Глава 3
Они плыли в лодке по озеру, затем через канал выныривали в следующее, и так тянулись часы, плотные в мире островного безмолвия, будто на картине Нестерова сказала она, он кивнул, вот и Большой Валдай, Большой Перт, березы, ивы, осины, красные мельтешащие точки рябины, призадумавшаяся ольха у большого серого камня, можжевельник, под которым пляшут незаметные вороника и морошка. А среди родных соловецкой земле корней, породивших знакомые местному небу дерева, вдруг вросший от рукотворных усилий кедр, призывающий своими орешками белок, мощные иноземки лиственницы, модница черемуха. Вот высокие валунные стены по берегам, и выход в озеро Красное, и снова они говорят, отделенные от утихнувших среди величественной тишины туристов, словно вдруг уменьшившихся в сферах своих самомнений, вернее, Карсавин спрашивает, а она отвечает, пока не вырисовывается на приближающейся горе на самой ее вершине белый храм – среди пышного золотоволосого леса осени, и рыжих, и охряных, и коричневых сливающихся в отдалении крон. И едва видны вросшие в ил полузатопленные пни – будто надгробные плиты природы, уходящей под серовато-хрустальную гладь, – перегородила внезапная плотина извечный ход вод, и разлилось озеро, в котором так и осталась память о некогда здесь возросших деревьях. А потом мерное движение в гору, к силуэту церкви…
И снова она в ответ говорит Петру: Христос себя никому не навязывал. Он предлагал жертву. Жертвуют и мусульмане, они готовы отдать свою жизнь за своего Бога, почему же мне ближе мученики за Христа, а не за Аллаха?
Он пытается сформулировать ответ, глядя вниз, на внезапно проваливающуюся поверхность горы, вернее, отчаянно и резко выскользающую из-под ног крутым обрывом – чтобы вынырнуть взглядом уже внизу, вырвавшись из моря разноцветных верхушек деревьев, и увидеть на горизонте узкую черту морского побережья. Сюда сбрасывали тела заключенных после пыток, многие еще были живы, и вот так погибали, летя вниз и разбиваясь о стволы и камни – доносится до Петра рассказ экскурсовода…
– Мученики за Христа отдают свою жизнь, но не отбирают чужие. Мусульманские мученики тоже отдают свои, но взамен берут чужие.
В этом принципиальная разница между Христом и всеми остальными тенями Бога. Христос – отдает, остальные – берут.
Но выбор за нами и здесь, где кровь вопиет из каждого фрагмента почвы, из камней, деревьев и тяжелой серой воды – здесь только и можно понять, чем человек платит за настоящий выбор.
Но это и есть свобода – уничтожение рамок, границ, необходимости. Только непроходимый идиот вроде Ильича мог назвать свободу осознанной необходимостью. Свобода есть конец необходимости, она начинается с радости безграничного осуществления своего выбора и не заканчивается, поскольку не имеет границ ни внутри, ни вовне себя.
Ландшафт соразмерен человеку, человек соразмерен Богу, ландшафт соразмерен Богу. Но ландшафт сохраняет свое с Господом тождество и несет свое задание с честью, человек же соразмерен ландшафту, если он соразмерен свободе. Тогда в радостном взаимодействии осуществляется миссия человека на земле – очеловечить землю и ее облик, и вернуть земле человеческую устремленность в небо, взяв взамен верность земли Богу. Там, где ландшафт соседствует с небом, там человек торжествует, а значит, торжествует и его Создатель. Там же, где человек ландшафт использует или разрушает, там гибнет и он сам, и Создатель оплакивает гибель своих творений. Там уже нет свободы, но лишь одна необходимость.
Она отвечает ему, будто продолжает его собственную мысль, придав ей устойчивость человеческих имен: по этой земле ступали и мученик отец Павел Флоренский, и мученик Владыка Петр Зверев, и они освобождали землю и спасали ее от крови невинно убиенных своей праведной кровью. Но по этой же земле ходили и ходят палачи и их потомки, безразличные, любопытствующие, самоуверенные, такие как я, такие как я, – отвечает Карсавин, как эти шумные пошлые туристы и нагловатый их экскурсовод, разбавляющий жуткие рассказы о бесчинствах охранников солеными шутками и тупыми туристскими анекдотами.
...
Когда-то в аспирантуре он изучал дела Бабеля и Флоренского, естественно, в ксерокопиях, многое было недоступно и затем уже в Нью-Йорке, в Колумбийском он прочитал показания и Бабеля, и тех, кто доносил на о. Павла. Почему-то ему даже стало жалко этих растерянных сломавшихся людей. Правда, Бабель немного удивил: вначале оговорил, но затем нашел в себе силы отказаться от своих слов. Но вот что странно, на фоне ученых, юристов, писателей вдруг совершенно по-новому начал он воспринимать образ русского духовенства: тех сотен и сотен батюшек, полуграмотных дьяконов и крестьян, которые даже под угрозами пыток отказывались клеветать на других и оговаривать себя. Им-то что или кто силу давал? И здесь, на соловецкой земле эти мысли вновь вернулись к Петру Петровичу. Рассказавшая ему о Владыке Петре попутчица и соседка в гостинице как будто натолкнула его на новый путь: рассматривать судьбу и вес человеческого существования в неразрывной связи с его смертью и силой исповедания. Этим людям, мученикам и жертвам, было что исповедовать. Но что могли противопоставить машине подавления те же Бабель или Мейерхольд. Стиль, художественные приемы, новаторство в области формы и чувство языка или теорию пластики человеческого тела? Но вот тело режиссера, испуганное и измученное тело отказалось повиноваться силе его духа и разума, вырвалось из-под контроля совести и не потому, что совести не было, а потому, что боль оказалась сильнее гипотетического наказания в будущем, которое одно только и заставляет совесть по-настоящему сопротивляться и боли жизни и небытию смерти.
...
Грудь болела все сильнее, будто пыталась вырваться из плена изнемогшего тела, чтобы вздохнуть перед смертью чистый воздух. Здесь же? в бараке грудь его была стеснена и болела не оттого, что ее сдавливала снаружи тяжесть прерывистых чужих дыханий? а потому, что и сердце, и легкие внутри ее давно расшатанной клети уже отказывались работать.
Сколько можно жить для будущего? терять, отчаиваться, ничего не сделать до конца, ничего не завершить так, чтобы по его следу смог пройти другой? Игра в прятки с миром и Богом7 Зачем это нужно? Зачем Бог посылает ему такое испытание? Если его гордыня может быть усмтрена таким образом, то зачем ему вообще был дан разум и это страшное губительное умение видеть и рассчитывать вперед?
И вот теперь приходит конец, и никто никогда не сумеют разгадать его прозрений и догадок, потому что нет учеников, нет архивов, да и сам он вскоре будет таким архивом человеческой тщеты, исследуемым далеким безразличным Богом. Его тело сбросят в накануне выкопанную яму и здесь оно сохранится идеально, но не оттого, что его обладатель был свят, просто вечная мерзлота вморозит бездушную плоть в камни и корни травы и деревьев, и никакого метапсихоза, никакого переселения. Труп и все.
Тот, кто дышал, страдал, надеялся, любил, станет частью скованной холодом земли и если у Земли есть будущее, хотя на несколько миллионов лет, то ее безымянным насельникам надеяться не на что – разве что на будущие раскопки и эксперименты с их костями.
И грудь болит и разрывается именно из-за этого жуткого непонимания и полной глухоты вселенной. Зачем он жил, молился, давал детям жизнь7 Зачем он любил и дружил. Зачем он написал так много ненужных книг, если ни одна из низ, и даже не то, чтобы ни одна, но и ни одна глава, фраза, буква не встанет в его защиту и не попросит у Господа смягчения его участи.
А на материке дети, жена, книги, возможность работать и приносить пользу.
Но кому нужна его польза? червям или охранникам, новым винтикам вечного механизма сатаны? И почему рядом с ним так много хороших людей, но нет хотя бы одного, с кем он мог бы перед смертью поговорить откровенно?
Может, его отчаянные мысли и есть разговор с Богом, может, Бог расчистил вокруг него место, чтобы самому оказаться рядом, в душном прокисшем воздухе барака? среди таких же обреченных медленно умирающих людей?
Отец Павел услышал, как закричала, перечеркивая небо над бараком, чайка, как гулко и плотно ударил в близкий берег тяжелый сердитый вал, как всхлипнул во сне мальчишка с Кубани, арестованный как член семьи кулака, а перед арестом ставший свидетелем расстрела отца и старших братьев, и потом вдруг легкое теплое дуновение коснулось его мокрого лба и в глазах вначале защипало, а затем они широко раскрылись и он увидел как отступает ненавистный бурый свод серое небо вдруг розовеет и подступает к самому лицу, будто он сам уже на небе, и дышится легко и радостно, как в юные годы, когда казалось, что впереди красивая тонкая жизнь, и ему почему-то хочется улыбаться, хотя завтра их опять погонят таскать камни для дамбы, и кто-то не выдержит, а потом Секир-гора и летящий к ее подножью истерзанный труп.
Но почему-то это страшное утро завтрашнего дня более не пугало отца Павла, потому что теперь перед ним открывалось совсем другое время: время вечного полдня и яркого солнца перед счастливыми глазами.
И грудь больше не болела, а расширялась, захватывая все новое и новое небо и горний бесконечно свежий воздух, и когда утром его тело несли на склад, где уже скопилась недельная норма странных объектов с бирками на ногах, над ним висела чайка, срезая острым углом повороты, и лицо его было свободным и радостным, так что врач с трудом мог узнать в этом счастливом красивом человеке измученного и больного священника, известного ему по многим, прочитанным в светлые студенческие дореволюционные годы книгам.
