезвонила, и С.С. понял: что-то случилось, и начал искать ее во всех местах. Все службы безопасности аэропорта, банка, местного УВД докладывали ему ежечасно, она нигде не появилась и не звонила. С.С. был абсолютно раздавлен и не знал, что и думать. Всю ночь и все утро С.С. был в напряжении, рисовал страшные картины ужасов, происшедших с Машей, утро и день следующего дня он играл в автоматы, дома сидеть было невозможно, каждый звонок стрелял в мозг страхом, и в полдень раздался родной голос невыспавшейся Маши, которая сказала, что заснула насмерть и не смогла позвонить. С.С. не смог ругать ее за бессонную ночь, обрадовался, что она жива, и они поговорили очень тепло, как раньше, с уходами в прошлые радости, с той неизбывной теплотой и радостью, которая стала уходить невиданным ручейком из чудного озера прошлой любви. С.С. был нежен, сочувствовал Маше. Раньше бы за это внимание, которого так не хватало, она бы ноги ему целовала, но сейчас уже не грело. Усталость, усталость, и больше ничего. Нужно было, что-то решать с прерванным отпуском, и С.С. нашел вариант перелета через Москву, чтобы увидеть Машу хотя бы пару часов. Встреча состоялась в маленьком ресторане по дороге в аэропорт. С.С. волновался, с утра он выглядел нехорошо, болел зуб. Пришла Маша, простуженная, с кругами под глазами, они посидели тихо, без всплесков. С.С. заводил разговоры про свои ночные волнения и поиски, Маша извинялась и останавливала его, С.С. проклинал себя, спрашивал ее, любит ли она его, она злилась откровенно и не скрывая, что тема закрыта, хватит этих мудовых рыданий. Дырка в зубе вместе с дыркой в голове от переживаний холодом отзывалась в сердце С.С. Хотелось услышать долгожданные слова, но вымаливать их не было сил, да и гордость не позволяла. С.С. попросил Машу при прощании обнять его покрепче, Маша выполнила его просьбу как-то не очень охотно, как-то неловко, боком, не как раньше, когда она прижималась к нему всем телом. Он спросил ее: что так? Маша ответила: живот болит. Попрощались вроде тепло, но осадок дискомфорта и унижения не проходил, она отстранялась от него, он чувствовал это кожей, нервами, всем сердцем, он понимал, что это процесс ухода, наступает разъединение. Он понимал это, но смириться с этим никак не хотел, сам давал себе слово, что поможет ей отъехать на безопасное расстояние, отойти, спрятаться в свою раковину, но не мог, не хотел, не верил, что его лишают привычных радостей и устойчивости, по большому счету его смущало только то, что не он бросает, а его бросают, и в этом была, по сути, головная боль, а остальное, «тщета и ловля ветра», как написано в Книге. До встречи С.С. не находил себе места, Маша не звонила, телефон был недоступен, началось опять помешательство и упреки. Вот тварь бесчувственная! Не понимает, что ли? Люди волнуются! Звонил С.С. не переставая, проверил ее номер — все в порядке. Клял ее всеми словами, готовился ответить резко и пригвоздить безжалостно, все кипело внутри, уроки для этой дуры не идут впрок, отзвонил всем, кому можно, не отвлекало. Ровно в восемь звонок, мирный, усталый голос, только прилетели. «Как — только?» — закричал С.С. «Так лету семь часов плюс дорога, вот и все восемь! Ты же не слушаешь никогда до конца», — отвечала Маша. Ух! Слава Богу! Жива и здорова, стало тепло, поговорили. С.С. утешился, лег спать, но мысли были только о своем, то есть о ней, и никакой жестокий анализ недостатков — своих и чужих — не давал возможности отбросить от себя эти хлопоты и зажить полной жизнью зрелого мужчины едущего с ярмарки, живущего достойно, уверенно, без терзаний маразматического свойства. В голову пришла картинка, которая немного прояснила состояние, где он цепляется за отношения, которые затухают, как свечи на ветру, привиделся стол, на котором стоит тарелка с огромными яблоками осенней антоновки, он, голодный и молодой, влетает в дом, хватает огромное яблоко и кусает его наполовину, весь рот в соку, прожевать трудно, но вскоре весь рот полыхает кислотой и радостью, а теперь не укусишь, протезы хрупкие, надо аккуратно, потихоньку, вот так и с Машей: хочется откусить сразу и много, а получается совсем по-другому, поэтому раньше съел яблоко — и забыл, а теперь смотришь, смотришь, а съесть не можешь; надкусить легонько с краю можешь, а сгрызть никак.
Дорогая
пропажа

в тревожном ощущении проснулся, ночью что-то абсолютно внешнее забеспокоило его, неотвязно стучало в голове еще неясно оформленное беспокойство, повод для которого открылся только к вечеру, — звонок от неизвестного абонента металлическим голосом сообщил, что пропала Маша, не вернулась с пляжа и ее вещи нашли на скале. Сестра ее, с которой она в тот день раздельно провела день, дернулась в пять утра, когда поняла, что она не загуляла, не бухнула лишнего, а просто с ней что-то случилось. На ресепшн ее вызвал консьерж, там же был полицейский, сестре показали ее вещи, она узнала их и стала плакать, не зная, что и думать. Полицейский с помощью переводчика из бывших русских тупо спрашивал, что и когда они делали с утра, и прочую муру. Вещи нашли на горном склоне, а человека не было. Никто из отдыхающих не заметил ничего ненормального, не слышал криков в воде и на суше, не видел девушку по описанию. Никаких зацепок, никаких крючков. Сестра Маши просмотрела ее телефонную книгу и позвонила С.С., которого лично не знала, но слышала о нем из смутных отрывков его с Машей телефонных разговоров. Она позвонила ему только лишь потому, что ей показалось, что он может что-то прояснить о ней. Домой Маше сестра звонить не стала, боясь напугать родителей. С.С. принял эту новость о пропаже почти спокойно, он был готов к экстриму еще ночью и не понимал, как действовать в этой ситуации: вылететь он не мог, искать в другой стране по телефону — дело долгое. Случилось спонтанное действие, в результате которого Маша исчезла без вещей, без денег, без какой-то связи, и куда — было совершенно непонятно. С.С. спросил сестру, как они расстались утром, какие были Машины планы, и задал другие менее значащие вопросы. Сестра сбивчиво рассказала С.С., что она поехала на экскурсию на развалины древнего городища, Маша отказалась, сказала, будет загорать, настроение ее было нормальным, она была спокойна и ничего такого не планировала. В услышанном рассказе С.С. ничего тревожного не услышал, отсутствие Маши он никак объяснить не мог, девушка она была здравомыслящая и даже пьяная не могла сделать ничего непредсказуемого. Видимо, здесь были какие-то внешние спонтанные причины. Целый день С.С. был на взводе, изредка звонил сестре, она ничего нового не знала, только плакала. Прошла ночь. С.С. не спал, курил и мучительно искал мотивы пропажи любимой девушки, и сердце сжималось от боли и отчаяния. На следующее утро позвонила сестра и сказала, что полицейские опять вызывали ее и показывали фотографии разных мужчин восточной внешности, которые могли появиться рядом с ними в прошлые дни, но сестра их не опознала и спросила полицейских, что это за люди. Ей было сказано, что это албанцы, предлагающие русским девушкам работу в клубах Европы, а на самом деле это были вербовщики притонов, криминальная публика, пугающая Европу покруче русских. Они были жестокими и беспредельщиками, и слава об их делах гремела во всей Европе. Зная Машу, С.С. понимал, что она на это не подпишется никогда и разговаривать с ними не будет. К вечеру он позвонил сестре, и она сказала ему, что русская пара из другой гостиницы видела, как яхта вошла в бухту, где загорала Маша, — она была в воде в этот момент, — с яхты подъехал скутер с двумя черными мужчинами, они покружились вокруг нее, отрезали ей путь к берегу, хохотали, вдруг один бросился в воду около нее, подпрыгнул, поднял на руки и ловко посадил на скутер, и, типом не понимая, как это случилось, она оказалась на борту яхты, которая с ходу набрала скорость и скрылась из бухты за секунды. Закричать она не успела, да и кричать было некому: в бухте в пределах видимости никого не было. Оглядевшись, она увидела, кроме этих двух, которые ее привезли, еще трех мужиков восточной наружности, они сидели за столом и пили. Говорили они на гортанном языке неместного диалекта, броситься в воду Маша не могла, ее посадили на диван возле стола, и один из них перекрывал ей выход. Они все улыбались, предлагали выпить, но Маша не прикасалась и спрашивала то на русском, то на английском. Они смеялись и не отвечали. Мысли Маши спутались, и она никак не могла понять, как и что случилось, что это за люди, что они хотят от нее и куда они плывут. Она стала дергаться, вырываться, ей просто связали руки полотенцем и продолжали пить и оживленно обсуждали, как ей показалось, ее физические достоинства. Вдруг что-то изменилось в композиции — они резко замолчали, с нижней палубы появился еще один мужик, роскошный плейбой в белоснежных шортах, в майке без рукавов, огромной цепью на груди, весь татуированный цветными наколками, с тонкой ниточкой усов и бородкой как у пирата из фильма «Человек-амфибия». Он картинно остановился перед Машей, рассматривая ее с непроницаемым лицом. Он поздоровался с ней на русском. Акцент у него был как у азербайджанцев, которых она видела у себя в городе на рынке. Он начал спрашивать ее, кто она, откуда. Маша отвечала вяло, понимая, что, может быть, удастся договориться с ним. Он развязал ей руки, пригласил за стол, Маша решила выпить и попытаться перевести все в более спокойное русло и как-то соскочить с ситуации, которая накалялась с каждой минутой. Он что-то крикнул, и его люди свалили мухой вниз, и на палубе они остались одни. Черт представился, его звали Амир, он коммерсант, отдыхает на своей лодке, бизнес у него большой и разный, заговорил о Москве, где его фирма что-то строила, назвал несколько кабаков и клубов, где он бывал в Москве, вел он себя вполне корректно, но страх не отпускал Машу ни на секунду. Она выпила уже три бокала вина, но хмеля не было, нервное напряжение не спадало. Он стал говорить ей, чтобы она не боялась, что все будет хорошо — она погостит у него на лодке пару дней и он отвезет ее на место, если она захочет, а если не захочет, то они поплывут на Сардинию, а потом еще куда-нибудь. Никто ее не обидит. Верилось Маше в это не очень, но она прикинула, что надо попробовать его разжалобить. Маша стала говорить, что она с сестрой, что волнуется, поднимется скандал, ее будут искать, что ей надо завтра вылететь, гнала все подряд, плакала, но он был непреклонен. Они в нейтральных водах, сказал он, она может позвонить, успокоить. Она обрадовалась и попросила позвонить сестре, надеялась сказать ей, что ее украли и пусть она что-то делает. Он телефон не давал, говорил — потом, отдыхай и так далее. Через час он взял ее за руку и повел, как сказал ей, на экскурсию по лодке. Экскурсия началась в его спальне, там и закончилась. Он слегка толкнул ее на огромный сексодром с черным шелковым бельем и стал раздеваться, не глядя на нее. Когда он повернулся к ней во всей своей красе, Маша ужаснулась размеру его кинжала, по виду приближающегося к мечу японского самурая. Он сразу сказал ей, что хочет, чтобы она говорила ему слова любви и кричала, но у нее есть выбор — или так, как он хочет, или вся команда пройдет через нее, как римляне через Карфаген. Маша понимала, что эта команда ее искалечит до конца, выбрала один меч вместо семи кинжалов. Варвар взял ее грубо и жестко, и первое задание — кричать — было нетрудным, она кричала так, что чайки улетели на расстояние невидимое, слова любви не помещались в ее рту, но он резко ударил ее по лицу и требовал выполнения сценария. Режиссер он был хороший, и все у него получилось, он работал с вдохновением, и два часа кошмара Маша помнила всю жизнь во всех подробностях, все места, доступные для вторжения, были использованы жестоко. Ощущение, когда закончилось все, было ужасным, но все когда-то кончается. Он кончил и, не обернувшись, ушел наверх. Маша лежала вся в слезах и не знала, что будет дальше. Вскоре зашел один из подручных, вывел ее на палубу, без слов посадил в маленький катер, и через час они увидели бухту, где ее забрали. Она вышла на берег и, повернувшись к морю, прокляла весь их род до тринадцатого колена и побрела в отель на полусогнутых ногах. Сутки, проведенные на яхте, перевернули ее жизнь, но она понимала, что жива и помолилась сразу всем богам за счастливый исход с тяжелыми последствиями. Она поняла, что жаловаться бесполезно, надо просто ноги уносить из этого адриатического рая. Встретились с сестрой, она ей сказала, что загуляла с местным, а вещи оставила, так как пьяная была в жопу. Полиция, приехавшая сразу, обрадовалась, что проблем нет, и убралась. Маша собрала сумку, попрощалась с сестрой, поехала в аэропорт, села в самолет и позвонила С.С., что нашлась, но детали опустила, договорившись встретиться в Москве по прилете. В самолете Маша выпила два литра вина и плакала, плакала тихо и беззвучно, закрывшись очками и платком. Встретились в аэропорту, до самолета в ее город было два часа, и они уселись в дальнем углу ресторана. Начало разговора было трудным, но С.С. потихоньку вывел ее из ступора, и она в течение часа, захлебываясь и плача, рассказала ему все до изнанки, а он молчал, бледнел, сжимал кулаки и не мог проронить ни слова. Исповедь закончилась, С.С. молчал, гладил Машу по плечам, понимал свое бессилие и начал совсем не с того, с чего надо было начинать. Он начал кричать на нее, что она дура, сама виновата, надо было лежать на пляже гостиницы, не искать тихого места, которое оказалось таким громким, и еще много, много такого, что говорить в этот момент было не нужно. Маша не возражала, смотрела на него безразлично, после исповеди сил в ней не осталось, и она не реагировала на скул человека, который должен был ее пожалеть, и все, а он все орал, брызгал слюной, и успокаивать нужно было его, а сил в ней не было никаких. Объявили посадку, Маша ушла. С.С. поехал домой, оглушенный рассказом. Не утешил, не согрел, а добавил боли от собственного бессилия. Маша приехала домой, сходила к врачу, слава Богу, ничего плохого не нашли, стала жить с тем, что в ней произошло, ничего другого у нее внутри не было, все исчезло бесследно. С.С. она не звонила, он тоже не звонил, через три недели ее стало тошнить, она пошла к гинекологу, оказалась беременной, сделала аборт, было больно, но не так, как на яхте, чаще стала пить, становилось легче, порновидео с ее участием крутилось в голове постоянно, иногда, когда она перебирала вина, видео начинало проявляться, но только без звука. Нынешняя жизнь отделилась от той милой и безмятежной. Надо с этим как-то жить, и вот и жила с этим Маша. А С.С. Ну что с него возьмешь, не герой.
Он хотел
быть собакой,
лежащей в метро
так устал от неопределенности в своих отношениях с Машей, что решил развязать все узлы этого мрака. Посещение психоаналитика дало кое-какую информацию, главное, что понял С.С., — не надо мучить себя сознанием, что он мешает Маше строить жизнь, ворует ее бесценное время на ожидание непонятно чего. Специалист по промыванию мозгов четко сказал, что решение Маши быть около него свободное и никаких угрызений совести он испытывать не должен, это ее выбор, и плакать тут не о чем. Если вы, сказал доктор С.С., не готовы бросить ее, то и не надо, если готовы, то способ номер два говорит, что надо заменить Машу на Глашу (пусть хуже, не так там гладко, но все-таки энергия будет направлена в другую сторону). Хочешь позвонить Маше, звони Глаше, простая, но очень работающая схема. С.С. стал практически реализовывать советы доктора. Глаша появилась в лице инспектора энергосбыта, которая ранним утром пришла снять показания с электроприборов С.С. и в конце составления отчета измерений сняла показания со всех точек тела С.С., измерив его потенцию с полной отдачей и ответственностью. Экспромт был чудесным, жены дома не было, инспектор, женщина средних лет (бывшая бюджетница, перешедшая в энергетику), была довольна зарплатой и возможностью не тратить целый день в детском саду на муниципальных детей, а искать в течение дня приключения в домах энергопользователей, отдавая им энергию по повышенным тарифам. Легкая проституция на рабочем месте — чем не совпадение личного с интересами корпорации. Новые поклонники часто путали показания своих электроприборов для новых контактов с Глашей и сброса избыточного напряжения. С.С., как человек организованный, перевел Глашу на хозрасчет, решительно повысил свой тариф, и Глаша, постепенно понимая экономическую целесообразность, перестала давать мелким акционерам своей фирмы и полностью отдалась владельцу блокирующего пакета. Две недели С.С., увлеченный новым приобретением, путался с ней, развлекая себя и замещая немудреной любовью свою замороченную, зудящую в голове страсть, тяжелую, как чемодан без ручки, — бросить жалко, а нести невыносимо. Чемодан заменили барсеткой. С.С. никогда не любил ничего носить в руках, а тем более барсетки — этот вид кожгалантереи вызывал у него недоумение, смешанное с отвращением. Люди, несущие толстенькую сумочку под мышкой или в руках, — это было выше его понимания. С.С. все носил в карманах — ключи, деньги, документы. Две недели прошли, Глаша надоела и перешла опять на вольные хлеба. С.С. понял, что психоаналитик был прав, но частично: схема работала, но не до конца. Лежать с девушкой, замещающей любовницу, и при этом для воодушевления представлять ее Машей — это не замещение, это маразм. Ну ладно — с женой представлять другую, это классика, но представлять девушку, которую любишь, в постели с временной пломбой в здоровом зубе — это очень продвинутое издевательство над собой. Так грустно размышлял С.С., лежа на супружеском ложе без сна, прокручивая свое кино — один и тот же фильм под названием «У самовара я и моя Маша». Фильм был старый, затертый, с царапинами и трещинами, как старое, затертое до основания портмоне, в котором, ты знаешь, нет ничего, кроме забытых использованных трамвайных билетов, но ты ищешь там пятачок, чтобы доехать до счастливой станции, ты думаешь, пятачок завалился за подкладку старого бумажника, нет его там, давно нет, да и станции уже нет — только старое портмоне, где раньше звенели новенькие пятаки. Утро не принесло облегчения, кино крутилось не переставая. С.С. решил не оставаться один, уехал в город, в солнечную осень, которой не помнил в Москве сто лет. Октябрь, солнце, люди еще сидят в открытых кафе, потепление климата чуть изменило людей — больше улыбок, больше компромиссов. С.С. шел на встречу с партнером, который уезжал и должен был отдать долг. Денег было немного, но повод был приятным. Раньше С.С. радовался, получив нечаянные деньги, а теперь нет — отравленный Амуром, он понимал, что деньги хорошо, а личное счастье лучше. Бездарно проиграв деньги, не получив даже капли адреналина, он услышал звонок от друга задушевного, желавшего выпить с ним прямо сейчас, он тоже с утра думал о нем, все совпало. Встреча была через час, и С.С. пошел пешком со Смоленской на Тверскую — расстояние по схеме метро значительное, но он знал выверенные с годами маршруты, и через двадцать минут уже сидел в незамысловатом ресторанчике с французским названием и азербайджанской кухней — вкусной и здоровой. В ресторане, слава Богу, никого не было — только официанты, сидевшие на самых козырных местах и скучающие без клиентов. Новая московская мода недавних лет не платить зарплату официантам изменила эту среду, как потопаешь — так и полопаешь. Многие топали неплохо и собирали приличные деньги. Люди с рожами, на которых было написано оскорбление необходимостью прислуживать другим, особенно с бывшим высшим образованием, отбракованы жизнью безжалостно. Но гримаса советского сервиса еще встречается в лице наших соотечественников на просторах Америки и Израиля, когда с лицом оскорбленным и печалью в глазах к вам подходит девушка из Одессы или Череповца с филологическим образованием Киевского университета и с дерзкой наглостью сквозь зубы цедит вам гадости, как будто вы виноваты в нарушении мирового порядка и являетесь причиной ее целлюлита и личного несчастья, ей хочется плюнуть вам в рожу или в суп. Здесь таких персонажей не было. Мнимые бакинцы всегда хлопочут, как бабушка в выходной, когда приходят внуки, и, конечно, получают честно заработанные чаевые с благодарностью и поклонением. Еду принесли, приехал друг, выпили, стало чуть легче, посетовали друг другу на давление, на власть преступную и жадную, на безденежье, на то, что не прет в казино, скучно, а жить надо, а вот для чего? Большой вопрос. Этот вопрос всегда открыт, как двери казино. Граммов через пятьсот большой вопрос ушел на свою вечную полку, и тихая беседа двух немолодых людей пошла в иное русло. Нечего читать, сказали в один голос два человека, для которых книги с малых лет были больше, чем занятие для ума. Странное время: тысячи названий лежат в многочисленных магазинах, просторных, светлых, многокилометровые полки манят блеском полиграфии и шелухой внутри. Читать, стало быть, нечего, смотреть тоже нечего, а что делать — многолетняя привычка упиваться словом осталась, а читать нечего, вот и приходится упиваться да брюзжать на испытание временем. Все равно встреча была сладкой и давала ощущение, что не все потеряно, что пока мы живы и есть силы сидеть за столом, говорить о всякой белиберде, находить отзвук своим мыслям хотя бы в глазах одного человека, ты не так катастрофически одинок, даже при наличии семьи, детей, внуков и прочих. Мрачные мысли ночи слегка развеялись под парами алкоголя и добрых слов друга. С.С. знал, что это временно, что придет ночь — и пауки смятения и отчаяния будут ползать в мозгах до утра, потом спрячутся на время. С.С. вспомнил, что часто наблюдал за пауком-скорпионом, жившим в его доме в стеклянном гробу с ландшафтным дизайном от зоомагазина, с водой и прочими удобствами в виде камней, прудика в каменной чашке, кондиционером. Там было красиво, чисто, но пауку, видимо, было так плохо, что он сутками висел вниз головой на верхней крышке своего дома-тюрьмы, и даже когда раз в две недели ему привозили двух тараканов, он не радовался, даже не смотрел на них. Однажды летом он прогрыз сетку старого террариума и сбежал, С.С. не ловил его, все всполошились, он спрятался где-то, приезжал специалист, искал его, приманивал водой, не нашел, сказал, что может укусить, но не смертельно, дал инструкции, как его ловить, и уехал, потом уборщица нашла его под креслом. С.С. накрыл его банкой, перенес в стеклянную тюрьму, террариум поменяли на более крупный, но паук не заметил перемен, опять висит на потолке своей тюрьмы, своей VIP-зоны и пытается прогрызть выход туда, где его нет. Еще триста граммов превратили С.С. в паука из стеклянного рая, где есть все, но нет мотива опуститься на землю. Перевернутая жизнь человека-паука — вот состояние, которое определил, анализируя себя, С.С. К столь грустному выводу С.С. пришел уже сидящий один за столом. Друга увезла на дачу жена, чтобы он не проиграл домашние деньги и не влез на какую-нибудь мерзкую бабу, осквернив при этом их высокие отношения. Закончив с выпивкой и самоидентификацией себя как паука, С.С. понял, что помогать людям в роли Бэтмена он не будет, а вот позвонить Маше захотелось так, что, если бы ему сказали отрубить руку, он бы согласился. Так ему показалось. Если бы реально подошел повар из кухни и показал топор, видимо, это отрезвило бы С.С., но повар в это время пил чай с земляком из Баку, и они плакали, вспоминая благословенные дни на набережной и проклинали Горбачева и всех его родственников до седьмого колена. С.С. набрал это семизначное заклинание и стал ждать с замиранием сердца. Ждал он недолго, часа два, трубку никто не брал. С.С. слегка озверел, позвонил Маше домой с помощью смышленого официанта, который под суфлерский текст С.С. выяснил, что Маша на дне рождения подруги. Эта бесценная информация была получена у мамы с трудом, так как она не понимала, почему друг Дима из Москвы говорит с жестким кавказским акцентом и утверждает, что работает в Ленинской библиотеке. Телефон подруги мама не дала, и еще час С.С. упражнялся набором ее номера. Как всегда, пьяное воображение рисовало картины оргий с участием людей, ****ей и лошадей. Три часа этого видео могло убить слух и зрение любого количества любителей жесткого порно, но С.С. был стойким и все вытерпел. Уже не веря, что контакт будет, он услышал в ответ Машин голос и стал орать на нее так, что все окрестные собаки и прохожие отбежали от него на значительное расстояние. Через пятнадцать минут первого залпа Маша вставила свои пять копеек и сказала, что забыла телефон на работе, а вот теперь заехала и, увидев его звонки, перезванивает. С.С., конечно, не поверил и пересказал ей свое порновидео в тридцатиминутном формате с новыми откровенными сценами, которые пришли ему в голову. Он орал так, что зубы и рот одеревенели, но он орал и орал не переставая. Прошел час мирных переговоров, и война была рядом. Маша не останавливала его, он сказал ей все, что он думает не только о ней, но и о ее маме, бабушке, прабабушке и даже дедушке, которого она никогда не видела, а это уже было хамство. «Не трогай дедушку», — сказала Маша. С.С. оставил дедушку в покое и сказал Маше, что он проклинает день и час их встречи, все, что у них было, все дни без исключения, что она его враг, убивает его медленно, как эсэсовская сучка, мучает его и ни минуты светлой, секунды у них не было, что он виноват перед женой за все то, что было у них, и что ничего хорошего у них не было, только беды, несчастья, неприятности, горе, болезни, мор и голод. Больше придумать клятв и заклинаний он не смог и замолчал. На той стороне тоже молчали. С.С., как интеллигентный человек, предложил возразить ему по существу. Маша молчала, С.С. настойчиво, с легким давлением остатков ненормативной лексики подтолкнул ее к процессу переговоров. Маша начала свое выступление с беседы двухнедельной давности, когда С.С., пьяный после двухдневной поездки в пансионат, позвонил и заявил, что нашел себе новую женщину, которую он любит, она без претензий, ей не надо ребенка, постоянного внимания, ему с ней хорошо и он счастлив. С.С. помнил свой пьяный бред, хотел уколоть побольнее, видимо, удалось, так как две недели телефон молчал. С.С. услышал, что он не дотерпел один день, завтра бы она ему позвонила, но предполагала, что он скажет, что ему хорошо и нечего звонить занятым людям со всякой херней. Но С.С., как всегда, не учел всего, и вот теперь он опять поливает ее дерьмом ни за что. Ей жаль, что все годы ему было так плохо с ней, что он захаркивает все, чем она жила все эти годы, что это единственное, что у нее остается от их любви — ни ребенка, ни общего дома, ничего, только память о светлом времени, и вот теперь и этого нет. С.С. не мог говорить, устал, всего наехал пару раз, что она сама виновата, не хочет принимать во внимание обстоятельства непреодолимой силы, его нежелание идти на радикальные меры в их отношениях, это только его чрезвычайная ответственность, а не эгоизм. Это уже была старая песня, разговор исчерпал свою драматургию, и они попрощались. Через пять минут С.С. сам набрал номер, спросил, можно ли все повернуть назад, исправить, Маша твердо сказала «нет». С.С. обозвал ее сукой и тварью, она выключила телефон, сказав, что ей завтра на работу, а его пьяный бред достал ее. Последнее, что прохрипел С.С., — что он завтра приедет, убьет эту суку. С.С. ехал домой в такси и набирал Машин номер, он молчал и отвечал металлическим голосом, что абонент недоступен. Странно, но он совершенно явственно представлял себе, что это чистая правда, раньше он никогда этого не чувствовал, но сейчас, видя реакцию Маши на его злые и жестокие слова, он пожалел, что она как-то сумела возвести стену, через которую он не может пробиться. Это мучило и злило его, доводило до исступления, он неохотно, но рационально понимал, что прежней власти над ней у него нет, любви уже той нет, но злость на то, что его бросают, отодвигают, переступают через него, была нестерпима, он мучил, истязал ее словами и своими делами, не щадил ее и думал, что так будет всегда. Нет, ей удалось что-то сделать. Боже мой, неизвестно какой ценой эта маленькая, хрупкая, не изощренная в битвах между людьми женщина, мужественно и ценой невероятных усилий нашла в себе силы. С.С. было невозможно признать это. Он приехал домой опустошенный и яростный. Молчал, жена спрашивала его, он отвечал невпопад, не слушал, что с английским у дочери и почему не звонит мама. Сидел в кухне пьяный, злой, понимающий, что делает все не так, гордился двухнедельным мужеством, когда были силы не звонить, и вот на# тебе — срыв и гора дури, завалившая его с головой. Что делать, он не знал, спать не мог, решил ограничить контакт со своим абонентом — телефон был зарегистрирован на его имя, он решил отключить его и тем самым не давать своим эмоциям выхода бесконтрольно. Мера слабенькая, но утешение кое-какое было дано, сна не было, рядом безмятежно спала жена, которая даже не представляла себе, какие бури ходили рядом. Он представил себе, как будит ее и говорит, что уходит, что любит другую, как ее раньше, без ума, без разума, любит то, что любить не должен, и в ответ слышит, что дочь не переживет, что она не сможет жить одна, отвыкла быть одна, принимать решения и т.д. Отвергая этот сценарий, он задумался о себе: а есть ему место среди всех тех, за кого он в ответе, кто ответит, как быть ему, как жить дальше, кого обидеть не так больно, кого выбрать и как с этим жить. Утро не приходило, ночь душила, было страшно, принять какое-то решение было равнозначно приговору. Кто должен погибнуть, кто судья, где в этой жизни справедливость? Страшно. На грани сна и бессонницы он увидел картинку: в метро на конечной станции на краю платформы лежала огромная собака, бесхозная по виду, она лежала раскинувшись и спала под грохот поездов и шаркающих ног и тележек. Все обходили ее, — кто-то со страхом, кто-то с осторожностью, боясь наступить на нее, задеть. Никто из прохожих не знал, почему она здесь, ее прошлое, ее будущее, она спала спокойно и безмятежно, она сделала свой выбор, она что-то оставила в прошлой жизни: хозяина, удобную подстилку и полную чашку костей. Она оставила своих детей, росших уже в других домах, она выбрала свое место, она выбрала свою судьбу на платформе, где проносятся поезда с людьми, которые не могут остановиться, она была прекрасна в своем величественном спокойствии, у нее, возможно, нет будущего, но настоящее было удивительным. С.С. заснул, картина исчезла, он тоже хотел быть собакой, спящей на краю платформы.


Рецензии
Молодец! Хороший рассказ!

Владислав Янович Дворжак   28.01.2012 00:46     Заявить о нарушении правил

На это произведение написаны 3 рецензии, здесь отображается последняя, остальные - в полном списке.
Разделы: авторы / произведения / рецензии / поиск / вход для авторов / регистрация / о сервере     Ресурсы: Стихи.ру / Проза.ру